Три дня счастья (Новелла) Том 1 Глава 14 Время блюза

Заметные изменения события начали приобретать, как только срок моей оставшейся жизни пересек отметку в пятьдесят дней.

Как я уже упоминал, было множество людей, которые осуждали мои поступки, и чье внимание я привлек своей печально известной репутацией. Именно большинство из них, видя, как я непринужденно веду беседу с невидимым собеседником, громко высказывали свои негативные суждения, причем так, чтобы все присутствующие могли их услышать.

Конечно, я не имел права жаловаться. В первую очередь, именно я сам вызывал у них чувство раздражения.

Однажды в одном из баров я привлек внимание троих мужчин. Они вели себя шумно, их взгляды были полны колкости, и они искали любой возможности продемонстрировать свою жестокость. Учитывая их количество и телосложение – я прекрасно понимал, что с такими людьми стоит быть предельно осторожным.

Вероятнее всего, от скуки, заметив, как я веду беседу с пустым стулом рядом со мной, они решили подсесть и спровоцировать меня.

Возможно, в прошлом я бы мог встать и попытаться ответить им, но сейчас мне не хотелось тратить на это свою драгоценную энергию. Поэтому я просто выжидал, когда им это наскучит.

Тем не менее, они не собирались успокаиваться и, видя мое полное безразличие, начали наседать еще агрессивнее.

Я уже был готов уйти, но, учитывая, сколько времени они здесь провели, они могли легко последовать за мной.

– Это доставляет неудобства, – обеспокоенно сказала Мияги, глядя на меня.

Размышляя о том, как поступить дальше, я услышал голос позади себя:

– М? Кусуноки, это вы?

Это был мужской голос. Я не мог вспомнить никого, кто бы обращался ко мне подобным образом, что само по себе удивило. Однако его последующие слова лишили меня дара речи:

– Вы снова с Мияги сегодня?

Я обернулся, чтобы посмотреть, кто это. И, к своему удивлению, я действительно знал этого человека.

Это был мой сосед. Мужчина, который часто бросал на меня тревожные взгляды, когда видел, как я разговариваю с Мияги.

Насколько я помнил, его звали Шинбаши.

Он подошел ко мне и обратился к одному из тех, кто меня беспокоил:

– Прошу прощения, но не могли бы вы уступить место?

Хотя его слова были вежливы, тон звучал как приказ.

Шинбаши был ростом почти два метра и смотрел на свою «жертву» так, словно привык запугивать людей. Человек не стал искушать судьбу и быстро ретировался.

Усевшись, Шинбаши заговорил… но не со мной, а с Мияги.

– Я много слышал о вас от Кусуноки, но лично мы еще не знакомы. Очень рад познакомиться. Меня зовут Шинбаши.

Мияги замерла в шоке, но Шинбаши, словно получив ответ, кивнул:

– Да, всё так. Для меня большая честь, что вы меня помните. Мы часто виделись возле квартиры Кусуноки.

Это нельзя было назвать полноценным диалогом, и становилось ясно – Шинбаши по-прежнему не видел Мияги.

Возможно, этот мужчина просто делал вид, что способен ее видеть.

Парни, которые меня беспокоили, похоже, не захотели связываться с ним и были готовы уйти. Как только троица исчезла, Шинбаши с облегчением вздохнул, и его вежливая улыбка сменилась привычным хмурым выражением.

– Позвольте мне сначала кое-что прояснить, – начал он. – Не факт, что я действительно верю в существование девушки по имени «Мияги».

– Я понимаю. Ты просто решил помочь, не так ли? Прими мою благодарность.

– Нет, – он покачал головой. – Даже не это.

– Тогда что?

– Вы можете не принять это, но… по крайней мере, таково мое мнение. Я видел, как вы разыгрываете некое представление, пытаясь убедить как можно больше людей в том, что «Мияги» действительно существует. Своей безупречной актерской игрой вы пытаетесь доказать, что человеческий разум можно ввести в заблуждение… И в некоторой степени, вам это удалось.

