Переворот в жизни ~ Мне изменили и ложно обвинили, но теперь самая красивая девушка в школе приближается ко мне (LN) Том 3 Глава 2 Впоследствии

── 11 сентября. От лица Кондо (отца) ──

Даже по наступлении нового дня сон по-прежнему не приходил. Я получил сообщение от секретаря с требованием немедленно ознакомиться с новостями в интернете.

На всеобщее обозрение была выложена запись моего поведения накануне. Стало лишь делом времени, когда мою личность установят.

А шантаж Ай Итидзё держал меня в крепких тисках. Если бы я стал врагом ей — противник, гораздо более грозный, чем пресса, начал бы охоту за мной.

Я оказался в безвыходном положении. От судьбы, стремящейся к моему краху, мне не уйти.

— Не-е-ет... нет... этого не может быть... а-а-а!

Мой вопль разнёсся эхом по просторному дому. Скоро придётся расстаться и с ним. Жестокая реальность обнажила передо мной свои клыки.

Телефон зазвонил.

— Это номер господина Кондо? Простите за поздний звонок. Я Нанами из газеты «Никкё Симбун»...

Как они отыскали этот номер? Ужас охватил меня, и я бросил трубку. Телефон тут же зазвонил снова, с другого номера.

— Мне… конец.

Я выключил мобильный. Затем зазвонил стационарный. Я выдернул шнур из розетки. Я жаждал лишь одного — сбежать от этой беспощадной действительности.

Бегство. Я понимал, что все мои действия сводятся лишь к нему.

— Прекратите, молю. Не-е-ет... нет... не нужно... а-а-а!

Бессонная ночь продолжалась.

※

Наступило утро. Я не сомкнул глаз, дожидаясь рассвета. Сделать что-либо было уже невозможно. Осталось лишь отчаяние.

С восходом солнца, несомненно, появятся репортёры. Я осознавал, что необходимо спешно покинуть это место, но всепоглощающее чувство безнадёжности парализовало меня.

Пришло письмо от адвоката.

«Послушайте, господин Кондо. Ни слова лишнего, хорошо? Если вас о чём-то спросят — отделайтесь фразой, что не можете давать комментарии, пока идёт следствие».

Это сообщение лишь усилило мой страх. Я ясно осознал, что стал врагом общества. Всё происходящее вызывало у меня тошноту. Выход оставался один — бежать. Ещё один неверный шаг — и меня арестуют и отправят в тюрьму. А если компания потеряет контракт с городом… от одной этой мысли меня начало трясти.

Если такое случится, я потеряю всё. Репутацию, работу, деньги, семью — абсолютно всё…

Когда страх достиг своего пика, я с трудом поднялся с кровати. Нужно было действовать. Я вышел, чтобы открыть гараж. Мне предстояло скрыться в отеле и залечь на дно.

Я наконец принял решение. Но снаружи уже поджидали несколько журналистов.

Кровь застыла в моих жилах.

— Член совета Кондо! Уделите нам минуту! Это ваш голос на записи?

— Как вы собираетесь нести ответственность за содеянное?

— Правда ли, что вашего сына задержала полиция?

Я попытался прошмыгнуть мимо, но они тут же окружили меня.

— Пожалуйста, не убегайте! Вы обязаны дать объяснения своим избирателям!

— Если вы сбежите, можем ли мы считать это признанием вины?

— С такой аудиозаписью оправдания вроде «это секретарь сам всё сделал» не прокатит!

От страха мой язык едва мог двигаться. Я с трудом выдавил слова:

— Дело моего сына находится под следствием, и адвокат запретил мне что-либо говорить. Приношу извинения за причиненное беспокойство.

Но, конечно, такие слова не могли заставить их отступить. Их напор лишь усилился.

— Тогда что вы скажете насчёт подозрений в угрозах?

— Член городского совета угрожает гражданину — это ведь неслыханно, не так ли?

— Что насчёт вашей отставки?

Мой разум запаниковал, и с губ сорвалась какая-то нелепая фраза:

— Что касается тех высказываний, я рассуждал лишь гипотетически... Глубоко сожалею, что ввёл собеседника в заблуждение. Однако я стал членом совета, завоевав доверие граждан. Я хотел бы оправдать эту ответственность, исполняя свои служебные обязанности...

Заканчивая говорить, я уже знал, что совершил ошибку. Я мгновенно понял, что лишь подлил масла в огонь.

— То есть вы отрицаете намерение уйти в отставку?

— Называть это гипотетическими рассуждениями — абсурд, вам не кажется?

