Я влюбился в тебя, когда ты бежала в лунной ночи Том 1 Глава 3 Любовь
Ранее в Я влюбился в тебя, когда ты бежала в лунной ночи...
Дешевая общежитие за десять тысяч иен в месяц не оснащено кондиционерами. Да и какой смысл покупать технику, когда лимит электричества настолько мал, что пробки выбивает от малейшей перегрузки.
Крошечные комнатушки площадью десять татами тесно располагаются вдоль коридора. Стоит только в двух комнатах одновременно включить рисоварку — всё, свет погаснет. Приходится постоянно договариваться с соседями, кто и когда будет варить рис.
Само собой, ни ванной, ни туалета в комнатах нет. Уборная находится на этаже, а внизу — общая баня и душевая. Баня работает только по вечерам, зато под душ можно попасть в любое время. Из мебели — лишь односпальная кровать, письменный стол да дребезжащий холодильник.
Однако Наруми не смирился с убогостью. Пока я равнодушно пожимал плечами на вопросы об интерьере, он взял обустройство на себя и сумел подобрать цвет даже для моего постельного белья. Тёмно-коричневый ковёр, угольно-чёрные простыни, серые шторы — сдержанно и со вкусом. Он принёс комнатные растения, вкрутил точечные светильники. Снаружи общежитие осталось сущими руинами, зато наша комната превратилась в образец стиля.
Семь утра.
Щёлкнула кнопка рисоварки. Я сбросил одеяло, прихватил полотенце и поплёлся в душ. Окно распахнуто настежь, но на улице ни дуновения — ночь выдалась невыносимо душной. Вероятно, кто-то снова сжёг пробки, потому что лопасти вентилятора замерли.
— Что с тобой?
Я вздрогнул от неожиданности.
— Да так…
— Прости-прости. Сорано ведь тоже мужчина.
— Ты издеваешься?
— Идёшь в душ перед встречей с девушкой — сама невинность. Прямо завидую белой завистью.
— Точно издеваешься.
— Да нет же, нет, — отмахнулся Наруми.
— И что тебе в ней нравится?
— Никто мне не нравится.
— Ой, ну прелесть какая.
— Ты всё-таки издеваешься!
— Вовсе нет! — рассмеялся он.
— Фуюцуки попросила составить ей компанию, — начал я издалека и на всякий случай предложил: — Может, пойдёшь с нами?
Наруми нахмурился и окинул меня пристальным взглядом.
— У-у, цыплёнок.
— Заткнись.
— Цып-цып-цып.
— Заткнись, кому говорят!
— Ладно-ладно, у меня сегодня подработка.
— Разве она не вечером?
— Сорано, а ты разве не хочешь встречаться с Фуюцуки? Я почему-то не сомневался.
— А? Мы просто общаемся. О таком даже в мыслях не было.
— Да неужели?
— Честно говоря, я до сих пор теряюсь из-за её слепоты. И уж точно не уверен, что веду себя так же легко, как ты.
— В каком смысле «теряешься»?
В голосе Наруми проскользнуло непривычное раздражение.
— Прости, криво выразился. Я имел в виду… общаться так, будто ничего не случилось.
— И что тебе мешает общаться нормально?
— В том-то и проблема. Я не понимаю, что значит «нормально».
Стоит ли избегать темы зрения в разговорах? Искать ли самый ровный маршрут? Предлагать руку? Или лучше каждый раз переспрашивать и уточнять?
Пользуясь случаем, я вывалил на соседа все свои терзания. Наруми ответил коротко:
— Ну так просто спроси.
— А вдруг повиснет неловкая пауза?
Он энергично почесал затылок.
— Плавали, знаем. Поверь, когда с тобой вот так держат дистанцию — это ранит куда сильнее.
＊
По пути от общежития я заскочил в ближайший комбини и взял на кассе жареную курицу. С той самой секунды, как Наруми обозвал меня цыплёнком, мне захотелось впиться зубами в хрустящее мясо.
На ходу жуя курицу, я направился в сторону Цукисимы. По густо-синему небу медленно плыли облака. Ступив на мост Айой, я окинул взглядом широкую водную гладь. Там, где Сумида впадает в море, блеснув чешуей, плеснулась рыба. Вода мерно колыхалась, отливая серебром.
Бурное течение пролива Канмон в родном Симоносэки всегда казалось мне очищающим — словно поток уносил прочь и хорошее, и плохое. А вот неспешное токийское море, наоборот, будто вбирало всё в себя и намертво удерживало на дне. «А-а, так вот почему люди стекаются в Токио», — предался я внезапным философским размышлениям.
Договорились встретиться ровно в девять. Я рассчитал время так, чтобы прийти минут за пять до срока.
Когда я предложил зайти за Фуюцуки прямо к дому, она наотрез отказалась: «Тогда это будет совсем не похоже на свидание». Я попытался откреститься — мол, просто идём за покупками, но она лишь рассмеялась: «Это и называется свиданием». В итоге Фуюцуки настояла на встрече у подножия моста Айой.
Я шёл по мосту, вглядываясь в серебристую рябь, пока яркие блики не ударили по глазам. Зажмурившись от рези, я поднял голову и увидел её. Фуюцуки уже ждала.
Деревья у съезда отбрасывали мягкую тень, и сквозь прорехи в листве на девушку падали тёплые лучи. Белая блузка, струящаяся полупрозрачная юбка, кожаная сумочка на плече. В моём помутневшем от бликов зрении её молчаливая фигура казалась почти эфемерной. Я затаил дыхание.
«Какая же она… красивая».
— Фуюцуки. Это Сорано. Прости, что заставил ждать?
Стандартная фраза, только обычно её произносят девушки.
— Стою тут уже целых два часа.
— Ну, тут уж ты сама виновата.
— Нет, это всё из-за Какэру-куна.
— Да шучу я, — рассмеялась она. — Ну что, пойдём?
— Ага, станция Цукисима в этой стороне.
— В этой — это в какой?
— Ой, прости. Нам направо.
Простого кивка или направления пальцем было бы достаточно для зрячего, однако с Фуюцуки такой номер не пройдет. Точно так же, как она никогда не заметит, с каким восхищением я разглядываю ее профиль.
«Разве ты не хочешь встречаться с Фуюцуки?»
Слова Наруми эхом отозвались в моей голове.
Встречаться со слепой девушкой… Подсознательно я считал, что это невыносимо трудно, и поэтому никогда не рассматривал Фуюцуки в романтическом ключе. Осознание этого было неприятным. Но, с другой стороны, какая ей разница до моих чувств?
Эти жалкие попытки оправдаться перед самим собой вызвали болезненный укол в груди.
— Ты знаешь дорогу?
— А? Да-да.
