Вторая жизнь хирурга Том 1 Глава 446

Когда видишь богатства Стотысячных Великих Гор, остаётся только поражаться.

Дело было не только в деньгах. Там хранилось несметное количество вещей, которые за обычные деньги вообще не купишь.

«У них даже Пидокчу имеется — та самая бусина, что обезвреживает любой яд. Возможно, где-нибудь завалялось и настоящее лекарство бессмертия?»

От Демонического культа такого вполне можно было ожидать.

— Всё потому, что вы налоги не платите. Жулики.

— Что?

Ё Харюн удивлённо распахнул глаза, явно не ожидая услышать от брата именно это.

— Поколениями уходили от налогов! Конечно, у вас теперь горы сокровищ.

— Смешно. Наш культ и есть Поднебесная. С какой стати мы должны платить императорскому двору?

Вот потому-то вас и считают мятежниками.

Для Демонического культа император — всего лишь человек, а глава культа — божество. Мысль о том, что бог станет платить налоги человеку, для них и правда звучала абсурдно.

Но честному налогоплательщику всё равно было обидно смотреть на сокровища, накопленные веками уклонения от платежей.

— Всё, хватит. Станешь Небесным Демоном — сам тоже начнёшь платить налоги! Будешь платить, ясно?! Так нельзя!

— Брат даже подарок принять нормально не может…

— Я благодарен! Но налоги платить всё равно надо. Так нечестно! Нечестно!

Молодой глава Павильона Белого Цилиня размахивал руками, возмущаясь всей душой.

«Чёрт, как же обидно. Вот поэтому секты и культы бесполезны. Хотя Небесный Демон вообще-то демон, с чего ей жить честно!»

Ё Харюну пришлось терпеть ворчание брата, которого он давно не видел.

Он не понимал, как можно одновременно принимать подарок и злиться, но по крайней мере убедился: брат выглядит куда здоровее, чем он опасался.

***

Ё Харюну пора было возвращаться к заданию.

Перед уходом Чин Чхонхи рассказал ему о Вончхонгуне — в том числе о попытке вступить с ним в контакт.

Ё Харюн поблагодарил и напоследок сказал совершенно серьёзно:

— Пусть и брат, и я останемся живы до самого конца.

— Если фронт больше не посыпется, со мной всё будет нормально. Лучше за собой следи.

Ё Харюн кивнул, снова надел маску и вышел.

Шаг.

Звук первого шага ещё донёсся.

Второго — уже нет.

Исчезли присутствие и даже его характерный запах.

Хвангу тихо заскулил и наклонил голову набок.

Похоже, даже духовный зверь больше не мог выследить Ё Харюна.

«Он и правда приближается к уровню Небесного Демона».

Быстрее, чем Чин Чхонхи ожидал.

Но то, что младший брат стал сильнее, всё-таки хорошая новость.

Он снова принялся тянуть через трубочку свой «американо из лекарственного отвара», когда в шатёр вошёл Чхону.

— Брат, с вами всё хорошо?

Лицо Чин Чхонхи сразу помрачнело.

— Это у тебя всё хорошо?

Чхону был пугающе бледен.

— Дай пульс проверю.

Такое лицо не могло не тревожить.

Чхону покачал головой.

— Если с братом всё нормально, тогда я пойду.

И действительно повернулся к выходу.

Чин Чхонхи тут же его остановил.

— Для начала иди сюда и съешь вот это.

Наверное, желание сначала накормить встревоженного человека было национальным инстинктом.

Чин Чхонхи вытащил из угла медовые нити.

Чхону растерянно пробормотал:

— Откуда у брата вообще столько еды берётся?

— Есть надо. Иначе откуда силы возьмутся?

Даже старейшины Удана, годившиеся ученикам в деды, постоянно носили в рукавах что-нибудь съестное.

Глава школы ругался и требовал не перекармливать молодёжь, а те всё равно тайком совали лакомства юным ученикам и страшно этим радовались.

Наверное, вот что значит быть дедом: ответственности почти никакой, остаётся только баловать.

Иногда Чхону видел в молодом ещё брате именно такие стариковские замашки.

— Вот умница. Ешь. Медовых нитей ещё дать?

— Брат сам сделал?