— Думаете, граждане примут такое объяснение?

Сделать больше ничего было нельзя. Я сорвался с места и бросился бежать.

— Пожалуйста, не убегайте!

Раздражение выплеснулось наружу, и я, не подумав, рявкнул:

— Заткнитесь!

Словно испугавшись, пресса на мгновение замолчала.

Я выгнал свой любимый автомобиль из гаража и умчался прочь, не разбирая дороги.

Что же со мной будет?

Припарковавшись на обочине, я проверил телефон — пришло сообщение. От местного отделения партии, в которой я состоял. «Немедленно поезжай».

Формулировки были вежливыми, но текст источал гнев.

Дрожа от страха перед крахом, я нажал на газ. Как всё это уладить? Неужели нет способа избежать гибели? Я представлял собой жалкое зрелище — рыдающий беглец.

※

— Ну и кадры мы отхватили! Как ни крути, а он — мелкий, продажный чинуша.

— Точно! Утренние новости будут только об этом и гудеть.

— Мы даже не писали сценарий с оправданиями, а он выдал нам именно ту реакцию, которую мы ожидали.

— Отлично, теперь растрезвоним об этом везде и выведем его на публичную пресс-конференцию с извинениями!

Ради такой крупной сенсации, первой за долгое время, все причастные объединились, забыв о конкуренции между каналами. Было очевидно: эту лавину уже ничто не остановит.

※

С трудом добравшись до отделения партии, я вошёл внутрь. Едва я переступил порог, меня без промедления проводили в кабинет главы отделения, словно я был задержанным.

Дыхание перехватило от крика, и я рухнул обратно на диван. Перед глазами всё поплыло, а время неумолимо приближало роковой час. До казни оставалось менее шестидесяти минут.

※

── Глазами главы отделения ──

Кондо бился в истерике, его рыдания сотрясали воздух. Наблюдая за его состоянием, я начал сомневаться, сможет ли он вообще перенести предстоящую пресс-конференцию. И тут зазвонил телефон.

Увидев на экране имя звонящего, я почувствовал, как всё внутри напряглось.

Ответил немедленно.

— Г-генеральный секретарь?.. Чем обязан такой чести?

На линии был один из столпов центрального аппарата. Человек, занимающий вторую позицию в правящей партии.

— Я по поводу депутата Кондо. Премьер-министр и наши спонсоры встревожены. Как-никак, это стало главной новостью дня. К счастью, репортажи пока не связывают его напрямую с партией — это единственное, что нас спасает. Однако, если этот шум продолжится... это может нанести урон и нашей репутации. Разберитесь с этим немедленно, под свою ответственность.

Голос звучал интеллигентно, но в то же время холодно и безжалостно. Я едва сдержался, чтобы не заплакать.

— Мы сделаем всё, как вы приказали. Зал для пресс-конференции уже забронирован, подготовка завершена. Но его психическое состояние крайне... Такими темпами мы не знаем, что он может выдать. Всё ли пройдёт гладко?

Генеральный секретарь, не меняя тона, холодно отрезал:

— Не имеет значения. В конечном итоге, это всего лишь один депутат, который вообразил себя всемогущим и потерял всякий контроль. Честно говоря, нам даже выгодно, если он разрыдается посреди выступления и станет посмешищем в интернете. Тогда многие поймут, что у него изначально не было качеств для народного избранника. Меня такой исход вполне устраивает. Даже если он сгоряча что-то и проболтается, уровень информации, которым обладает этот человек, в лучшем случае ограничен. Он ничего существенного не сможет сделать. Мы уже достигли договорённости с полицией. Как только конференция завершится — до того, как он успеет натворить ещё глупостей — исключите его из партии, отдайте под арест за шантаж и отправьте в камеру. Если мы сработаем максимально быстро, общественность должна понять нашу решительную позицию. Я слышал, в сети ходят слухи, будто депутата Кондо не арестуют, потому что он из «привилегированной элиты». Именно поэтому мы должны сделать ставку на скорость и эффектность нашей реакции.

— Хи-и...

Всё было слишком отлажено. По спине пробежал ледяной холодок.

— Обычно политиков, увязших в скандале, отправляют в больницу, но с человеком такого калибра надёжнее передать его полиции. И ещё, глава отделения. Вы выбрали ужасного кандидата. В зависимости от того, как всё пройдёт, вам, возможно, тоже придётся взять ответственность на себя. В таком случае, уж не обессудьте.

Это была негласная угроза: провалишься — следующего шанса не будет. Мои руки затряслись.

