Чжугэ Юань узнал, что не может быть зачислен в обитель Минлунь, и его назначили слугой. Он обратился к Ли Цзиньшу за помощью, и тот попытался найти поддержку среди влиятельных людей, но без рекомендательного письма это оказалось невозможно. Отчаявшись, они решили пойти на риск и проникнуть в запретные части обители, чтобы найти способ подтвердить личность Юаня, обратившись к поминальной табличке давно умершего Ван Чансюя.
Пока они вели беседу, стеллажи сомкнулись вокруг них, окутывая со всех сторон. Воздух наполнился едким, проникающим ароматом туши. Пока Чжугэ Юань пытался осознать, куда же они попали, Ли Цзиньшу молниеносно схватил его за плечо, прижимая к боковой стенке шкафа.
Впереди забрезжил свет.
На этот раз Цзиньшу обошёлся без слов — одним лишь жестом он велел Юаню хранить молчание и, ступая медленно, шаг за шагом, двинулся вперёд.
Сквозь щели между полками просачивались тусклые лучи, выхватывая из темноты отдельные блики. По мере приближения к источнику света, из глубины помещения донеслось глухое, монотонное чтение вполголоса: там кто-то присутствовал.
Спрятавшись за высокими стеллажами, Юань не мог разглядеть чтецов, но, судя по абсолютно спокойному выражению лица Ли Цзиньшу, прямой опасности, похоже, не было.
Свет усиливался, и Юань заметил, что каменные колонны, окружавшие их, были украшены барельефами. Самые первые, гигантские столбы остались позади, в непроглядной тьме. На ближайшем к ним столбе было изображено существо, создающее иероглифы.
Оно напоминало человека, но им не являлось: у этого создателя письменности было четыре глаза с двойными зрачками, шесть ушей и восемь рук — словно множество различных существ слились воедино. Зрелище было отталкивающим и чуждым.
На следующей колонне повторялся тот же сюжет, но на камне уже проступали готовые знаки, а у существа было на одну руку меньше.
Прослеживая рельефы дальше, Юань пришёл к пониманию: иероглифы, высекаемые этим существом, обладали некой таинственной силой. Чем больше знаков он записывал, тем меньше лишних частей тела у него оставалось. К завершению повествования, его облик — за исключением четырёх глаз — почти ничем не отличался от обычного человеческого.
Затем изображения на колоннах преобразились. Вокруг создателя письменности появились очертания пейзажей, будто он творил под открытым небом. Но всё вокруг — и горы, и реки, за исключением солнца, сиявшего над головой — состояло из множества хаотично наложенных друг на друга слоёв.
Рядом проступали фигуры других созданий. Их тела были исковерканы лишними конечностями, они предстали совершенно нагими, ползали по земле и походили на диких зверей.
Но тот человек продолжал писать. И чем больше иероглифов появлялось на камнях, тем более человеческий облик обретали дикари, облачаясь в одежды. Они начали следовать за четырёхглазым творцом, высекая знаки и составляя книги. По мере того как росло число писцов, слоистый, хаотичный мир вокруг начал расслаиваться, обретая чёткие границы и превращаясь в гармоничный пейзаж.
Далее следовала сцена с двумя белыми змеями, но дальнейшие колонны тонули во мраке, и Юань не смог разглядеть подробностей.
Осмыслив увиденное, Чжугэ Юань внимательнее присмотрелся к ближайшим стеллажам. В тусклом свете он смог разобрать надписи: на полках хранились исторические хроники.
«Неужели на колоннах изображена история прошлого? Но что всё это означает?» — мысли стремительно проносились в голове Юаня.
Не успел он погрузиться в размышления, как сквозь щель между шкафами промелькнули неясные силуэты. Ли Цзиньшу немедленно надавил Юаню на затылок, заставив его пригнуться.
На круглой площадке в центре зала, окружённой стеной из книг, восседали восемь фигур.
На них были длинные чёрные балахоны, которые стелились по полу, и белые головные уборы. Уборы, сильно надвинутые на лоб, закрывали не только их головы, но и плотно скрывали глаза.
Внешне они напоминали учёных, но их поведение вызывало ужас: они обеими руками прижимали к лицу книги, а из живота каждого выходила дополнительная рука, которая стремительно выводила иероглифы на расстеленных на полу бамбуковых дощечках.
Но ещё более жутким было то, что время от времени из-под чёрных одежд вспыхивали и тут же исчезали лишние руки, ноги и даже головы — совсем как у того существа, изображённого на колонне.