– Ты хочешь сказать, что чувствуешь присутствие Мияги?

– Мне неприятно это признавать, но да, – согласился Шинбаши, пожимая плечами. – И пока я в таком состоянии, я хочу лучше понять происходящие внутри меня изменения. Интересно, смогу ли я увидеть Мияги, если, как вы настаиваете, буду искренне верить в ее существование.

– Мияги… Она невысокая. У нее светлая, я бы даже сказал, нежная кожа. Обычно ее взгляд серьезен, но иногда она позволяет себе сдержанную улыбку. У нее есть небольшие проблемы со зрением, поэтому, когда ей нужно прочитать мелкий шрифт, она надевает очки в тонкой оправе, и они, честное слово, чертовски ей идут. Ее волосы достигают плеч и обычно слегка завиваются на концах.

– Интересно… – произнес Шинбаши, склонив голову, – …почему каждая деталь совпадает с тем, как я ее себе представлял?

– Она стоит прямо перед тобой. Почему ты думаешь, что это твоя фантазия?

– Я не уверен, – Шинбаши закрыл глаза и погрузился в раздумья.

– Она хочет пожать твою руку, подержи ее немного, хорошо?

Он протянул руку, на его лице читалось сомнение, смешанное с зарождающейся верой. Мияги с явной радостью посмотрела на протянутую конечность и ухватилась за нее обеими ладонями.

– Могу ли я верить, что это Мияги двигает моей рукой? – спросил Шинбаши, глядя на свою слегка покачивающуюся руку.

– Да. Тебе может казаться, что ты сам двигаешь рукой, но на самом деле это делает Мияги. И похоже, что ей это очень доставляет радость.

– Можешь сказать ему: «Большое спасибо»? – попросила Мияги.

– Мияги просила передать вам большое спасибо, – выполнил я ее просьбу.

– Почему-то я чувствовал, что она может… – начал он, но я его прервал.

– Не стоит об этом.

Через меня они продолжали общаться какое-то время.

Прежде чем вернуться к своему столику, Шинбаши обернулся и произнес:

– Сомневаюсь, что я единственный, кто чувствует присутствие Мияги. Возможно, каждый почувствует ее, но отвергнет, как глупую иллюзию. Но если это возможно… Что, если люди поймут, что они не единственные, кто ощущает эту иллюзию – возможно, скоро они смогут принять Мияги. Конечно, у меня нет никаких оснований считать это правдой, но я надеюсь, что это так.

Шинбаши говорил верно.

Трудно поверить, но после ухода Шинбаши окружающие начали признавать присутствие Мияги. Конечно, это не означало, что они всерьез поверили в существование невидимки. Это было больше похоже на то, как люди молчаливо согласились с моей фантазией и решили подыграть мне в этом представлении.

Их признание Мияги не достигло уровня «будем считать, что она действительно существует», но это все равно был огромный шаг вперед.

С каждым нашим участием в городских мероприятиях я становился немного известнее.

Будучи человеком, наслаждающимся сценическим счастьем, я выглядел жалко и одновременно забавно. Некоторые люди, пришедшие посмотреть на меня, даже пожали руку моей воображаемой подруге и обнялись с ней.

Однажды вечером Шинбаши пригласил нас к себе.

– У меня дома осталась выпивка, и мне нужно от нее избавиться, прежде чем я уеду… Кусуноки, Мияги, не могли бы вы мне помочь?

Мы прошли в соседнюю квартиру и увидели троих его друзей, уже крепко выпивших. Один парень и две девушки.

Они уже слышали обо мне от Шинбаши и начали засыпать меня вопросами. Я отвечал всем сразу и каждому по отдельности.

– Так что, Мияги сейчас здесь? – спросила Сузуми, высокая девушка с тонной макияжа, которая в пьяном состоянии пыталась пожать руку Мияги.

