Перерождение в раба (Новелла) Том 1 Глава 7 Когда приходит зима

Три месяца спустя.

Когда Энель оказался в этом новом для себя мире, лето стояло в самом разгаре, удушающее и знойное. Теперь же небо осыпалось снежинками, и земля украсилась тонким белым покровом — зима, холодная и беспощадная, наконец вступила в свои права.

Сначала, будучи в неведении относительно суровости местных зим, Энель с нетерпением ожидал появления первых снежинок. Он представлял их как лёгких, почти сказочных вестников нового времени года.

Однако, когда снег действительно пошёл, все его романтические ожидания развеялись без следа. Мороз, пробирающий до самых костей, и ветер, пронизывающий насквозь, обрушились на него внезапно. Только тогда он осознал всю тщетность своих представлений, далёких от суровой действительности.

Из-за тяжёлых погодных условий работа рабов на руднике стала куда сложнее. Главная трудность заключалась даже не в изнеможении, а в пронизывающем холоде: выданная одежда явно не обеспечивала адекватного тепла. Скорее, она создавала лишь видимость защиты, нежели реально спасала от стужи.

К счастью, в камере Энеля обитало целых девять рабов, каждый из которых был готов в любой момент поделиться частью своей одежды.

От таких своевременных «пожертвований» Энель, конечно же, не отказался. Ему не пришлось долго страдать от холода — с поддержкой сокамерников он быстро нашёл выход.

Фалько и Ник последовали примеру своего неформального лидера. Увидев действия Энеля, они даже не стали притворяться сомневающимися. Оба раба выбрали себе «жертв» и безмолвно забрали у них большую часть их тёплой одежды. Эти жестокие поступки позволили им обрести дополнительную ткань, благодаря которой они наконец почувствовали необходимое тепло.

После того как трое наиболее сильных рабов, прибегнув к откровенному грабежу, обеспечили себя теплом, их жертвы начали откровенно страдать от холода. У одних дрожали руки, у других губы приобрели синюшный оттенок, тела сотрясались от озноба. Но никому до этого не было никакого дела. В этом суровом мире чужие невзгоды никого не волновали.

«С того момента, как я переродился, минуло уже более шести месяцев. Полгода, наполненных грязью, болью и изнурительным трудом. И, кажется, по местным меркам мне исполнилось пятнадцать лет!

Время неумолимо ускользает, как вода сквозь пальцы. Порой мне кажется, что я растрачиваю его попусту, растворяясь в рабской повседневности, подобно древним камням, истертым течением реки…

Из своих воспоминаний я знаю, что моё тело родилось зимой. Точную дату назвать не могу — на моей прежней родине дни рождения никогда не отмечали. Считалось, что такие вещи бессмысленны, ведь мир слишком жесток, и нет гарантии, что человек доживёт до следующего года.

Однако, у нас существовала своя, удивительно простая и в то же время глубокая традиция. Возраст определялся по естественным природным циклам.

Например, в моём случае всё выглядело предельно просто: я родился зимой — следовательно, с выпадением первого снега можно было считать, что я стал на год старше. Если ребёнок появлялся на свет осенью — его возраст отсчитывался по первым опавшим листьям.

Логика была ясна и понятна: мы — часть природы, и она сама напоминала нам о течении времени. Мне всегда казалось, что в этом есть некая правильность.

Человек никогда не узнает точного дня, и потому сам момент становился особенным, ведь он мог проснуться однажды утром и обнаружить, что мир изменился — и вместе с первым снегом его жизнь сделала новый виток.

Именно это и произошло сегодня. Мой взгляд зацепился за медленно падающие с серого неба снежинки, и я внезапно осознал — по старинной традиции сегодня мой день рождения!

Какое совпадение. В прошлой жизни я никогда не отмечал этот день и даже не задумывался, почему. Возможно, причина в том, что праздники и скопления людей всегда были мне чужды. А может, я просто не видел в этом никакого смысла. Но сейчас, на фоне всего, что со мной случилось, это открытие неожиданно сильно потрясло мой разум и чувства.

Время летит незаметно… Недавно я заставал себя за мыслью, что за эти шесть месяцев почти смирился с рабским трудом, который ежедневно ломает не только тело, но и душу.

Это, пожалуй, пугает больше всего, ведь я отчётливо ощущаю, как это место всё глубже затягивает меня, как оно медленно поглощает мою личность, вымывая из меня всё то, что делало меня человеком. Теперь я понимаю, почему старые рабы всегда выглядят такими подавленными и безжизненными: они давно перестали бороться. Они приняли свою судьбу.

Энель издал тяжёлый выдох и закрыл глаза, пытаясь изгнать из сознания гнетущие мысли. Несколько секунд он простоял неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию и отдалённому вою ветра. Затем, широко распахнув глаза, он глубоко вдохнул свежий зимний воздух и медленно поднял взгляд к небу.