Разговор закончился, но я ещё долго не мог расслабить одеревеневшую спину.

Будущее Кондо было мрачным и беспросветным.

Мысль о том, что конец близится для этого обезумевшего человека, визжащего в соседней комнате, вызывала у меня жалкое чувство. Но права на ошибку не было. Этот клоун должен сплясать свою роль потешно, иначе завтрашний день не наступит и для меня.

※

── Глазами Кондо (отца) ──

Наконец пришло назначенное время. Отель, где был арендован зал для пресс-конференции, замер в ожидании. Там собрались от десятков до сотен представителей прессы.

Дрожа всем телом, я вышел на сцену, и вспышки камер ослепили меня. Я отшатнулся: столько объективов ещё никогда не смотрели на меня. Глаза репортёров горели жаждой — они хотели вытянуть из меня, человека, о котором все говорили, что-нибудь сенсационное. Они казались чудовищами, хищниками, напавшими на след добычи. Чувствуя надвигающийся смертный приговор, я не мог остановить дрожь.

Вот так и завершится моя жизнь. Как всё могло так обернуться? Пытаясь выслужиться перед влиятельными фигурами из центрального руководства, я запятнал себя всевозможными грязными делишками. В итоге я оказался у самого порога кресла мэра. Если бы всё шло своим чередом, в будущем я мог бы достичь ещё большего.

Сегодня меня уничтожат.

— Благодарю всех, кто смог собраться, несмотря на плотный график. Итак, мы начинаем пресс-конференцию с объяснениями касательно проступка члена городского совета Кондо.

Глава отделения, выполнявший роль модератора, уже начал мою казнь. Казалось, его совершенно не волновало, готов ли я морально.

— Что касается инцидента с участием моего сына и меня... я приношу свои искренние извинения за вызванное беспокойство.

Когда я поклонился, вспышки камер участились.

Из зала послышались откровенные перешёптывания: «Да не волнуемся мы», «Говори правду». Моё сердце уже было разбито. Я думал лишь о том, как бы скорее сбежать отсюда.

— Депутат! Правда ли, что ради сокрытия нападения, совершённого вашим сыном, вы угрожали школе и семье жертвы?

— Как вы собираетесь отвечать перед избирателями, которые отдали вам свои голоса?

— Осознаёте ли вы, что совершили прямое уголовное преступление?

Вопросы сыпались как из пулемёта. Это уже было откровенное издевательство.

— Касательно этого... поскольку идёт следствие, я хотел бы воздержаться от подробностей...

Я следовал заготовленному сценарию «вопрос-ответ», но это лишь подлило масла в огонь. Не успел я закончить, как в меня полетели гневные выкрики.

— Эта отмазка не прокатит!

— Прекратите считать обычных граждан за идиотов.

— Думаете, сможете вывернуться с такими записями?

— А что означало ваше утреннее «заткнись»?

Пошатываясь под градом обвинений, я чувствовал, как холодный пот стекает по моей спине. Эти люди еще вчера заискивающе кланялись мне в пояс.

— Я обязательно все расскажу, когда придет время.

Эти слова лишь подлили масла в огонь.

Репортеры повскакивали со своих мест, наседая на меня, словно голодные волки. Глава отделения, взявший на себя роль ведущего, рявкнул: «Всем успокоиться! Кондо-кун, ты обязан дать объяснения. Отвечай как следует». Я же говорил все строго по сценарию, который вы сами и сочинили! Черт, черт, черт. Ладно – будь что будет. Я все им расскажу.

— По этому вопросу… я действовал исключительно ради будущего моего сына, и… я не принимал прямого участия в насилии. Все сделал сам сын.

В этот момент вспышки фотокамер достигли своего апогея.

— Значит, не секретарь, а сам сын все сделал?

— Это, по сути, признание.

— Вот это номер.

Раздались даже смешки.

— Что касается подозрений в запугивании, то я был просто потрясен арестом сына и не хотел выражаться так резко. Я запаниковал, оговорился. Вот и все…

От напряжения и страха слезы сами потекли из глаз. Я не мог остановиться. Рыдал навзрыд.

— Назвать эту запись «оговоркой»…

— У него какой-то безумный взгляд, нет?

— Да он заплакал.

Голос отказывался мне повиноваться.

— Я так старался до сих по-о-о-о-р… И все равно, все равно… Да и вы, глава, тоже хороши! Всегда использовали меня, когда дело касалось д-е-е-нег. А теперь, в такой момент, бросили! Вы хоть представляете, сколько я вас поддерживал, пока вы не заняли нынешнюю должно-о-ость?