– Теперь, когда ты это сказала, я прямо почувствовала ее.

Она не могла чувствовать ее через прикосновения, но, возможно, присутствие Мияги все же не полностью покинуло ее разум. Последняя мягко сжимала руку Сузуми.

Парень по имени Асакура задал мне несколько вопросов о Мияги, пытаясь подловить меня на нестыковках.

Однако, найдя что-то интересное в том, что все сходилось, он положил подушку на место, где должна была быть Мияги, и подвинул ей стакан с напитком.

– Мне нравятся такие девушки, – сказал Асакура. – Наверное, даже хорошо, что я ее не вижу, иначе бы я быстро влюбился.

– Это неважно. Мияги любит меня.

– Не говори так, – Мияги ударила меня подушкой.

Рико, маленькая девушка с изящными чертами лица, самая пьяная в этой комнате, обратилась ко мне прямо с пола:

– Кусуноки, Кусуноки, покажи нам, как сильно ты любишь Мияги! – сказала она, закрывая сонные глаза.

– Я тоже хочу увидеть, – высказалась Сузуми. Асакура и Шинбаши просто выжидающе смотрели.

– Мияги, – позвал я.

– Да?

Я поцеловал ее, отчего та слегка покраснела. Пьяная компания встретила мои действия криками одобрения.

Я сам был поражен абсурдностью того, что только что сделал. Никто из этих людей на самом деле не верил в существование Мияги.

Они, должно быть, считали меня каким-то счастливым, тронувшимся умом идиотом.

Но разве это не так?

Этим летом я стал главным клоуном этого города. Хорошо это или плохо.

Прошло несколько дней. Стоял солнечный день.

Прозвучал дверной звонок, и я услышал голос Шинбаши. Когда я открыл дверь, он что-то бросил мне. Я поймал это и увидел ключи от машины.

– Я еду домой, – сказал он. – Так что, они мне пока не нужны. Если хочешь, можешь взять их. Как тебе идея на пляж или в горы с Мияги?

Я снова и снова благодарил его.

Уходя, Шинбаши сказал:

– Знаешь, я просто не могу поверить, что ты лжешь. Не могу поверить, что Мияги – всего лишь плод твоей игры… Возможно, случайно возник мир, который можешь видеть только ты. Может быть, мир, который видим мы – это лишь малая часть того, что нам разрешено видеть.

Проводив взглядом уезжавший автобус, я посмотрел в небо.

Как всегда, солнечный свет кружил голову. Но в воздухе витал легкий отпечаток осени.

Цикады «Цукуцукубоси» заплакали все разом, ознаменовав конец лета.

Ночью я спал с Мияги. Граница между двумя половинами кровати в какой-то момент исчезла.

Мияги спала, повернувшись ко мне лицом. Она мирно сопела, совсем как ребенок. Я обожал ее спящее лицо. Никогда к нему не привыкну и никогда не устану от него.

Я встал с кровати, стараясь не разбудить ее. Попив немного воды на кухне, я вернулся в комнату и увидел дневник на полу, перед дверью. Я поднял его, вышел из комнаты, включил свет и медленно открыл на первой странице.

Здесь было куда больше рисунков, чем я ожидал.

– Эй, Мияги? Помнишь, ты спрашивала о моем желании, и я обещал тебе рассказать, как только оно появится?

Секундная пауза.

– Да. Я сделаю всё, что в моих силах.

– Отлично. Тогда буду честен. Мияги, когда я умру, забудь обо мне. Вот мое скромное желание.

– Нет.

Мияги, словно угадав мои намерения, ответила незамедлительно.

Она поняла, что я собирался предпринять завтра.

– Эм… Кусуноки. Я уверена, что ты этого не сделаешь, но, пожалуйста, не совершай глупостей. Очень тебя прошу.