— Я так ждала эту поездку!
Фуюцуки вдруг подпрыгнула на ходу. Вернее, она начала скакать вприпрыжку.
— Э?
— Что такое? — Она повернула голову на мой голос.
— Ты умеешь ходить вприпрыжку?
— Какэру-кун, ты ведь тоже сможешь попрыгать, если закроешь глаза?
Наблюдая за ее искренней и беззаботной радостью, я невольно усмехнулся.
— И чего мы смеемся?
— Прости-прости, — ответил я хмурящейся Фуюцуки, и мы продолжили путь.
«Давай вместе пускать фейерверки!»
Для искупления вины эта просьба казалась слишком уж необычной.
Сейчас вагон метро линии Оэдо мерно покачивал нас по пути к специализированному магазину на Асакусабаси. План был прост: доехать до Даймона, пересесть на линию Асакуса и двигаться до нужной станции. Я пожертвовал временем, выбрав не самый короткий, но более удобный маршрут с легкой пересадкой, чтобы Фуюцуки не пришлось блуждать по лабиринтам переходов.
Сегодня я на личном опыте убедился: белая трость в руках вовсе не гарантирует, что тебе уступят место.
Только я начал мысленно проклинать суровость токийских будней, как сухонькая старушка, сказав «пожалуйста, присаживайтесь», поднялась. Фуюцуки расцвела в улыбке и вежливо отказалась: «Спасибо, я привыкла ездить стоя».
Я аккуратно подвел девушку к свободному пространству у дверей, бережно поставил в эту нишу и встал напротив.
— Спасибо, что направляешь меня.
— Пустяки.
Она повернула ко мне лицо и замолчала.
— Что-то не так?
— Я подумала, что Какэру-кун — настоящий джентльмен.
— С чего вдруг?
— Ты ведь специально отвел меня туда, где поменьше людей?
— Вовсе нет!
То есть, всё было именно так, но я отчаянно пытался отвергнуть похвалу. Как только я повысил голос, Фуюцуки звонко захихикала — момент для оправданий был безвозвратно упущен.
Стоять лицом к лицу с Фуюцуки оказалось неловко. Возможно, из-за ее невероятной привлекательности. А может, из-за глубокого уважения к той внутренней силе, которой мне самому так не хватало. В любом случае, один взгляд на нее заставлял сердце предательски биться быстрее.
Тудух-тудух…
Грохотали колеса поезда. Светильники в тоннеле мелькали за темным стеклом, выхватывая из полумрака изящные черты ее лица. Пытаясь перекричать шум вагона, я заговорил громче:
— Давно хотел спросить: почему именно фейерверки?
— Люблю их с детства. — Фуюцуки мягко улыбнулась.
— Но ведь ты сейчас не можешь их видеть. Вот мне и стало интересно.
— Фейерверки — это ведь не только картинка.
— Ну да, согласен, но все же…
— Раздается мощный хлопок, в воздухе пахнет порохом, толпа восторженно ахает. Попробуй как-нибудь закрыть глаза на салюте, Какэру-кун. Уверена, ты почувствуешь его каждой клеточкой своего тела.
— Откажусь от такого продвинутого способа. Мне вполне хватит посидеть на корточках и полюбоваться бенгальскими огнями.
— О, бенгальские огни — это здорово! Давай купим?
— Как же ты их любишь…
В ответ на мое искреннее удивление она прищурилась и произнесла с теплотой:
— В детстве мы часто смотрели их всей семьей.
— Салюты?
— Да, когда я еще могла видеть. Вместе с мамой и папой.
— Понятно. Хочешь пускать фейерверки из-за этих воспоминаний.
Я понимающе закивал, но Фуюцуки вдруг покачала головой:
— Прости, я о другом. Острое желание снова запускать фейерверки появилось именно после того, как я ослепла.
— В смысле?
— Ну, как бы это сказать… У меня пробуждается желание жить и бороться изо всех сил!
— Это еще что за новости?
Я не уловил логики и уже открыл рот для возражений, но двери распахнулись на станции Сиодомэ, и в вагон хлынула толпа. Началась давка. Кто-то больно толкнул меня в спину, швырнув прямо на Фуюцуки. Расстояние между нами исчезло.
— Людей стало больше?
Вопрос застал меня врасплох. Она ведь не видит, как она поняла?
— А как ты узнала?
— Твой голос прозвучал совсем близко.
Лицо Фуюцуки находилось в считаных сантиметрах от моего. Она часто-часто моргала длинными ресницами.
— Да так, пустяки.
— Спасибо, что защитил меня.
Она улыбалась, а я чувствовал на коже ее теплое дыхание. Пришлось судорожно задержать воздух в легких, чтобы не дышать ей прямо в лицо, пока поезд не тронулся.
Обычно этот путь занимает около получаса, но Фуюцуки двигалась медленно, поэтому до Асакусабаси мы добрались почти за час.
— Устала?
— Все отлично.
— …А вот я выдохся.
— Ты что-то сказал?
— Пойдем.
Фуюцуки шла по желтой тактильной плитке, мерно постукивая белой тростью. «Смог бы я вот так шагать с закрытыми глазами? Без шансов». Вывод напросился сам собой.
— Поворачиваем налево.
Предварительно изучив маршрут, я вёл её, бросая быстрые взгляды на экран смартфона. Навстречу двигался какой-то парень, уткнувшись в свой телефон. Неприятное предчувствие кольнуло под ложечкой. «Дела плохи». Я попытался взять Фуюцуки за руку, но не успел — прохожий врезался в неё плечом на полной скорости.
Бах…
Незнакомец лишь мельком взглянул на девушку и продолжил свой путь.
«Какого черта?!»
Кровь мгновенно прилила к вискам.
«Сбил человека и даже не извинился?! Ты ослеп, что ли, и не видишь ее трость?!»
Я уже набрал полные легкие воздуха, чтобы обрушить на него поток брани, но Фуюцуки крепко схватила меня за рукав и покачала головой:
— Не надо.
— Но ведь он…
— Всё в порядке.
— Со мной такое случается часто, — мягко добавила она.
Злость внутри меня клокотала.
— Да, но… — попытался возразить я.
— Он же смотрел в телефон, верно? Наверное, пришло очень важное сообщение.
Фуюцуки нежно улыбнулась.
— Твой голос сейчас такой резкий. Пожалуйста, не злись из-за меня.
Откуда в ней столько внутренней силы?
Словно получив замечание, я невнятно буркнул: «Понял», хотя до конца не осознавал, что именно понял. Но обжигающая ярость постепенно утихала. Одновременно с этим сердце болезненно сжалось. Ведь я чуть было не крикнул тому парню: «Неужели не видно?!». Поддавшись гневу, я чуть было не произнес самую бестактную вещь в присутствии Фуюцуки.