Я выложил то, чего ни в коем случае не следовало говорить. Загнанный в угол, я решил сознаться во всем. Отлично. Пусть будет так. Я сделал это. Если я пойду на дно, то и глава отделения потащит меня за собой.

— Ты что несешь, идиот?! Что бы то ни было, этого нельзя говорить!

Вид паникующего главы отделения немного успокоил мою обиду. Но это была информация, которую мне самому нельзя было раскрывать ради собственной же безопасности — однако, потеряв способность мыслить здраво, я этого не осознавал.

Репортеры ни за что не упустили бы такую лакомую добычу.

— Вы имеете в виду «черную кассу»?!

— Депутат, вы признаете, что давали взятки?

— Это было проведено официально через бухгалтерию?

Репортеры, сверхчувствительные к запаху сенсаций, становились все более возбужденными. Начался полный хаос.

Глава отделения отчаянно протестовал: «Нет, это недоразумение. Депутат Кондо говорит это от отчаяния, прошу, успокойтесь!» Это не было ложью. В обмен на поддержку моего выдвижения в мэры я передавал главе неучтенные средства. Если это вскроется, скандал будет грандиозным.

Но этот хаос усмирил один человек.

В шумном зале раздались гулкие шаги. В тот же миг все обернулись на звук. Одинокий мужчина средних лет с прямой спиной медленно поднялся на сцену. Я сразу понял, кто это. Здесь не должно было быть никого, кто бы его не знал.

— Почему он здесь?..

— Это он, собственной персоной.

— Почему здесь номер два правящей партии?

Человек, поднявшийся на подиум, неспешно устроился рядом со мной.

— Я отвечу на ваши вопросы вместо них двоих.

С мягкой улыбкой он уверенно сделал заявление. Слова вырвались у меня прежде, чем я успел себя остановить.

— Генеральный секретарь Угаки…

Крупная фигура, второй человек в правящей партии, держащий в руках кадровые и бюджетные вопросы. Монстр, взобравшийся на эту вершину в самом молодом возрасте в истории – сорок пять лет, — которого также называли «теневым премьер-министром» за его финансовую мощь и политическое влияние.

Этот могущественный человек прошептал так тихо, что никто другой не мог услышать:

— Кондо-кун. Ты ведь готов к последствиям?

Генеральный секретарь улыбался так же приятно, как и всегда, но его глаза не улыбались. Острый взгляд, полный гнева. Хочешь не хочешь, а пришлось понять: я наступил тигру на хвост.

— А?..

— Слушай внимательно. В политической борьбе нельзя разбрасываться словами вроде «угроза». Если нет решимости раздавить противника, не лезь в это дело так легкомысленно.

Эти слова были объявлением войны, нацеленным на меня — пугающее, яростное предупреждение, сказанное так, чтобы в этом зале его слышал только я.

И истинная, привилегированная элита избавилась от меня без тени жалости, словно я был муравьём под ногой слона, пока он поправлял ручку в кармане пиджака.

— Итак, я хотел бы принести всем присутствующим свои глубочайшие извинения касательно дела депутата Кондо. Мне искренне жаль.

Генеральный секретарь просто наклонил голову. Зал взорвался шумом от извинений столь влиятельной фигуры. Он вообще не должен был иметь отношения к этому делу. Почему он извиняется? Так подумало большинство людей, включая меня.

— Что касается этого инцидента... Для сохранения партийной этики и дисциплины нами было проведено всестороннее расследование. Он является членом городского совета... и обязан предстать перед избирателями. Данное разбирательство было предпринято как акт самоочищения. В ходе него вскрылся новый факт, который я хотел бы сейчас прояснить.

По моему лбу стекал липкий пот.

— Прежде всего, мы установили два момента. По всей видимости, угрозы со стороны депутата Кондо носили систематический характер, направленный на сокрытие проступков его сына. Детали мы уже передали в полицию, так что теперь остаётся лишь дожидаться решения суда.

О чём он говорит? Когда он успел провести расследование? Действительно, я не раз прибегал к действиям, которые можно было бы назвать угрозами, из-за дела сына. Но ведь всё это делалось скрытно. Доказательства? Кто-то меня предал? Кто-то из моей компании? Чёрт — что происходит?

— А касательно финансовых махинаций, в которых депутат Кондо сейчас сам признался... Когда партия проверила его бухгалтерские книги и отчёты политических фондов, мы обнаружили явные признаки фальсификации и сокрытия данных. Сейчас мы раздадим вам подтверждающие документы. Депутат Кондо, прошу вас, ознакомьтесь.