– Что касается этого, – я покачал головой. – Кто бы мог подумать, что мой тридцати-йеновый я, так прекрасно проведет оставшееся время? Наверняка никто. Даже ты, по результатам моих тестов, или как там это называлось, не могла этого предвидеть. Мне полагалось жить ужасно, но вместо этого я получил столько счастья. Выходит, и твое будущее так же неопределенно. Найдется кто-то более надежный, кто сделает тебя гораздо счастливее.

– Не найдется.

– Но ведь и я не должен был тебя встретить. Так что…

– Никто не появится!

Не дав мне закончить, Мияги повалила меня на землю. Она уткнулась мне лицом в руку.

– Кусуноки… прошу тебя.

Впервые я услышал ее плачущий голос.

– Умоляю, останься со мной хотя бы на этот последний месяц. Со всем остальным я смогу примириться. С тем, что ты умрешь, с тем, что я не смогу видеть тебя по выходным, с тем, что остальные не заметят наших сплетенных рук, с тем, что мне придется жить одной более тридцати лет – со всем этим. Так что, по крайней мере сейчас… по крайней мере, пока ты со мной – не губи себя. Я прошу.

Я гладил ее по голове, пока она рыдала.

Вернувшись домой, мы заснули, держась друг за друга.

Ее слезы текли до самого конца.

Мияги покинула квартиру посреди ночи.

У входной двери мы обнялись вновь, и она попрощалась со мной, ее одинокая улыбка намекала на печаль.

– Прощай. Ты сделал меня счастливой.

С этими словами она опустила голову и отвернулась.

Она медленно растворилась в лунном свете.

На следующее утро, я отправился к старому зданию вместе с моим сопровождающим.

Место, где я впервые встретил Мияги.

И здесь же я продал тридцать лет своей жизни.

Честно говоря, я хотел продать всё оставшееся. Но мне не позволили уступить эти последние три дня.

Сопровождающий, взглянув на результаты, был в полном шоке.

– Вы пришли сюда, зная, что произойдет?

– Ага.

Женщина лет тридцати, проводившая осмотр, была явно озадачена.

– Я, честно говоря, не могу вам рекомендовать… деньги ведь вам не нужны, верно? Ведь… следующие тридцать дней вы будете создавать картины, которые войдут в учебники по искусству на долгие годы.

Она взглянула на дневник, который я держал.

– Слушайте внимательно. Если вы сейчас уйдете, то у вас будет тридцать три дня на написание картин. Все это время ваш сопровождающий будет рядом, чтобы поддержать вас. Она совершенно не осуждает ваш выбор. И после смерти ваше имя будет навсегда вписано в историю искусства. Вам ведь все это известно, не так ли? Просто… что вас не устраивает? Я не понимаю.

– Деньги бессмысленны, если я умру. То же касается и славы.

– Неужели вы не хотите существовать вечно?

– Даже если я буду вечен в мире, где меня нет, радости в этом мало.

«Самые обычные картины».

Так назвали бы мои работы. Несмотря на то, что они вызвали немало споров, их все равно продавали по высокой цене.

Однако, разумеется, когда я продал тридцать дней своей жизни, это превратилось из «возможного» в «никогда не случится».

Таковы были мои мысли. Возможно, в моей первоначальной жизни, со временем, моя способность к рисованию действительно расцвела бы. И незадолго до этого, мне было суждено потерять этот шанс из-за несчастного случая. Но, продав свою жизнь, и что еще более важно, имея Мияги во всей этой истории – я значительно сократил огромный отрезок времени. Благодаря этому мой талант смог развиться до того, как наступит моя смерть.

Таковы были мои мысли.

Раньше я обладал даром в рисовании. Я мог скопировать пейзаж, не хуже фотокамеры, словно для меня это было проще простого.

В галереях я мог посмотреть на картину и ясно понять, почему «здесь что-то должно быть иначе, это нужно нарисовать так», и это было невозможно описать словами.

Мой взгляд на вещи был не совсем верным. Но тот, кто знал меня в то время, не смог бы отрицать мой невероятный талант.