Заметив, что спутница побледнела от усталости, я предложил отдохнуть:
— Зайдём в кафе?
Мы юркнули в ближайшую сетевую кофейню, родом из Айти. Улыбчивая официантка встретила нас бодрым «Добро пожаловать!» и проводила к столику. Едва мы сели, как подошла другая сотрудница принять заказ. Я поднял глаза и замер.
— Хаясэ?
Передо мной, в форменном фартуке и косынке, стояла Юко Хаясэ.
— Э-э… Вы что здесь делаете? — она изумлённо моргнула. — Ой, Кохару-тян!
— А, это Юко-тян. Доброе утро, — улыбнулась Фуюцуки, узнав голос. Её тон мгновенно взлетел на октаву.
— Сорано-кун прогуливается с Кохару-тян, значит… — протянула Хаясэ, и её губы тронула ехидная усмешка.
Проигнорировав её подкол, я сухо продиктовал:
— Айс-кофе и сет «С».
— Куда ты так торопишься с заказом?
— Ты же на работе.
Фуюцуки тихонько рассмеялась.
— Да-да, — Хаясэ зачеркнула что-то в блокноте. — Итак, куда путь держите?
— Она захотела запустить фейерверки.
— Фейерверки? — опешила Хаясэ.
Вполне ожидаемая реакция.
— Юко-тян, не хочешь с нами? — предложила Фуюцуки.
— О-о, я бы с удовольствием! А когда?
— Какэру-кун, а когда мы собирались? — Фуюцуки изящно перевела вопрос на меня.
— Э? Ты меня спрашиваешь?
Девушка прикрыла рот маленькой ладошкой и нежно рассмеялась. От этого хрустального звука в груди сладко ёкнуло.
— Сегодня мы приехали купить самую огромную ракету! — с энтузиазмом провозгласила Кохару.
Я не удержался от комментария:
— Бюджет, говорит, миллион иен.
— Прошу вас не недооценивать финансовую империю Фуюцуки.
— Чего?! — одновременно воскликнули я и Хаясэ.
Фуюцуки заливисто рассмеялась.
Наблюдая за нашей перепалкой, Хаясэ широко раскрыла глаза от удивления.
— Да уж… И с каких пор вы так сблизились?
— Разве мы кажемся дружными? Сорано-сан ведь всегда такой хмурый.
— Не-а, сейчас сидит и улыбается во весь рот.
Эта Хаясэ посмела нагло исказить факты.
— Правда?! Дай-ка я трону твоё лицо! — Фуюцуки потянулась вперёд.
— Ещё чего! Юко, неси заказ.
Я не совсем понял, зачем ей понадобилось ощупывать моё лицо, но задерживать официантку у столика дольше было неприлично.
— Простите, я не вижу меню, — напомнила Фуюцуки.
Я начал зачитывать список напитков, а Хаясэ посоветовала холодный чай с молоком. Похоже, это местная особенность — порция в заведениях Айти была вдвое больше обычной. Настоящая невиданная щедрость.
— Одолеешь такую бадью? — Я ткнул пальцем в фотографию в меню.
Фуюцуки лишь озадаченно склонила голову.
— Ой, точно. Прости.
Моё поспешное извинение вызвало у неё ещё больше вопросов.
«…Опять я за своё».
Скажешь глупость по старой привычке, а потом сгораешь от неловкости. Ненавижу.
— Горячий чай подают в обычной чашке, — пришла на помощь Хаясэ.
— Тогда мне его, — улыбнулась Фуюцуки.
Вскоре на столе появились кофе, чай с молоком, пышные тосты с маслом и сладкой пастой из бобов, а вдобавок бесплатные варёные яйца — комплимент от заведения или личный подарок от Хаясэ.
— Спасибо.
— Приятного аппетита! — подмигнула официантка и упорхнула к другим посетителям.
Фуюцуки медленно потянулась к столу.
— Чашка прямо перед тобой, — подсказал я, намазывая масло на хлеб.
— Я справлюсь.
Осторожно нащупав блюдце, она изящным пальцем взяла ручку чашки и бережно подняла её обеими руками. Сделав крошечный глоток, забавно высунула кончик языка:
— Горячо.
— Осторожнее.
— Зато вкусно.
Она мило хихикнула. И это было… просто запрещённый приём. Настоящий удар ниже пояса.
Понятие «встретиться взглядом» к незрячему человеку неприменимо. Но иногда мне казалось, что она смотрит мне прямо в душу. В такие моменты ладони потели, а дышать становилось тяжело.
Поглощённый своими мыслями, я так увлёкся процессом намазывания бобовой пасты на тост, что у меня получилась настоящая Фудзияма на хлебе.
— А свой тост есть не собираешься?
— Не-а. Не обращай внимания.
— Хочешь попробовать кусочек?
— Покормишь меня с ложечки?
— Ещё чего.
— Жадюга.
— И что же нам теперь с обедом делать?
— Если честно, мне не очень нравится, когда на меня смотрят во время еды.
— А, ну да, многие девушки стесняются.
— Нет, дело не в этом… — начала было она, но внезапно осеклась, и её лицо озарилось тёплой, нежной улыбкой. — Знаешь, то, что ты относишься ко мне как к обычной девушке… это так приятно.
Щёки мои вспыхнули. Чтобы скрыть охватившее меня смущение, я поспешно откусил огромный кусок тоста, едва не испачкавшись в бобовой пасте. Фуюцуки же сидела напротив и с радостной улыбкой наблюдала, как я уплетаю еду.
«Чёрт, опять».
«Эта её улыбка сведёт меня с ума».
— Слушай, — решившись, я нарушил тишину.
Момент казался идеальным, чтобы наконец задать вопрос, который давно не давал мне покоя.
— Если не хочешь, можешь не отвечать…
＊
Выбравшись из кофейни, мы отправились на поиски фейерверков.
Ассортимент в магазинах был впечатляющим: от простых бенгальских огней до огромных ракет, способных устроить настоящий фейерверк на полнеба. Мы прошли через несколько специализированных лавок. Я описывал цветные упаковки и формы ракет, а Фуюцуки решала, что нам нужно. В итоге мы приобрели внушительное количество пиротехники — пластиковые пакеты больно впивались в пальцы.
— Ты уверен, что сможешь донести всё это до себя? — участливо спросила она.
— Да, без проблем. Мы решим вопрос с запуском на территории университета, а моя общежитие находится ближе.
— Спасибо.
Мы задержались прямо у выхода из оптового магазина, мешая другим покупателям, поэтому поспешили укрыться в тени деревьев.
— Ну, и когда мы собираемся это запускать?! — Фуюцуки буквально вибрировала от нетерпения, готовая в любой момент запрыгать от восторга.