Я ощутил, как моё лицо стало мертвенно-бледным. Кровь отхлынула от головы.

Подкуп голосов и взятки влиятельным фигурам, таким как глава отделения. Ради этого я подделывал документы и аккумулировал излишки средств для свободного распоряжения. И с помощью этих взяток я должен был укрепить своё положение в горсовете и наконец проложить себе путь к креслу мэра.

Всё раскрыто. Он решил меня подставить.

— Есть ли у вас оправдания, Кондо-кун? Ваше исключение из партии уже решено. Мы также подали заявление в полицию. Вы с главой отделения станете козлами отпущения. Мы более или менее выяснили, куда в центральной организации стекались ваши взятки. Если мы быстро заставим вас взять весь удар на себя, ущерб будет меньше. Это, в конце концов, ваш проступок, и нет опасений, что раны распространятся дальше. К тому же я смогу выслужиться перед фракцией, к которой вы близки. Сплошная выгода, не так ли?

Он прошептал это так, что услышал только я. Это был мат. Я не мог ничего больше предпринять.

Я мог только думать — словно это проблема постороннего человека — о том, как он обращается с людьми, словно с игрушками.

— Нет... Я же посвятил этому жизнь... Я так отчаянно трудился ради всех... Став мэром, я собирался идти в большую политику... Это ложь, это ложь, ложь! Это слишком! А-а-а! Жизнь окончена-а-а!

Эмоции смешались в кашу, и я издал бессвязно-сбивчивый вой.

Пресса тут же направила на меня камеры, жаждая запечатлеть это комичное зрелище.

Продолжая выть, я спустился со сцены и побежал к выходу. Оглянувшись, я увидел Генерального секретаря с кривой усмешкой, глумящегося надо мной. Репортёры попытались меня окружить, но я стряхнул их и распахнул дверь выхода. Однако там уже ожидали несколько полицейских в форме.

— Вы господин Кондо, не так ли? У нас есть к вам вопросы в участке, пройдёмте с нами.

Мои руки были схвачены крепкими офицерами, которых, вероятно, подослал Генеральный секретарь, и они говорили о бумагах вроде ордера на арест. Но ничего из этого не доходило до моего сознания.

— С какого чёрта меня арестовывают?! Я президент компании, депутат горсовета — я важная персона!

Никто не отреагировал на этот пустой блеф. Меня, полуослепшего от слёз, уволокли прочь из отеля.

※

── От лица Миюки ──

Больше скрывать было нельзя. Я приняла решение и направилась в палату мамы.

Чтобы наконец всё объяснить.

Отец Сэмпая насильно перевёл маму в отдельную палату. Похоже, он оставил и деньги, но мама тут же их вернула. Она не собиралась принимать плату за молчание.

Когда я открыла дверь, мама смотрела утреннее новостное шоу. Там как раз показывали репортаж о члене городского совета Кондо. Она смотрела в экран отсутствующим взглядом.

Похоже, она сразу поняла, что это отец Кондо-сэмпая — того самого, что приходил к нам ранее.

— Что это значит?

Мама уже обо всём догадалась. В новостях говорили, что сын депутата применил насилие к ученику той же школы и был зачинщиком травли.

Всё это было связано. То, как мы спровоцировали нападение на Эйдзи, и то, как раздули искру, из которой разгорелась травля.

Голос матери стал таким холодным и мрачным, какого я никогда прежде не слышала.

— Прости. Эйдзи увидел, как я ему изменяю, и Сэмпай избил Эйдзи. А я, вместо того чтобы вмешаться, свалила вину на Эйдзи, чтобы защитить себя, и поддержала травлю. Это всё моя вина. Я довела Эйдзи до грани самоубийства.

Услышав это признание, мама побелела как полотно, горестно опустила глаза и задрожала. От одного её вида моё сердце словно сжалось тисками вины и раскаяния.

Моя всегда добрая, любимая мама нетвёрдой походкой поднялась, подошла ко мне и без лишних слов влепила мне звонкую пощечину. А потом ударила ещё раз. На мгновение я не поняла, что произошло, но тут же подумала, что это совершенно справедливо.

Ведь это всё моя вина.

— Зачем ты сотворила такое непоправимое?! Ты не просто предала Эйдзи, ты нанесла раны, что никогда не исчезнут… Сколько бы ты ни извинялась, это не искупить. Зачем… с таким добрым мальчиком, твоим другом детства… почему ты отплатила за добро предательством?..