— Ага. Немного практики — и ничего сложного. Калорий море, сахара море. Ещё их называют драконьей бородой, но «медовые нити» мне привычнее.»

Тончайшие сладкие нити растаяли на языке, а внутри захрустели молотый арахис, грецкие и кедровые орехи.

— Хочешь ещё рулетики из сушёной хурмы? Тоже сам делал.

Не дожидаясь ответа, Чин Чхонхи снова откуда-то их достал.

И теперь, попивая лекарственный отвар через трубочку и наблюдая, как брат ест, выглядел абсолютным безумцем.

«Брат просто… отличается от остальных».

Странно, но стоило желудку получить еду, как сердце само начало отпускать.

Чхону вдруг почувствовал взгляд и поднял голову.

Чин Чхонхи, похоже, всё это время следил за его лицом.

И, встретившись глазами, чуть смущённо улыбнулся.

— Вот. Наконец-то лицо стало получше.

— Правда?

— Ага. В глазах прямо убийственное намерение стояло. Так и до внутреннего демона недалеко.

— …

Чхону не нашёлся что ответить.

Брат не стал говорить: «Ты же мужчина, чего раскис?» или «Ты воин, чего боишься крови?»

Сказал другое:

— Тяжело на войне, да?

И всё.

— …Да.

Будь перед ним хоть прославленный убийца, хоть могучий даос — этот брат всё равно легко отворял засовы чужого сердца.

Интересно, понимает ли брат, что обладает такой силой?

Чхону продолжил:

— Я оторвал человеку ухо, убил его… а потом из шлема выкатилось лицо моложе моего.

— Тяжело.

— Да. Совсем не то чувство, что когда убиваешь мастера Цзянху.

— И это не одно и то же, что смертельная схватка. Если бы это было так, это бы не называлось войной.

Чин Чхонхи кивнул.

— Если станет совсем невмоготу — беги.

— Что?

— Если всё задолбает — дезертируй. Какая разница? Ты же можешь умереть от своего внутреннего демона.

Безумный Голубоглазый Лекарь сегодня снова изрекал безумные вещи со спокойствием, будто это было совершенно обыденно.

— Последствия уладит брат. Просто уходи. Ничего страшного.

— Разве вам не будет стыдно, если ваш младший брат так поступит?

— С чего бы? Я скажу: «Вот это решительность у моего младшенького!» — и покажу большой палец.

Он тихо рассмеялся и погладил Чхону по огромной голове.

— Всё в порядке. Правда. Одно то, что ты вернулся живым, — это уже много. И княгиню Чу спас. Всё, что должен был, сделал. Ты старался. Сражался изо всех сил.

«Если тяжело — дезертируй».

Посреди войны.

Самая безумная фраза, которую Чхону здесь услышал.

И одновременно та, которую больше всего хотелось услышать.

— Хорошо, что именно вы мой брат.

— Ещё бы. Чей я брат-то?

***

Когда Сама Хён пришёл навестить Чин Чхонхи, Чхону уже собирался уходить.

«О. А у этого ублюдка лицо стало получше».

Совсем недавно он выглядел мрачнее грозовой тучи, будто на его плечах лежали все горести мира. Теперь же он заметно оживился.

И ещё он что-то жевал.

Почему-то Сама Хёна это вызвало раздражение.

«Опять перед братом слабеньким притворился».

О себе Чин Чхонхи заботиться не умел, зато окружающих опекал превосходно.

Если бы нужно было изобразить «духовную опору» в человеческом облике, получился бы именно он.

Огромное дерево, дающее тень всем вокруг.

Само стоит под палящим солнцем и принимает на себя бури, но насекомым и плющу под ветвями предоставляет место для жизни.

Белкам и птицам — гнёзда, зверям осенью — плоды.

Неудивительно, что рядом с таким человеком постоянно кто-нибудь находился.

А Чхону он когда-то лично спас и даже дал имя. Естественно, он к нему привязался.

— Хён пришёл?

— Ага-а~ Хён пришёл, гага~

— …

Чхону одарил его одним холодным взглядом.

На поле боя этот негодяй нёсся вперёд, словно бык, и рубил людей, а перед братом сидел и изображал невинность. Сама Хёна снова кольнуло раздражение.

— Брат Чхону. Император Кулака Удана тебя зовёт.