— Интересно, а комендант общежития не отругает нас за фейерверки на территории кампуса?
— Давай спросим у Юко-тян! — звонко крикнула девушка мне прямо в ухо.
Я открыл рот, чтобы сделать ей замечание: «Я понял, что ты счастлива, но не нужно так кричать», однако, увидев её раскрасневшееся лицо и взгляд, устремлённый в бездонное небо, я проглотил слова.
— Итак, арсенал закуплен. Куда теперь?
— Ой. Неужели наше свидание продолжается?
— Я же говорил, это не сви…
— Да шучу я, расслабься. К тому же, наверное, это очень тяжело. Давай на сегодня закончим, поедем домой.
Мои пальцы действительно начали неметь от тяжести пакетов. Вероятно, она почувствовала это по моему напряжённому дыханию.
— Согласен. Если мы будем долго бродить с таким количеством пиротехники, нас могут принять за террористов.
— Ты хочешь сделать меня соучастницей?
— В данном случае, ты будешь главным организатором.
— Опять твои дурацкие шутки.
Её смех разносился вокруг, словно звон серебряных колокольчиков. Я поймал себя на неожиданной мысли: мне чертовски приятно её смешить.
— Слушай, а давай вернёмся на водном автобусе? — внезапно предложила она.
— На речном трамвайчике?
Дома, в Симоносэки, тоже ходил паром до порта Модзи. Но я никак не ожидал, что в Токио так развит водный транспорт. Фуюцуки объяснила, что по реке Сумиде курсируют катера прямо из Асакусы в залив, до самой Одайбы. В детстве она часто каталась на них с родителями, и теперь ей очень хотелось повторить этот маршрут — тем более, трамвайчик доставит нас почти к самой Цукисиме.
«А тебе не будет страшно?»
Вопрос чуть не сорвался с моих губ, но я вовремя прикусил язык. Конечно, ей не будет страшно. Слепота не мешает наслаждаться водной прогулкой. Слушать шум волн, подставлять лицо свежему бризу — в этом есть своя, особенная романтика.
— Дай мне минутку, я посмотрю расписание.
Я достал смартфон и ввёл в поиск ближайший причал. Оказалось, он совсем рядом.
— Нашёл. Пристань Рёгоку, нужно только перейти мост Курамаэ. Судя по карте, катер привезёт нас прямо к воротам университета.
— Спасибо, — лицо Фуюцуки осветилось нежной улыбкой.
— За что?
— За то, что ты такой заботливый. Ты всё организовал без лишних вопросов.
Я густо покраснел и поспешно отвернулся, радуясь, что она этого не видит.
— Обычное дело.
— Человек, для которого забота — это обычное дело, заслуживает лицензию доброго парня второй степени.
— И кто же её выдаёт?
Под весёлое хихиканье моей спутницы мы направились к речному вокзалу.
Перебрасываясь шутками, мы незаметно добрались до места. Я купил билеты в кассе, мы вышли на пирс за стеклянным зданием и поднялись на борт. Посадка осуществлялась через корму: пологий пандус вёл в закрытый салон с мягкими креслами, а крутая лестница — на верхнюю, открытую палубу.
— Куда пойдём?
— Наверх! — без малейшего сомнения скомандовала Фуюцуки.
Ступеньки оказались узкими. Я пошёл первым, крепко сжимая её прохладную ладонь.
— А у тебя тёплые руки, Какэру-кун.
— Иди осторожнее, не споткнись о порожек.
В ответ она лишь беззаботно рассмеялась.
На верхней палубе не было даже скамеек — просто ровная площадка, огороженная стальным поручнем. Большинство пассажиров предпочли укрыться от солнца в салоне с кондиционером, так что мы остались совершенно одни. Неслыханная удача.
Низкое утробное урчание двигателя пронизывало подошвы моих кроссовок. Я осторожно подвёл Кохару к самому краю и вложил её пальцы в прохладную сталь ограждения.
— Поручень прямо перед тобой, на уровне пояса. Держись за него.
— Спасибо. Ух ты, с нетерпением жду, когда мы отправимся!
— Ты прямо светишься.
— Конечно. Я и не думала, что кто-то будет так обо мне заботиться.
— Ну, если моя компания тебя не обременит…
Я прикусил язык.
«Если я тебе подхожу, я готов таскаться с тобой везде».
Эти слова чуть было не сорвались с моих губ. Неужели я действительно хочу видеться с ней вне университета? Неужели я хочу стать ближе?
Я не знал. Мысли сплелись в тугой узел.
Я отвернулся к реке. Ветер приносил запахи душной речной влаги и стойкого корабельного мазута — аромат на любителя, зато воды Сумиды жадно впитывали глубокую синеву неба. Потрясающее зрелище.
— Там красиво?
Голос Фуюцуки вырвал меня из задумчивости. Я молчал слишком долго. Из-за моей неловкой молчаливости она упускала всю эту красоту, играющую бликами на волнах. Стало досадно.
— Тебе же не видно пейзажа.
— Не видно. Но всё равно здорово! В детстве, до того как я ослепла, я видела этот маршрут. Пыталась сейчас освежить в памяти.
— И каким он тебе запомнился?
— Хм… Кажется, небо было затянуто серыми тучами.
— А сегодня ни единого облачка. И эта бескрайняя синева отражается в реке. Зрелище просто отвал башки.
Фуюцуки резко повернула ко мне лицо.
— Так подробно описывать мир слепой девушке, да ещё и когда не просят… Какэру-кун, ты очень добрый.
— Ещё бы. Не зря же мне сегодня выдали лицензию добряка второй степени.
Она снова расхохоталась, запрокинув голову.
В этот момент по громкой связи прохрипело объявление об отправлении.
— Держись крепче!
— Ни шагу назад! — Она отпустила металлическую трубу и решительно вскинула сжатый кулак.
— Держаться, я сказал! — простонал я, вызвав новый приступ звонкого смеха.
Речной трамвайчик набирал скорость, стремительно рассекая пенную воду. В лицо ударил плотный встречный ветер, полностью заглушив рёв дизеля. Судно упруго подпрыгивало на волнах, обильно осыпая нас прохладными брызгами.
— Ветер — кайф! — прокричал я сквозь шум.
— Ага! Спасибо, что поехал со мной!
Мы скользили по широкому руслу. По берегам возвышались отвесные стены стеклянных небоскрёбов, изредка уступая место изумрудным островкам прибрежных парков. Солнце пекло макушку. Мы проскользнули под массивным мостом, затем промчались под бетонным брюхом скоростной эстакады.
Я без умолку описывал Фуюцуки всё, что мелькало за бортом. Делился красками, формами и ощущениями, стараясь нарисовать в её воображении живую картину Токио.