Её дрожащий голос сотрясал мою душу до глубины.

Плакать я не могла. Ведь преступница здесь — я. Слезы были мне не положены.

В памяти вспыхнули бесчисленные драгоценные воспоминания о времени, проведённом с Эйдзи. Как мы втроём посещали парк аттракционов. Как весело проводили время за обедом. Как он утешал меня, когда я рыдала. Всё, решительно всё, я осквернила.

— Прости. Похоже, я совершила непростительный поступок. Мне сказали, что школа тоже примет меры. Я сотворила то, чего не исправить. Даже если на это уйдёт вся моя жизнь, я буду извиняться и искупать вину перед Эйдзи.

Мама, вся жизнь растившая меня в одиночку, теперь вся дрожала в слезах, её лицо выражало одно лишь отчаяние.

— Не разбрасывайся словами! Всё не так просто… это же…

Она с трудом произносила слова, пытаясь выполнить свой родительский долг. Я искренне считала себя последней паршивой овцой.

— Я не смогу встретиться взглядом ни с Эйдзи, ни с госпожой Аоно. Я не знаю, как загладить вину. Не знаю. Тебе придётся жить с этим грузом до конца дней. Как ты могла не понимать, что это значит?

— …

Слова иссякли. Мама, пошатываясь, попыталась покинуть палату.

— Мама, постой! Врач сказал, тебе тоже нужен покой…

Она проигнорировала мою попытку её остановить и устремилась вперёд.

— Я должна извиниться. Если не пойду я, то кто? Я должна хотя бы нормально попросить прощения. Должна искупить вину, хоть немного…

Сама себе я не могла простить, что заставила мою лежащую в постели мать чувствовать такую ответственность.

Хотя я была одной из участниц произошедшего, до сих пор я вела себя так, словно это чужая беда. Теперь же я осознала всю тяжесть своего греха.

Я — ничтожество, которое изменило и предало добрейшего Эйдзи.

Я — ничтожество, которая бросала жестокие слова в Эйдзи, пока его избивали.

Я — ничтожество, которая распространяла грязные слухи, чтобы спасти свою шкуру, и довела Эйдзи до грани суицида.

Зачем я вообще живу? Совершенные мною подлые поступки — я больше не могла простить себя. Ненависть к себе поглотила меня целиком.

За дверью палаты собрались медсёстры, пытаясь удержать маму.

Я выбежала из больницы. Я не осознавала истинного отчаяния. Моё мышление было наивным. Я так сильно ранила маму. Это пугало меня до дрожи.

Я вспомнила Эйдзи. Вспомнила его маму. Они были моими благодетелями… а я забыла об этом и отплатила за добро предательством. Почему я была так глупа? Почему забыла о том, что действительно ценно? Я позволила себе увлечься минутной искрой страсти и выбросила всё самое дорогое на помойку.

Если бы тогда, после удара Кондо-сэмпая по Эйдзи, я осталась рядом с ним, было бы мне теперь хоть немного легче?

Нет. Дело не в этом. Если бы я изначально не изменила… если бы не прикрывала это фразами «просто развлекаюсь» и не пыталась выбросить самое ценное, что у меня было, — не думаю, что всё закончилось бы так.

Сказать, что я и представить такого не могла, значило бы солгать. Будущее, где я всегда остаюсь рядом с Эйдзи… Оно должно было быть таким тёплым и нежным.

— Почему я такая идиотка?

Отвращение к себе и чувство вины. И раскаяние за то, что втянула в это Эйдзи и маму. Осознание того, что я морально загнала любимого человека на грань смерти.

Слова мамы помогли мне осознать тяжесть моего греха.

Мне лучше просто умереть. В школе мне больше нет места. Доверие Эйдзи и мамы я тоже потеряла. Все друзья исчезли.

Остались лишь вина и незыблемое отвращение к себе.

Я вошла домой и переоделась в школьную форму. Затем вышла на улицу. Противно, что даже сейчас во мне работает холодный расчёт. Я снова убедилась, что таким, как я, жить нельзя.

Сама не заметила, как ноги принесли меня к школе. Нет — раз уж надела форму, то, наверное, с самого начала собиралась сюда. Я словно была сама не своя. Здесь хранились только радостные воспоминания. Дорога в школу тоже была полна ими. Воспоминание о том, как мы каждый день шли этой дорогой и смеялись вместе с Эйдзи, теперь стало оружием, ранящим моё сердце.

Я собиралась покончить с этим.