— Правда?

Чин Чхонхи сказал:

— Тогда иди. Я тебе ещё рулетиков из хурмы заверну. По дороге съешь.

Он вытащил откуда-то маленькую корзинку и начал складывать туда еду.

Удивительно, сколько всего помещалось вокруг одной больничной койки.

Когда Чхону ушёл, Сама Хён немедленно заявил:

— Гага~ Я тоже рот имею.

— Ты когда-нибудь перестанешь так… Ладно. На, ешь.

Чин Чхонхи достал рулетики и для него.

В центре скрученной сушёной хурмы виднелась белая начинка.

— Я туда сыр… то есть сушёный творожный сыр завернул. Вкусно.

Похоже, брат снова изобрёл какое-то странное блюдо.

Если подумать, большинство его кулинарных творений вообще не учитывали стоимость ингредиентов.

Молодой глава Павильона Белого Цилиня мог себе это позволить.

«Он называет это сыром, значит».

Такую пищу в основном употребляли кочевники, хотя у них она выглядела несколько иначе.

Сама Хён уже пробовал вариант брата: тот казался лучше обработанным и более удобным для еды.

«Интересно, откуда у него вообще столько кулинарных знаний».

Даже творчество начинается с базы.

Человек, попробовавший три блюда за всю жизнь, и тот, кто пробовал триста, — оба придумывают новое совершенно по-разному.

В Павильоне Белого Цилиня занимались в основном лечебной кухней, так что логичнее было бы ожидать от Чин Чхонхи именно её.

Но его специализацией почему-то стали такие вот странные блюда.

«Да какая разница».

Брат был странным не первый год. Поздно уже искать источник каждой его странности.

После ухода Чхону Сама Хён с удовольствием съел и хурму, и медовые нити, и прочие закуски.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, он поднял голову.

Чин Чхонхи пристально смотрел на него своими голубыми глазами.

— Брат, чего?

— Да так. Похоже, ты хотя бы держишься.

— А-а~

Видимо, увидев, насколько измотан Чхону, теперь он беспокоился и за него.

— Третий брат всё-таки с Праведного Пути, ему тяжелее~ Да, он тоже сирота и жизнь у него была не сахар, но в настоящих трущобах он не рос. А это совсем другое.

— Есть разница?

— Ещё какая~ Ему хотя бы не приходилось отвечать за кого-то другого и цепляться за чужую ногу ради сегодняшней еды. Тогда было правда… тяжело.

Сама Хён и сейчас помнил те времена в труппе.

Старик Сок передал ему Искусство Тысячи Перемен и Десяти Тысяч Приёмов и вскоре умер, оставив мальчишке целую стаю младших детей.

«Лучше бы передал не секретное искусство, а серебро».

Из-за этого наследства Сама Хён оказался навсегда связан с Хаомэнь. Пожалуй, именно с того момента его жизнь и свернула в особенно странную сторону.

Тогда старик толком ничего не объяснил, и Сама Хён считал ту технику обычным второсортным искусством Чёрного Пути.

Ни единой монеты в наследство не осталось. Чтобы набить животы, приходилось хвататься за всё подряд.

— Хеа с каждым днём болела сильнее, я сам — сопляк без гроша. Улица зла, лекарю платить нечем~ Доверять некому~

Он произносил это почти нараспев.

Однажды тяжело заработанные деньги отнял уличный головорез. Сама Хён попросил вернуть. Тот не стал слушать.

Мальчишка тогда вцепился в ногу, умоляя, будто пёс.

Казалось бы, взрослый человек должен был пожалеть ребёнка.

Но трущобы Ханчжоу никогда не были добрым местом.

Вместо ответа его избили.

Лёжа в переулке под ударами, Сама Хён наконец сжал пальцы на чужой ноге и порвал сухожилие на лодыжке.

Головорез взбесился ещё сильнее — ведь унизительно пострадать от ребёнка.

Тогда Сама Хён впервые убил человека.

Теперь он иногда думал: может, именно поэтому до сих пор так цепляется за деньги и в итоге оказался в Палате Золотой Крови.

И, возможно, память о первом убийстве оставила привычку снова и снова желать убивать.

Правда, кожу с лица того человека он тогда выбросил.

Просто ещё не знал, как её правильно хранить.