— О-о-о! — внезапно вырвалось у меня.
— Что случилось?!
— Впереди мост Эйтайбаси! Он висит гораздо ниже остальных! Ныряй, а то снесёт башку!
Вцепившись побелевшими пальцами в поручень, Фуюцуки испуганно присела. Я плюхнулся рядом. Железные фермы моста пронеслись над головами со свистом.
— Отбой тревоги. Габарит нормальный, до макушки ещё полметра запаса.
Я обернулся. Наши лица оказались в паре десятков сантиметров друг от друга.
— Паникёрша! — хихикнула она.
Её лицо сияло абсолютным, незамутнённым счастьем. От вида этой радости в мозгу снова вспыхнула мысль: «Хочу, чтобы этот день никогда не кончался».
«А, так вот в чём дело».
Кажется, до меня наконец дошло. Люди, которые способны искренне улыбаться и беззаботно смеяться, несмотря ни на что, обладают особой гравитацией. Они притягивают к себе остальных. Потерять зрение, погрузиться в вечную тьму — и всё равно находить повод для звонкого смеха.
В этот миг Фуюцуки показалась мне самым светлым, по-настоящему ослепительным человеком во всём Токио.
Её губы тронула улыбка. Судно с глухим ударом разрезало очередную волну, и в такт этому всплеску моё сердце забилось как бешеное. А за спиной Кохару, в лучах полуденного солнца, горела жидким серебром река.
К щекам прилила кровь. Я поспешно отвёл взгляд и вскочил на ноги.
— Кажется, мы вышли в Токийский залив.
Впереди раскинулась необъятная водная гладь. Влажный речной дух сменился резким солоноватым запахом большой воды.
— Значит, скоро прибудем?
— Ага. Правда, с воды кампус ни черта не разглядеть.
Судно совершило резкий вираж влево. До пристани Эттюдзима оставались считаные минуты.
И тут катер на полном ходу врезался в кильватерный след проходящего мимо судна.
Палуба резко накренилась. Фуюцуки потеряла равновесие и взмахнула руками. Инстинкты сработали быстрее мыслей: я рванулся вперёд и крепко обхватил её за плечи. Они оказались невероятно хрупкими и мягкими, словно окутанными тончайшим шёлком.
— Ой!
— Из-вини! Прости, что схватил без предупреждения! — выпалил я, не спеша, впрочем, разжимать руки.
— Всё в порядке, — отмахнулась она, не пытаясь высвободиться. — Мне так весело!
Увидев эту нежную, доверчивую улыбку так близко, ощущая тепло её тела в своих объятиях, я, к собственному стыду, снова почувствовал, как мир вокруг замирает, а сердце пропускает удар.
♪
— Я дома~
Шагнув в прихожую нашей квартиры на сорок шестом этаже высотки в Цукисиме, я выдохнул вслух: «Как же здорово…»
Проводя рукой по стене коридора, я привычно отсчитала двери. Вторая — моя. После кафе мы с Какэру-куном обошли, кажется, все оптовые лавки с фейерверками на Асакусабаси. Гуляли до гудения в ногах, а под конец он даже согласился прокатиться со мной на речном трамвайчике. И столько раз меня смешил. Нащупав на стене выключатель, я щёлкнула клавишей. Зажёгся свет или нет — для моих глаз разницы никакой. Просто привычка. Зато когда знаешь, что комната залита светом, становится уютнее. Сразу чувствуешь: ты дома. — С возвращением~ Ты ведь голодная? — раздался мамин голос. — Ага, я дома~ А что на ужин? — Думала пожарить тэмпуру. — Ура! После целого дня на ногах желудок отчаянно сводило. Аппетит у меня отменный, ничуть не хуже, чем у зрячих. Вот только есть на людях всё равно ужасно некомфортно. Дома-то я справляюсь сама. Мама подсказывает, где стоит какое блюдо, я осторожно нащупываю края тарелок и подношу палочки ко рту. Давно привыкла, но стоит лишь подумать, что могу случайно испачкаться, как внутри всё сжимается. А уж при Какэру-куне я бы извелась вдвойне. — Свидание прошло удачно? — А с чего ты взяла, что это свидание? — Ты красилась тщательнее обычного. И несколько раз переодевалась. Я крашусь сама — просто помню черты своего лица. Сама выбираю наряды, скользя кончиками пальцев по ткани и вспоминая цвета, о которых когда-то рассказывала мама. В самом конце, конечно, прошу её всё проверить, но наводить красоту я умею. Сегодня я старалась изо всех сил. Очень хотела выглядеть для Какэру-куна красивой, поэтому поднялась раньше обычного. Точнее, сон просто улетучился. Приняла душ, долго и кропотливо собиралась. И ни капельки не устала. Наоборот: от одной лишь мысли «хочу ему понравиться» грудь щекотало от предвкушения. Если меня так будоражат простые сборы, что же будет, когда мы встретимся? Только об этом я и думала. — Аж светишься вся, — со смешком поддразнила мама. Вспомнив нашу прогулку, я невольно расплылась в улыбке. Волна смущения обожгла щёки, и я поспешно отмахнулась: «Ничего я не свечусь~». В лавках оказалось столько фейерверков, которых даже Какэру-кун никогда в жизни не видел. Он описывал мне всё-всё: их форму, цвета, зачитывал этикетки и примечания. Под конец он так наговорился, что у него даже голос охрип. В этом весь он. Его искренняя, тёплая доброта. Наше короткое свидание не продлилось и полдня. Но он выделил для меня время, мы побыли вдвоём — и от этого сердце радостно трепетало. Иногда его голос звучит так бережно. Он подбирает слова так осторожно, будто изо всех сил боится меня ранить. — Если не хочешь, можешь не отвечать… Услышав эту фразу, я ощутила его тревогу сполна. «Слепая… ей, наверное, так тяжело». «Надо же, она даже на улицу выходит». В мире хватает людей, которые мыслят подобными стереотипами. К сожалению, их много. Наверное, незрячие — это просто редкость. Люди к нам не привыкли. И каждому из них мне хочется крикнуть: «Я обычная!» Да, когда я узнала, что ослепну, мир рухнул. Но со временем привыкаешь. Принимаешь как данность. Я могу сама есть, могу принимать ванну. Ловко управляюсь со смартфоном, «читаю» аудиокниги. Крашусь, наряжаюсь, ношу красивые юбки. Разве что шпильки надеть не могу — каблуки застревают в тактильной плитке. Зато смело ношу сапожки и босоножки. Как ни странно, я живу абсолютно нормальной жизнью. С некоторыми вещами мне не справиться в одиночку, но я всё равно нахожу выход. Научилась отбрасывать гордость и честно просить о помощи. И благодаря этому я даже обрела новых друзей. Поэтому так хочется, чтобы меня перестали жалеть. Даже в темноте я полна желаний и стремлений. Но окружающие упрямо видят лишь «тяжёлую долю инвалида». А повесив ярлык — отдаляются. И от этого больнее всего. Но Какэру-кун… он оказался другим. — Слушай, а каково это — не видеть? Там… сплошная