Я обошла здание и проскользнула через чёрный вход. Идёт занятия, поэтому в коридорах было пусто. Мне было запрещено появляться здесь из-за отстранения, но мне уже было всё равно.

Хотелось хотя бы закончить всё, глядя на место, полное счастливых воспоминаний. Я хотела всё отбросить. Хотела, чтобы всё закончилось.

Я взглянула на телефон, который со вчерашнего дня не переставал вибрировать от уведомлений. Большинство из них были оскорбительными сообщениями от Рицу и ребят из футбольного клуба. Среди них затесались пропущенные звонки от Мицуя-сэнсэя и Такаянаги-сэнсэя. Ещё даже не было обеденного перерыва. Ах, какие же они хорошие люди. Они пытаются протянуть руку помощи даже такой дряни, как я. Но я предам и их.

Как бы то ни было, моим единственным способом существования было эгоистичное поведение. Я узнала от Кондо-сэмпая, что замок на двери, ведущей на крышу, сломан, и что ученики могут туда попасть. Если уж решено закончить всё, то это было идеальное место.

Если дверь была бы заперта, я бы сдалась и отправилась в другое место.

Я тихо двинулась по лестнице, ведущей на крышу.

Еще немного. Должно было быть голубое небо снаружи. Даже эта красота казалась мне символом осуждения. Я повернула дверную ручку, ведущую на крышу.

— Чего?

Что-то было не так. Замок должен был быть открыт, но ручка вообще не поворачивалась. Почему?

Я услышала шаги на лестнице. Звук медленно приближался. Появился силуэт.

Это была моя знакомая.

Та, у кого всё ещё было всё то, чего я была лишена, смотрела на меня пристальным взглядом. Словно защищаясь от этого взгляда, с моих губ сорвались резкие слова:

— Почему ты здесь... Ай Итидзё!

Ее лицо было настолько поразительно красивым, что я не могла отвести взгляд, и на нем застыло меланхоличное выражение. Даже я, будучи девушкой, чуть было не приняла ее за ангела. Я почувствовала укол ревности. Какая-то часть меня ненавидела ее за то, что у нее было всё — включая Эйдзи.

— Амада-сан, я должна была спросить это. Почему вы здесь? Ведь школа предписала вам оставаться дома, не так ли? И все же вы даже надели свою форму и стоите здесь. Это странно.

— Это...

Мое положение было явно хуже, поэтому слова застряли у меня в горле.

— Это бесполезно. Я сделала анонимный звонок, и учителя починили замок на двери, ведущей на крышу. Я сделала это, чтобы поставить точку в своих собственных чувствах, но в итоге это пригодилось совсем другим образом.

Почему эта девчонка продолжает действовать мне на нервы? Почему она делает только то, что я ненавижу?

— Почему ты даже не даешь мне покончить со всем этим?

В ответ на мой умоляющий голос она крепко зажмурилась и глубоко вздохнула. Затем продолжила:

— «Покончить», говорите. Я понимаю, что не имею права вам что-либо указывать. Но дальше я вас не пущу.

Этот осуждающий тон зажег во мне искру гнева.

— Это не твое дело! Почему ты здесь? Отвечай!

Слова вылетели резче, чем я хотела. Она набрала воздуха и продолжила:

— Сначала я извинюсь. Я попросила кое-кого присмотреть за вами, чтобы вы не натворили глупостей. Я подумала, что вы можете совершить какой-нибудь безрассудный поступок. Мне сообщили, что вы ведете себя неестественно, поэтому я пришла сюда.

Меня охватил страх, такой сильный, что кровь отхлынула от лица. Почему она остерегалась меня до такой степени? Я начала бояться той власти, которой обладала эта младшеклассница — достаточной, чтобы устроить такое.

— Почему...

— Спросите свое сердце. И вам абсолютно точно нельзя идти дальше. Остановитесь. Сейчас еще можно повернуть назад.

Почему, почему, почему.

Такая благословенная, как ты, не может понять, каково это — жить в неполной семье, или как сильно я страдаю прямо сейчас.

Почему ты не даешь мне умереть? Неужели у меня даже нет свободы умереть?

— Заткнись. Такой счастливице, как ты, ни за что не понять моих чувств!

Она посмотрела на меня с презрением.

— Может, и так. Но сколько еще вы собираетесь изображать трагическую героиню?.. Если продолжите в том же духе, так и останетесь ею навсегда.

Эти слова разорвали мое сердце.

— Не читай мне нравоучения свысока, когда ты даже не знаешь, что я чувствую!

