Я захватил власть в академии одним лишь ножом для сашими Том 1 Глава 257 Чужаки

— Что?! Ты же на самом деле не черноволосая!

— Ах, это? — Сеин провела рукой по своим серебристым локонам, достигавшим пояса.

— Я их время от времени подкрашиваю и осветляю. Темные волосы слишком уж бросаются в глаза. Я не хотела привлекать излишнее внимание. А носить цветные линзы не могу — сетчатка у меня слишком тонкая.

Боже мой, какая нелепая отговорка. И кстати, если она так не хочет выделяться, почему тогда использует этот странный сленг? Пытается изобразить типичную школьницу?

«Нет, подожди».

Едва в моих глазах затеплилось подозрение, Сеин поспешила добавить:

— На всякий случай уточню: я и до перерождения была женщиной. И лицо у меня сейчас такое же, как и тогда. Свой прежний возраст я не помню. Может, это из-за самого перерождения, но воспоминания о прошлой жизни стали несколько туманными. Единственное отличие от того, что я помню — это то, что, родившись святой, я лишилась способности испытывать «любовные чувства».

— …Лишилась?

— Звучит грубовато для разговора с мужчиной? Но другого слова не подобрать. «Вырезала» — тоже звучит странно. «Удалила» — не передает нужного оттенка.

Судя по выбору слов, эти чувства у нее действительно выжжены дотла.

— Мы опять отвлеклись. Итак, ответишь на мой вопрос? Вселение, перерождение… Что остается?

Сеин настаивала на ответе.

Вселение, перерождение. Оставался лишь один вариант. Любой кореец, знакомый с играми и жанровой литературой, сразу бы его назвал.

— Регрессия.

— Верно, регрессия. И еще один вопрос. Кто, кроме нас с тобой, обладает черными глазами и черными волосами?

Это я тоже знал.

— Валор Хоакин.

— Приятно иметь дело с сообразительным человеком. Именно. Основатель и герой, спасший человечество семьсот лет назад. Валор Хоакин — регрессор. Если быть точным, он «бесконечный регрессор», который умирает и возрождается снова и снова, пока не спасет этот мир.

Я послушно выслушал правильные ответы, хотя внутри всё кипело. Взгляд Сеин был глубоким, да и я сам был настолько шокирован, что не мог вымолвить ни слова.

— В отличие от нас, Валор Хоакин — уроженец этого мира. Но, как и мы, он был избран Внешними Богами. Поэтому он такой же человек с черными глазами и волосами, как и мы.

От слов Сеин меня охватило неприятное чувство. Если не брать в расчет меня самого, получается, что мой наставник, Валор Хоакин, обречен на бесконечные регрессии до самого спасения мира. Меня коробило от того, что Внешние Боги или этот старик-герой распоряжаются людьми как хотят. Это же форменное рабство.

Наставник — мой учитель и приемный отец. А я только что узнал, что его загнали в колесо, как хомяка. Противно. Если выражаться грубее — просто пиздец.

Я нахмурился и спросил:

— Если этот ваш Внешний Бог такой могущественный, почему бы ему самому не разобраться? Зачем использовать тебя, меня или кого-то еще?

— Я понимаю твое недовольство, но ничего не поделаешь. Я признаю, что со стороны Внешние Боги выглядят безответственными. Но в конечном итоге, ради «целостности мировой линии», им приходится действовать через посредников. Они бы и рады сами взяться за дело, но пока не могут — условия еще не выполнены до конца. Может звучать так, будто я выгораживаю их, раз уж я святая, но такова правда.

Несмотря на мой колючий тон, Сеин оставалась невозмутимой.

— Большего я сказать не могу. Информации у меня много, но цена за ее разглашение слишком высока. В конце концов, каждый сам за себя, верно? Да и я не всё знаю. На самом деле, даже то, что я рассказала сейчас, стало возможным только потому, что ты сильно запутал «судьбу этой мировой линии». И, конечно, в хорошем смысле, а не в плохом.

Сеин взяла кусочек яблока и поднялась. Затем она вплотную приблизилась ко мне. Правое колено и ладонь уперлись в кровать, а левая нога и рука вытянулись — поза напоминала кошку, которая потягивается.

Сеин открыла рот прямо перед моим лицом, издав тихое «а-а». Она начала тыкать кусочком яблока в мои передние зубы.

— Открывай. Ты три дня ничего не ел, конечно, может и стошнить, но есть надо, чтобы выжить. Ты такой худой, что даже не знаю, хватит ли сил на мужские дела? Подумай о тех девчонках, которые из-за тебя грызутся, и поешь.

Я замялся, и Сеин склонила голову набок.

На самом деле, после долгого разговора у меня появились силы хотя бы пошевелиться.

Но я не мог. Эта бестактная старшекурсница подобралась слишком близко.

Ее проявление заботы о младшем было чересчур навязчивым.

Она пробормотала с серьезным лицом:

— У тебя даже сил челюстью пошевелить нет? Может, мне самой разжевать и тебе в рот положить?..

Я вытянул шею, как черепаха, и жадно схватил яблоко. Я старательно двигал челюстями, чтобы она видела, как я ем.

Только тогда Сеин вышла из своей позы кошки (опасной позы), которую сама даже не осознавала. Она уперлась руками в бока и с довольной улыбкой посмотрела на меня сверху вниз.

— Хорошо ешь.

Сеин достала из кармана какой-то увесистый камень и без лишних слов положила мне на грудь. Несмотря на скромный размер, он ощутимо давил своей тяжестью. Она отошла от кровати и принялась объяснять, что это за находка.

— Ты ведь собирал магические камни для усиления снаряжения, верно? Так вот, как раз недавно рыцари Святого ордена отправились на охоту за «Мантикорой» и раздобыли этот камень. Я его у них стащила.

— Разве можно вот так просто воровать подобные вещи?

Сеин лишь пожала плечами.

— Не забывай, я здесь единственная святая. Внутри церкви мой статус приравнивается к положению самого Папы Римского. Если я чего-то хочу, они обязаны это отдать. Только не пойми превратно: я просто не хотела тратить время на пустые разговоры, вот и прихватила его по-тихому.

— …А кто это только что упрекал меня в высокомерии?

— Люди всегда двуличны. Особенно такие, как мы с тобой. Разве само наше существование не является воплощением двойственности?

Язык у нее подвешен отлично. Может, это профессиональное, раз она святая? Я поймал себя на том, что согласно киваю. Черт, она меня убедила.

— Раз даешь, отказываться не буду.

— Вот и хорошо, бери, пока предлагают. А если бы отказался, я бы все равно продала его на черном рынке.

— И на что бы ты потратила выручку?

— Задонатила бы в игру.

По-моему, она точно святая-отступница.

Закончив с делами, Сеин уже собралась уходить, но у самой двери вдруг замерла. Она обернулась и неожиданно произнесла:

— Ты хорошо потрудился. За все это время.

В этой короткой фразе скрывалось многое.

Сеин прожила в этом чужом мире семнадцать лет, оставаясь в полном одиночестве. Ее тоска по дому наверняка была в разы сильнее моей.

Надеясь, что эти слова станут хоть каким-то утешением для «старшей» по несчастью, я ответил:

— Ты тоже.

В этот миг на губах Сеин, обычно такой невозмутимой, заиграла едва заметная, мягкая улыбка.