темнота? Он попытался меня понять. Стоило мне протянуть задумчивое «Ну-у…», как он тут же стушевался: «Если не хочешь, не говори», — выпалил он так робко, что я не выдержала и рассмеялась. — Обычно люди думают, что перед глазами кромешная тьма, но у меня всё наоборот. — Наоборот? — Я словно постоянно нахожусь в густом, белёсом тумане. — Ясно. Опять его «Ясно». Вероятно, просто привычка. Какая прелесть. Это его вдумчивое «Ясно» означает, что он всерьёз осмысляет мои слова. Безумно люблю в нём эту черту. — И на это тоже можешь не отвечать, если не хочется… — Спрашивай, я готова ко всему. — С каких пор ты… не видишь? В шестом классе у меня диагностировали рак. Врач сказал, что в мозге образовалась крошечная опухоль, размером с ноготь на мизинце. Первая операция прошла на удивление легко. Я тогда ещё беспечно подумала: «И это всё? Так быстро?» Но… В последнем классе средней школы пошли метастазы. Они безжалостно поразили сетчатку обоих глаз. Врачи поставили нас перед выбором: Удалить оба глаза… Или попытаться сохранить глазные яблоки — через тяжелую операцию и агрессивную химиотерапию. Мы ухватились за второй шанс. Операция, затяжная химия. Из-за больничных палат я пропустила свой выпускной.— Химиотерапия — это настоящий ад, поверьте мне. Волосы клочьями, в голове туман, мысли путаются… Мне отчаянно хотелось, чтобы Какеру-кун выслушал это. И я рассказала ему всё откровенно. — А потом зрение окончательно пропало. Я освоила шрифт Брайля, полностью погрузилась в учёбу и за четыре года получила аттестат. Так что, вообще-то, я старше тебя на год, Какеру-кун. Проявляй должное уважение. Закончив свой сбивчивый рассказ, я попыталась обернуть всё шуткой. Но сама едва справлялась с тяжестью воспоминаний. Откровенность потребовала от меня немалой смелости. В тот момент я даже пожалела о своей шутке насчёт возраста — не переборщила ли? Но Какеру-кун лишь задумчиво произнёс своё обычное «Понятно», а затем мягко спросил: — Слушай, Фуюцуки, когда у тебя день рождения? — Двадцать восьмого марта. — А у меня второго апреля. Почти ровесники, считай. «Пять дней разницы — мы с тобой одногодки». Вот что он тогда сказал. «Тебе пришлось очень тяжело». «Ты такая молодец». Мне совсем не были нужны пустые слова утешения. Я ненавижу, когда меня жалеют. Мне просто хотелось, чтобы меня выслушали — как равную, без предубеждений и снисхождения. И я поняла: Какеру-кун — именно тот человек, который способен понять. Вот оно. То самое чувство. Его глубокая, деликатная доброта… она поистине поразительна. — Какеру-кун… — М? — Ты очень добрый. Как только я это сказала, он отчаянно замахал руками, принялся отрицать, и его голос смешно дрогнул. Его смущение показалось мне таким очаровательным. За это я его и люблю. Люблю за то, как естественно и незаметно он окружает меня заботой. Люблю его тёплые ладони. Люблю тембр его голоса. Люблю, когда он заставляет меня смеяться. Люблю его безграничную доброту. «Вот бы хоть одним глазком взглянуть на его лицо…» — эта мысль всё равно жжёт изнутри. Но даже если бы я видела, я бы точно, непременно влюбилась именно в него. Я люблю Какеру-куна. А потом появляются сомнения. Мне безумно страшно признаться ему в своих чувствах. «А вдруг ему в тягость возиться с инвалидом?» — ядовитые мысли разъедают сознание. Кекеру-кун не такой. Я понимаю это головой, но удушающий страх всё равно сжимает горло. Хотя… Будь у меня здоровые глаза? Будь я совершенно обычной? Всё равно… Боже, мне всё равно было бы так же страшно. Так вот в чём дело. Оказывается, признаваться в любви — это просто страшно, для всех. От этого внезапного открытия по сердцу разлилось тепло, и я невольно улыбнулась. Стало легко от осознания такой простой истины. Я счастлива. Безумно счастлива, что даже в своём положении смогла познать настоящую любовь. Что же обо мне думает Какеру-кун? Вот бы он сделал первый шаг. Или мне набраться смелости и признаться самой? А что, если он отвергнет меня? Мы ведь обменялись контактами в LINE, но он так ни разу и не написал… Хи-хи. Какая же я глупая. Мне так хорошо, так радостно… и так больно до слёз. Грудь словно разрывает на части. Я невыносимо счастлива, и при этом так сильно страдаю. — …Какэру-кун. Одиноко сжимая в объятиях этот запутанный клубок чувств, я тихонько заплакала. ＊ Честно говоря, из-за одного происшествия мне захотелось немедленно сбежать из этой дешёвой общаги за десять тысяч иен. Комната на двоих, вечно перегорающие пробки, туалет и душ на этаже... К этим бытовым неудобствам я уже привык. Так в чём же тогда дело? В тренировках на куттерах. Посещение их обязательно для всех жильцов. Вокруг этой повинности ходят сумасшедшие легенды: то ли это древняя традиция, то ли всё началось ещё во времена прибытия «чёрных кораблей». К пяти утра студенты собираются на пирсе Харуми и садятся в небольшие шлюпки — местные «куттеры». А потом, под монотонное «Раз, два!», без остановки гребут до самого восхода солнца, совершая круги по Токийскому заливу. Студенты жалуются на стёртую в кровь кожу на ягодицах и кровавые мозоли на ладонях. Абсолютно дикий, первобытный обычай. И всё это ради одной цели: в начале июня, на университетском фестивале, покатать гостей на этих самых куттерах. Выглядит это так: двенадцатиместный куттер (шесть рядов по двое) делится пополам. Трое рядов гребцов, остальные места отдают пассажирам. Лодка чертит треугольник между Эттюдзимой, Цукисимой и Тоёсу, огибает мост Харуми и возвращается к пирсу. Главный аттракцион фестиваля. Гребцов вдвое меньше, а нагрузка адская. Из-за дополнительного веса пассажиров кажется, будто шлюпка тонет в свинцовом море. И так все выходные. Четыре заплыва в день, каждый час с одиннадцати утра до четырёх, с крошечным перерывом на обед. Настоящая каторга. Плечи, руки и поясницу потом гарантированно сведёт от невыносимой боли. Кое-кто утешает: мол, после такого испытания тело окрепнет. Только горы мышц мне ни к чему. Хотелось не просто съехать из общежития, а вернуться в родной город, запереться в комнате и вообще не выходить на улицу. И вот фестиваль начался. Чудом дотянув до финального заплыва, я искренне не понимал, как вообще остался жив.«Наконец-то свобода...» — пронеслось в голове. С безмерным облегчением я залез в лодку в последний раз.