Едва он это сделал, как на лицо юного раба мягко опустились прохладные снежинки. Их невесомые прикосновения таяли на коже, пробуждая почти забытое чувство спокойствия и умиротворения, которого он не испытывал так давно.

Низкие, тяжёлые серые тучи затянули весь горизонт. Периодически сквозь плотную снежную завесу пробивалось яркое сияние двух солнц, освещая мир призрачным, холодным светом, что придавало пейзажу ещё большую мёртвенность.

Лунного спутника планеты было совершенно не видно. Плотные облака скрывали гигантское небесное тело, которое обычно занимало треть всего небосвода, словно неподвижный каменный монолит, вечно нависающий над миром и готовый в любой момент обрушиться, всё уничтожив.

Энель давно привык к его постоянному, угнетающему присутствию, и теперь, когда этот массивная тень исчезла за снежной пеленой, он ощутил странную пустоту, будто лишился чего-то привычного и незыблемого.

Наблюдая за всем этим, мысли начали приходить сами собой — одна за другой, непрерывным потоком. Энель не старался их остановить. Он просто стоял не двигаясь, устремив взгляд в серое, затянутое небо.

«Даже глядя на небеса в ясный день, я уже не чувствую прежнего восторга — они стали для меня обыденностью. Люди слишком быстро ко всему привыкают.

С одной стороны, это хорошо — развивается стойкость, но с другой — это очень плохо, поскольку я начинаю чувствовать, что сам постепенно принимаю эту рабскую жизнь, впитывая её почти без сопротивления.

Этого никак нельзя допустить, ведь одна только мысль о том, что я навечно застряну здесь, в этом проклятом месте, вызывает у меня панику и ледяные мурашки.

К счастью, за это время в медитации наконец произошёл долгожданный прорыв — благодаря ему я начал ощущать странную и непонятную энергию, которую, насколько мне известно, в этом мире называют маной.

Как только это случилось, энергия сама собой начала понемногу стекаться к моему телу, концентрируясь в области живота. Я не знаю, что это значит и нахожусь ли я на верном пути, но одно я могу сказать точно — теперь, когда я увидел хоть какой-то прогресс, я определённо не остановлюсь на полпути и продолжу заниматься этим, чего бы мне это ни стоило».

Медитацией Энель обычно занимался перед сном или в редкие свободные моменты — всё остальное время уходило на изнурительный труд в руднике или не менее тяжёлые физические тренировки.

Однако был ещё один немаловажный фактор: он не мог медитировать более одного часа в сутки. По истечении этого времени мана как будто отказывалась проникать в его тело. Оно словно насыщалось до краёв, как желудок после обильной трапезы, и не принимало больше ни единой капли.

Если, несмотря ни на что, продолжать медитацию, можно столкнуться с отторжением маны — процессом крайне болезненным и опасным. Энель уже сталкивался с этим, когда впервые впустил чужеродную энергию в своё тело, и повторять тот опыт ему не хотелось.

Поэтому, едва мана начинала вести себя нестабильно и переставала свободно проникать в тело, он немедленно прекращал культивацию — не желая испытывать на себе тяжёлые последствия.

Также стоит упомянуть о недавних событиях, произошедших в рабской клетке, где проживал Энель. В этой тюрьме скончалось сразу два пожилых раба. Их тела обнаружили утром — иссохшие, окоченевшие от холода, с пустыми глазами, в которых давно не осталось ни капли жизни.

Причиной их смерти, естественно, стали Ник и Фалько. Они без колебаний ежедневно отнимали у них почти всю еду. Ещё до того, как они начали это делать, старики едва держались на ногах, а после столь жестокой диеты, совмещённой с каторжным трудом на руднике, их измождённые тела не выдержали и отправились в мир иной. При этом у этих стариков отобрали как минимум половину тёплой одежды, что наверняка тоже сыграло свою роль.

Шума из-за этого непредвиденного инцидента, на удивление, никто не поднимал — старики и вправду уже были в преклонном возрасте, так что никому до них не было никакого дела.

Охрана даже не стала интересоваться, что именно произошло. Они просто пришли, молча забрали их тела и исчезли. Для надзирателей смерть пары дряхлых рабов была обыденностью. Даже если кто-то из них и догадывался, что тут дело нечисто, проще было сделать вид, что ничего не случилось. Так и забот меньше, и отчётов писать не придётся.

Наблюдая за тем, как стражники небрежно уносят трупы стариков, Энель неожиданно для самого себя погрузился в глубокие размышления.

«В моём случае тело выдержало недоедание только потому, что было молодым… Хотя и это под вопросом. Я всё же склоняюсь к мысли, что прежний хозяин этого тела тоже погиб от голода. Иначе как мне удалось занять его место?

Должно быть, он действительно умер в тот день — и сразу после этого моя душа бесцеремонно заняла его тело. Если допустить, что душа — это своего рода энергия, тогда становится понятно, почему я не погиб сразу после воскрешения, несмотря на то, что оказался в мёртвом теле.