Зимой, когда мне было семнадцать, я отказался от искусства. Я думал, что если продолжу в том же духе, то никогда не стану известным, как обещал Химено. В лучшем случае я мог стать «мастером на все руки», своего рода художником.

Хотя это было бы выдающимся достижением для большинства, но чтобы выполнить обещание, требовалось нечто большее. Мне нужна была революция. Поэтому я не позволял себе рисовать, руководствуясь лишь эмоциями.

В следующий раз за кисть я возьмусь лишь тогда, когда во мне всё уляжется в единое целое. До тех пор, пока я не смогу охватить мир способом, совершенно отличным от всех прочих, я не позволю себе рисовать.

Таково было моё решение.

Возможно, само по себе такое решение не было ошибкой. Однако летом, когда мне исполнилось девятнадцать, мой взгляд на вещи всё ещё не был полностью сформирован, и, поспешив, я вновь взялся за кисть.

Мне не пришлось долго ждать осознания – я ни в коем случае не должен был рисовать в тот момент.

Как следствие – я утратил свои способности к рисованию. Я не мог изобразить даже яблока. Едва я пытался что-то нарисовать, как меня охватывала растерянность. На меня нападала тревога, словно я собирался шагнуть из летящего самолёта. Я больше не ощущал, какие линии и цвета мне были нужны.

Я понял, что потерял свой талант. Более того, у меня не было никакого желания бороться за его возвращение. Было слишком поздно начинать всё с нуля. Я выбросил кисть, сбежал от всего и замкнулся в себе.

В какой-то момент я впал в такое отчаяние, что перестал верить, будто кто-то примет моё искусство. Мне кажется, это стало основной причиной моей растерянности.

Попытка рисовать, угождая всем подряд, была одной из моих самых серьёзных ошибок. Когда она достигла апогея, сложилась такая ситуация, что рисовать стало невозможно.

Универсальность – это не то, что может заслужить благосклонность людей. Её обретают, когда уходят глубоко в себя и приносят оттуда нечто невиданное, что-то, что поразит даже при первом, пусть и поверхностном взгляде.

Мне нужно было отстраниться от всех забот и просто рисовать в своё удовольствие.

И Мияги стала той, кто предоставил мне такую возможность. Используя её как свою музу, я мог «рисовать» совершенно иначе, чем прежде.

Всю ночь я провёл, рисуя пейзажи, те самые, которые представлялись мне каждую ночь, начиная с пятилетнего возраста.

Мир, в котором я хотел бы жить, воспоминания, которых у меня никогда не было, места, где я никогда не бывал, время, которое могло быть как прошлым, так и будущим.

Я даже не осознавал, что уже давно накапливал всё это. И образ Мияги заставил меня понять, как это выразить.

Вероятно, я ждал этого момента. Пусть и на пороге смерти, но мой талант достиг совершенства.

По словам женщины, проводившей мою оценку, даже сам де Кирико назвал бы мои картины слишком сентиментальными.

Это всё, что она сказала о моих работах, но это описание очень похоже на то, что я делаю.

Продажа отрезка жизни, в котором я мог бы нарисовать картины, увековечившие моё имя в небольшом уголке истории, принесла мне столь смехотворную сумму, что я начал было сомневаться в своём зрении.

Тридцати дней оказалось недостаточно, чтобы полностью погасить долг Мияги. Тем не менее, это сократит срок её работы до трёх лет.

– Тридцать дней, которые дороже тридцати лет, а? – рассмеялся наблюдатель, уходя.

Именно поэтому я отвергал вечность.

Лето, предсказанное Химено, приближалось к концу.

Её предсказание оказалось частично ошибочным.

В конце концов, я так и не стал ни богатым, ни знаменитым.

Но во второй части оно оказалось верным.

«Кое-что действительно хорошее» произошло, всё верно. И, как она говорила, в глубине души я был «рад, что жил».