Соседнее место занял Наруми. Казалось, с каждым новым кругом по заливу его плечи становились только шире. А прямо перед нами, облачившись в спасательные жилеты, лучезарно улыбались две девушки.
— Какэру-кун, давай-давай~ — задорно подбадривала Фуюцуки.
— Эй! Мы разве не слишком вправо берём? — возмутилась Хаясэ.
«Какого чёрта они тут забыли?»
— Сорано! Поднажми! — рявкнул Наруми.
— Это ты слишком сильно гребёшь!
— Ой, — тихонько ахнула Фуюцуки, когда лодку качнуло.
— Фуюцуки, ты в порядке? Не страшно?
«Она ведь ничего не видит. Вдруг ей плохо?» Волнение липкой волной сковало грудь.
Однако девушка беззаботно откликнулась:
— Это просто супер!
— Давай, давай, Какэру-кун! Давай, давай, Какэру-кун!
Она веселилась настолько искренне, что я на миг опешил.
— И что в этом такого весёлого?
— Запах моря, встречный ветер... Ощущения потрясающие! Как тут можно не радоваться?!
Весло врезалось в воду, взметнув веер брызг. Солёные капли остудили разгорячённые щёки. Воздух густо пропах морем.
Лучи закатного солнца ловили каждую каплю, превращая их в россыпь сверкающих бриллиантов.
А посреди этого сияния сидела Фуюцуки. Безумно счастливая Фуюцуки.
И эта улыбка почему-то притягивала взгляд, не давая отвернуться.
— Во-во! Море — это мужская романтика! Если не кипятить кровь сейчас, то когда?!
С раскатистым «И раз!» Наруми выдернул весло из воды и с силой толкнул рукоять от себя. Я синхронно повторил движение. Под гаркунье «И два!» мы всем весом навалились на вёсла, подтягивая их к груди. Широкие лопасти с плеском вспороли волну. Получив мощный импульс, шлюпка рывком подалась вперёд.
Раскачиваясь в такт лодке, Фуюцуки звонко рассмеялась:
— Ого-о!
Вошедший в раж Наруми снова рявкнул: «И раз!». «Да ты издеваешься...» — сцепив зубы, подумал я, но послушно подстроился под ритм.
— Как только этот кошмар кончится, брошу универ, вернусь к предкам и буду сажать редиску...
Я специально выдал фразу, до боли похожую на типичный «флаг смерти», и наивная девушка передо мной тут же проглотила наживку:
— Ты бросаешь университет?! — ахнула она.
— Кохару-тян, не слушай его. Не ведись на бред.
Хаясэ, смертельно бледная, мёртвой хваткой вцепилась в ладонь подруги.
— Эй, Хаясэ, ты (И два!) в порядке?
— Что ты сказал?!
То ли вопрос потонул в Нарумином рёве, то ли её просто укачало, но девушка недовольно скривилась.
— Хаясэ! Тебе пл- (И раз!) — снова врезался бас соседа.
— А?!
— И два!
«Да заткнись ты уже, Наруми».
— Говорю, не укачало?!
— (И раз!) Меня сейчас вырвет! — отчаянно пискнула Хаясэ сквозь очередной вопль Наруми.
Сосед орал над самым ухом, перерубая диалог на полуслове.
Я положил весло параллельно воде и обернулся к сэмпаю-рулевому на корме:
— У нас пассажира укачало, давайте сбавим темп.
— Сушить вёсла! — скомандовал тот.
Гребцы разом подняли лопасти над водой. Лодка пошла по инерции.
— Спасибо, — выдохнула позеленевшая Хаясэ.
— Ты такой заботливый, — мягко произнесла Фуюцуки.
— Сорян, сорян, увлёкся, — потёр затылок Наруми.
Куттер плавно скользил по заливу. С воды стеклянные высотки Цукисимы казались настоящими исполинами. Закатное солнце золотило волны, превращая море в огромное колышущееся зеркало. Фуюцуки изящным жестом убрала за ухо растрепавшуюся прядь и подставила лицо мягкому бризу.
Я залюбовался. Замер, разглядывая её тонкий профиль, а когда осознал это, густо покраснел. От мысли, что пялился на девушку в открытую, щёки обожгло стыдом.
— А вы знали? — Фуюцуки мечтательно прищурилась. — Говорят, в самом финале фестиваля будут пускать фейерверки.
— Я же в студсовете, так что, Кохару-тян, было бы здорово посмотреть их вместе, — оживилась Хаясэ.
— А у меня ночная смена в комбини с семи, — хмыкнул Наруми.
«Взять смену после такой адской гребли... У него вообще нервные окончания живые?»
— Ладно, тогда я составлю тебе компанию. Встретимся попозже на террасе возле кооператива.
— Договорились!
«Мне показалось, или Фуюцуки прямо просияла?»
— Кстати, мы ведь так и не сожгли ту пиротехнику, которую купили на днях.
— Точно. Знай я про фестивальный салют, мы бы не тащили такие баулы.
— Ну ты даёшь, — с усмешкой выдохнул я.
Хаясэ тут же вставила свои пять копеек:
— Да ладно тебе прибедняться. Зато на свидание с Кохару-тян сбегал.
А Наруми радостно слил совершенно лишнюю информацию:
— А этот ловелас перед выходом аж в душ намылся.
— Ого, какие страсти. Кохару-тян... будь с ним поосторожнее, — Хаясэ прищурилась, сверля меня подозрительным взглядом.
— В смысле, поосторожнее? — озадаченно склонила голову Фуюцуки.
— Да хорош нести чушь!
Я неуклюже огрызнулся, пытаясь скрыть пылающие щёки, и в этот момент лодку резко качнуло на волне.
— И-ик! — пискнула Хаясэ.
Из-за этого нелепого «И-ик!» по шлюпке прокатился тихий смешок.
— Эй, не ржите!
Она вспыхнула так забавно, что я не выдержал и расхохотался в голос.
Подобно закатному солнцу, рассекающему водную гладь, катер приближался к университетскому причалу. Фестивальные звуки уже витали в воздухе: пульсирующий бас, искаженный вокал кавер-группы и ликующий рев толпы.