Возможно, моя душа каким-то образом подпитала это тело, дав ему второй шанс. Это всего лишь предположение, но в нём, кажется, что-то есть. В любом случае, вряд ли я узнаю правду в ближайшее время. Если вообще когда-нибудь узнаю...

Подразумевалось, что в ближайшие дни наша каморка примет новых рабов, что предназначались для замены тех, кто погиб. Теперь мы вынуждены исполнять дневную норму по добыче драгоценной руды вместо пожилых, и, по правде говоря, это крайне изнурительно.

В тот самый момент, когда Энель собирался отправиться на рудник, его окружили несколько стражников. Сначала он недоумевал, чего они добиваются, но, взглянув за их спины, всё стало предельно ясно.

Там он разглядел новых рабов — брата и сестру. Это Энель осознал почти мгновенно: идентичные золотистые локоны и поразительно похожие черты лица не оставляли никаких сомнений.

Возраст их, на вид, составлял около семнадцати лет. Их кожа была бледной, будто выгоревшей от долгих месяцев, проведённых вдали от солнечного света, а глаза излучали ярко-голубое сияние. В целом, назвать их красавцами было нельзя — скорее, их внешность была обычной, ничем не выделяющейся, легко теряющейся в толпе.

— Ты здесь главный? — дерзко поинтересовался один из стражников.

— Да, какие-то проблемы? — спокойно поинтересовался Энель.

— Это новоприбывшие рабы, которые заменят погибших. Сваливаем их на тебя, хе-хе.

— Хорошо, не вопрос, — медленно произнес Энель, сжав зубы.

В этот момент его настроение было крайне паршивым — эти охранники просто переложили на него свою работу. Как бы то ни было, Энель не мог игнорировать слова стражников. У него просто не было варианта, кроме как подчиниться и выполнить их просьбу.

Осознав всю ситуацию, Энель моментально взял себя в руки, холодно взглянул на новоприбывших рабов и немедленно начал объяснять им всё необходимое.

— Итак, запомните, что я сейчас скажу, ведь от этого напрямую зависят ваши жизни.

Произнеся это, Энель на мгновение замолчал, подбирая нужные слова.

— В шесть утра у нас подъем, к семи вы обязаны быть в шахте вместе со всеми остальными рабами. Если не успеете, последствия будут очень печальными, так что лучше не задерживайтесь. Всё остальное выясните позже, а сейчас — время работать!

Сказав это, Энель спокойно развернулся и неспешно двинулся к руднику. Брат и сестра, быстро переглянувшись, решили следовать за ним.

Добравшись до места, Энель весь день с удовлетворением наблюдал за трудом новоприбывших. При этом он, как лидер своей группы, работал как минимум в два, а то и в три раза меньше остальных рабов — это было его законное преимущество как вожака девяти рабов.

Видя, как сильно брат и сестра устали всего за пару часов работы, Энель невольно вспомнил свой первый день в шахте. Эти воспоминания неожиданно вызвали у него легкую, почти ностальгическую улыбку.

Когда выражение его лица изменилось с обычного на радостное, все рабы вокруг заметили эти редкие изменения, но каждый истолковал их по-своему.

Например, брат и сестра посчитали, что Энель издевается над ними, и мысленно проклинали его. Фалько, Ник и остальные же рабы, напротив, предположили, что он крайне зол. Такие выводы они сделали потому, что Энель редко проявлял положительные эмоции и большую часть времени выглядел невероятно мрачным.

В конце дня все рабы, как водится, устало побрели обратно в свои камеры. Как только брат и сестра пересекли порог их грязного жилища, Фалько и Ник тут же решили продемонстрировать новичкам, кто здесь главный. Энель, разумеется, не собирался встревать в чужие разборки, предпочитая спокойно сидеть в стороне и с ленивым интересом наблюдать за происходящим.

К его удивлению, новоприбывшие оказались не такими простыми, как показалось сначала — они вполне могли постоять за себя без посторонней помощи. Когда в камере разгорелась массовая потасовка, даже спустя полчаса яростного обмена ударами победитель так и не определился. Обе стороны вымотались до предела и без лишних слов прекратили бессмысленное противостояние.

Наблюдая за всем этим, Энель вдруг рассмеялся — почему-то происходящее показалось ему уморительно смешным. Его реакцию заметили все заключённые, но высказать свои мысли осмелились лишь брат и сестра, которые явно ещё не собирались признавать пятнадцатилетнего паренька своим лидером.

— И что тут, по-твоему, смешного?! — выкрикнули они в унисон, глядя на Энеля с откровенной злобой и враждебностью во взглядах.

Услышав это, Энель резко изменился в лице. В этой тюрьме он был авторитетом, и любые выпады со стороны низших рабов автоматически подрывали его положение. Осознав это, он без колебаний поднялся и молча направился к брату и сестре. Все, кто наблюдал за происходящим, прекрасно понимали: сейчас начнётся настоящее представление.