— Я не могу этого не делать. Ты хоть понимаешь, что если ты убьешь себя здесь, Сэмпаю будет больно? После того как девушка, с которой он был вместе с детства, изменила ему и предала его — у тебя действительно есть право эгоистично ранить его еще сильнее? Как ты могла быть близка с такими добрыми людьми и все равно не понимать столь простых вещей? Ты же была девушкой Сэмпая, так подумай о нем хотя бы немного. Почему ты считаешь себя вправе ломать его будущее? Как далеко ты должна распространить раны, которые останутся на всю жизнь, прежде чем успокоишься? В конце концов, разве ты не любила Сэмпая на самом деле?

Под этими полными боли словами я почувствовала, как мои убеждения рушатся.

— Это неправда... Я... Я дорожила Эйдзи...

Но ангел, исполненный сострадания, легко пробрался сквозь мою самозащиту и обрушил на меня свою любовь к Эйдзи.

— Тогда почему ты смогла выбрать вариант, который так сильно ранит Сэмпая? В конечном счете, Амада-сан, ты думаешь только о себе. Вот почему ты можешь так легко совершать поступки, причиняющие боль окружающим. Ты действительно понимаешь, как больно было Сэмпаю и его маме, когда их предала девушка, которую они считали настоящей семьей? Твоя мать растила тебя все это время ради того, чтобы ты сделала нечто подобное? Одна, без мужа. Если бы ты сделала хоть шаг за эту дверь, ты бы уже не смогла остановиться. И в итоге ты бы причинила боль всем. Твоя ложь изменила жизни стольких людей. Ты не можешь просто убежать от этого греха и умереть в одиночестве. Хватит уже — перестань так зависеть от других людей!

От звука правды в моей душе воцарился еще больший хаос. Но я не могла отступить. Не могла. Если я собиралась сбежать отсюда.

— Заткнись! Перестань говорить что попало, когда даже не знаешь, что у меня на сердце. Тебе, у которой всё есть, никогда не понять, что я сейчас переживаю.

Несмотря на мой яростный отказ, она продолжала настаивать ещё сильнее.

— А что ты знаешь обо мне? Я отчаянно пыталась разузнать всё о тебе. Но ты даже не удосужилась узнать меня. То же самое касается и его. Если бы не он, я бы, возможно, и не стала разбираться, почему такой эгоист, как ты, может так легко ранить других. Я не понимаю, почему такая эгоистка, как ты, жива, а моя добрая мама — нет. Не смей бездумно называть меня «счастливицей», когда тебе заблагорассудится. Может, тогда ты проживёшь мою жизнь вместо меня? Вернёшь мне мою мать... вернёшь мою бесценную семью?

С каждым её словом тон становился всё спокойнее. И всё же в этих тихих, но сильных словах не было и намёка на легкомысленный образ школьного идола. Это были слова человека, отчаянно сражающегося за своё настоящее. И я была вынуждена признать собственную поверхностность.

— Это...

Слова застряли в горле. Она коснулась моего плеча. Очень нежно.

— В день, когда я впервые встретила Сэмпая… он собирался спрыгнуть с этой крыши.

Моё тело внезапно охватил холод. Я что-то упускала. Именно так ощущались её слова.

— ...

Когда я не смогла ничего ответить, она продолжила, подталкивая меня к неумолимой правде.

— Именно здесь мы увиделись впервые.

Что-то определённо было не так. Мои недавние язвительные слова вернулись, ударив в сердце тупой болью, словно острый бумеранг.

— Неужели ты не догадываешься, почему я была там?

Мне пришлось столкнуться с истинным смыслом её недавних колких замечаний — и осознать, насколько мелкими были мои собственные. Я поняла: её речь, полная отчаянной силы, была направлена не только на меня, но и на саму себя. Бередя старую рану, она с яростной решимостью шла вперёд, чтобы защитить Эйдзи и остальных.

— Я потеряла дорогого человека по своей вине. Это уже не исправить. И я едва не совершила ещё одну непоправимую ошибку. Вот почему я останавливаю тебя. Этому меня научил Аоно Эйдзи-семпай там, на крыше. В конечном счёте, тебя спасёт человек по имени Аоно Эйдзи. Я просто поступаю так же, как он.

С этими словами, словно указывая мне путь, она удалилась. Я не могла выдавить ни звука, лишь бессильно опустилась на пол.

— Неужели такая, как я... действительно имею на это право?

Напоследок я услышала слабый, похожий на молитву голос Ай Итидзё. Мимо неё, направляясь ко мне, уже спешили учителя.