＊
«Может ли мышечная боль наступить в тот же день, если просто измотать тело до предела?»
Мои руки мелко дрожали, поясница горела, грозя сломаться. Пальцы потеряли силу, которой едва ли хватило бы, чтобы открутить пластиковую крышку. Ноги подкашивались. Я чувствовал себя выжатым досуха.
После часов, проведенных на волнах, земля под ногами казалась ненадежной. Едва таща свои свинцовые кроссовки, я направился к нашему обычному месту на террасе.
Почему же мое сердце так бешено колотится? Стоило мне подумать, что мы останемся наедине, как внутри все сжалось от нервного напряжения.
«Я ведь состою в студенческом совете...» «А у меня ночная смена...»
Когда эти слова прозвучали, словно перегорел предохранитель в моей голове. Нахлынула безумная, эгоистичная радость. Я прекрасно понимал, что это означает. Да, абсолютно точно понимал.
Как все зашло так далеко? Там, в лодке, когда я смотрел на ее смеющееся лицо? Или гораздо раньше?
Мысль о свидании один на один сдавила грудь.
Возле кооператива не было ни души. Вся толпа переместилась к главным воротам — там, на огромном газоне, гремел финал фестиваля, конкурс юката. Эхо доносило над кампусом усиленный динамиками голос Хаясэ. Эта девчонка явно продвинулась. Вступила в студсовет, выступает на сцене... Полная моя противоположность. Я даже проникся к ней невольным уважением.
Фуюцуки ждала нас за нашим привычным столиком, медленно потягивая свой любимый чай с молоком. Ее маленькая, хрупкая фигурка выделялась на фоне мира, залитого багрянцем заката.
При виде нее мой пульс ускорился до предела. Прижав ладонь к груди, пытаясь успокоить этот внутренний грохот, я подошел ближе:
— Прости, ты долго ждешь?
— Нет-нет. Я только что пришла.
— Чай, наверное, остыл?
— В бумажном стаканчике он совсем не держит тепло.
Листья зашуршали. Ветер принес прохладу, слишком ощутимую для начала лета.
С площади донесся восторженный рев толпы. Бодрый голос Хаясэ пронзал сгущающиеся сумерки.
— Какэру-кун?
— М?
— Я уже думала, что ты ушел.
— Просто растворился в воздухе, как ниндзя.
— Дурак, — мягко упрекнула она.
Очередная легкая перепалка, тихий смех. Как же мне нравилась эта легкость в наших отношениях.
Но вдруг Фуюцуки опустила голову и тихо произнесла:
— Эх... А я ведь тоже хотела надеть юката.
— Наверное, в сокровищницах финансовой империи Фуюцуки хранится шелк стоимостью в миллион иен?
— У мамы осталось старое кимоно и красивый пояс с цветочным узором. Так хотелось его примерить...
— Тебе стоило записаться на конкурс!
— Мне?
— Ты бы точно заняла первое место, гарантирую.
— А если бы я участвовала... ты бы отдал свой голос за меня?
— Еще бы.
— Прошу, ответь серьезно.
Ее тон резко изменился. Я невольно выпрямился.
— Я бы без колебаний проголосовал за тебя, Фуюцуки.
— Даже вслепую? Ты бы все равно выбрал меня?
Голос девушки дрогнул. Она говорила еле слышным, надломленным шепотом.
Я впервые видел ее такой уязвимой и хрупкой.
— Какое отношение имеет зрение к конкурсу красоты?
Я сглотнул. «А вдруг ей противны эти банальные, правильные фразы?»
Конечно, разница есть. Любой поймет. Невозможно избавиться от предрассудков одним щелчком пальцев.
И все же...
— И все же я смотрел бы только на тебя.
Щеки Фуюцуки вспыхнули румянцем. Или это просто отблеск заходящего солнца?
— Это звучит так...
— ...словно ты признаешься в любви.
Ее губы тронула тонкая улыбка. Совершенно коварный удар.
— Э, нет! Я имею в виду, что ты очень красивая!
— Красивая?
Она невинно моргнула, заставляя меня краснеть еще сильнее.
— Да черт возьми! Я хотел сказать, что такой красивой девушке очень пойдет юката!
— И что ты имеешь в виду? — серебристо рассмеялась она. Лучи угасающего солнца окутали ее мягким сиянием.
И я сам не заметил, как...
— А ведь я и правда люблю...
Слова сорвались с языка быстрее, чем мой разум успел среагировать.
— Э? — Фуюцуки застыла. Время как будто остановилось.
Паника охватила меня, и я отчаянно попытался исправить ситуацию:
— Я про то, что ты до безумия любишь фейерверки! Ты мне все уши прожужжала ими!
Напряжение спало. Мягко улыбнувшись, Фуюцуки подняла свои слепые глаза к небу.
— Знаешь, мне кажется, запустить настоящие ракеты самим — это здорово. Особый день. Воспоминание на всю жизнь.
На мгновение показалось, будто она рисует огненные цветы на холсте неба, которое уже поглотила тьма.
— Помнишь, как мы психанули и скупили половину магазина? Пакеты чуть не оторвали нам руки.
— Ага. Теперь они лежат в углу и укоризненно смотрят на меня.
— Ты мог бы и предупредить про салют на фестивале!
— И когда это, интересно?
— Ну-у... Прямо на линейке для первокурсников!
— «С поступлением, салаги. Забегая немного вперед: на летнем фестивале запустим салют». Вот так, что ли?
Мы оба покатились со смеху. Фуюцуки, откинув волосы, театрально надула губы:
— Хватит надо мной издеваться!
Я поднял глаза: небо стремительно затягивало тяжелыми свинцовыми тучами. Порывы ветра стали пронизывающими.
«А ТЕПЕРЬ — ИТОГИ КОНКУРСА ЮКАТА! ПОБЕДИТЕЛЕМ СТАНОВИТСЯ!..»
Крик Хаясэ ударил по ушам, утонув в зверином реве толпы.
Мы сидели рядом, погруженные в этот шум.
«Юко-тян завтра точно охрипнет», «И не лень же так надрываться» — лениво перебрасывались мы фразами, растворяясь в умиротворяющей атмосфере летнего вечера. Но идиллия рухнула в одну секунду. На бетон шлёпнулись первые тяжёлые капли. Асфальт тут же резко выдохнул запах пыльной сырости. Через мгновение небеса прорвало. Хлынул тропический ливень. Фестивальный салют ожидаемо отменили. Ютясь под одним хлипким зонтиком, мы поспешили к квартире Фуюцуки. И там, у самого порога, когда пришло время прощаться... Скрытые от чужих глаз куполом зонта, мы с Фуюцуки поцеловались. Впервые.