От подобного зрелища у Чжугэ Юаня по коже побежали мурашки. Если бы это были обычные мутации, он бы не так испугался. Но эти конечности возникали не из плоти — они неестественно дёргались, появляясь и растворяясь прямо в воздухе.
Юань перевёл взгляд на Ли Цзиньшу и с удивлением обнаружил: на его лице не было ни тени страха. Цзиньшу лишь провёл двумя пальцами по своей ладони, давая понять, что пора уходить.
С трудом подавляя смятение, Юань начал медленно пятиться назад.
По мере их отступления ряды стеллажей постепенно скрыли от глаз чёрные фигуры, пламя свечей и монотонное бормотание чтецов.
Наконец, с тихим щелчком, открылась боковая дверь. Хлынувший внутрь зелёный пейзаж двора и стрекот цикад отсёк всё, что происходило внутри.
— Ха-ха, мы выбрались! — Ли Цзиньшу с улыбкой хлопнул Юаня по плечу. — Прошли Павильон Цзицзы, теперь всё просто. Пойдём.
Сделав пару шагов, Цзиньшу замер: позади царила тишина. Обернувшись, он увидел, что Юань стоит неподвижно у двери с мрачным выражением лица.
— Ты чего застыл, младший брат Чжугэ? Идём!
Цзиньшу с сомнением взглянул на деревянную дверь:
— Ладно, спрашивай, что уж там.
— Что они делали? Почему они выглядели так жутко? Если я не пойму этого, то не знаю, стоит ли мне вообще поступать в Минлунь.
Учитель направил его сюда, в этом не было никаких сомнений. Но Учитель мог ошибаться — как он ошибся, посчитав, что его друг умер век назад. За сто лет обитель могла неузнаваемо измениться.
— Это правила Минлунь, не стоит задавать лишних вопросов, — попытался уйти от ответа Цзиньшу.
Но Чжугэ Юань был решительно не согласен:
— Старший Ли, не соглашусь. А то, что мы прокрались сюда тайком — это, по-твоему, соблюдение правил?
Цзиньшу опешил, а потом расхохотался:
— Ха-ха-ха! Ну ты даёшь! А ведь ты прав: раз уж мы зашли так далеко, к чему теперь соблюдать эти правила? К тому же ты всё равно скоро зачислишься, узнаешь раньше или позже — разницы нет.
Видя, что тот сменил тон, Юань сделал шаг вперёд:
— Старший Ли, так чем же они занимались? И откуда у них эти лишние конечности и головы?
— Да ничего особенного. В Павильоне Цзицзы они просто записывают историю. А что до лишних рук и голов... они принадлежат не им. Это проявление сущности восставших бессмертных и покорных людей.
— А? — от таких слов Юань запутался ещё сильнее.
— Не торопись, сейчас всё объясню, — ответил Цзиньшу. — Младший брат Чжугэ, ты слышал о пяти сторонах света у буддистов?
— Немного. В книгах читавал, будто мир состоит из пяти сторон, и Будда правит ими.
— Это было раньше. Власть над пятью мирами давно уже не у Будды.
У Юаня аж зрачки сузились:
— Выходит... в книгах пишется правда?
— Конечно правда. Откуда, по-твоему, берутся эти сущности? Проще говоря, это мы сами, только из других четырёх миров.
— То есть миров всего пять? И в других четырёх есть наши двойники? — В голове Чжугэ Юаня возник настоящий хаос: прежнее мировоззрение с треском рушилось.
А Ли Цзиньшу продолжал:
— На самом деле раньше мир не делился на пять частей. Раньше был абсолютный хаос: люди, скот и твари были перепутаны между собой, правил не существовало, ничего не имело постоянной формы, а у событий не было ни причин, ни следствий. Наша древность протекала словно в туманном сне. Но в какой-то момент один человек решил, что так быть не должно. Разве то, что было всегда, автоматически правильно? И этим человеком стал Первоучитель Всех Поколений.
При этих словах перед глазами Чжугэ Юаня снова вспыхнули рельефы с колонн в Павильоне Цзицзы. Разрозненные детали мгновенно сложились в единую картину.
— Первоучитель нанёс первый штрих. Через письменность он обрёл Дао, пробил хаос, установил правила и разделил этот мир на пять частей, — Цзиньшу поднял руку и начертил в воздухе круг, отметив в нём точки: восток, юг, запад, север и центр. — Пять точек образовали круг. Это и есть Минлунь — Светлое Колесо.
— А что до буддийских сказок — не бери в голову. У них даже причинно-следственные связи перевёрнуты: в их учениях не Будда совершал деяния, а любой человек, сделав нечто подобное, объявлялся их Буддой.
