Безграничный волшебник (Новелла) Том 49 Глава 1205 Сердце и ошибка (3)

Ферми уже составил примерное представление о Гитармане, однако не спешил делать окончательные выводы.

— Я слышал, он потерял дочь.

— Глупейшая история. Он ведь души не чаял в своей девочке. Никакого злого умысла, просто... просто он не знал жизни. Он никогда толком не жил в реальном мире, поэтому даже не представлял, как нужно поступать, — Паниер тяжело вздохнул. — А потом и жена сбежала с приятелем, которого Ланстин знал десять лет. Разве после такого не сойдешь с ума? Такие, как он, сплошь и рядом так кончают — всегда остаются в дураках из-за своей ничтожной творческой натуры. Того ушлого приятеля, конечно, тоже не стоит винить во всех грехах, но, скажите на милость, разве так поступают по-человечески? Хотя... раз поступил, значит, такова людская природа. Тот приятель вечно страдал от комплекса неполноценности на фоне Ланстина. Неприятный был тип.

В отличие от разговора с Майей, теперь Паниер совершенно не скрывал эмоций.

— Выходит, к Ланстину вы питали симпатию.

Помедлив немного, Паниер достал сигарету и вопросительно взглянул на собеседника.

— Вы не против, если я...

— Курите. И меня угостите.

Чиркнув зажигалкой, мужчина заметно расслабился.

— В свое время я тоже бил себя в грудь, крича, что я творец. Это не значит, что я купался в лучах славы или греб деньги лопатой. Популярность, почести — все это лишь пустые иллюзии шоу-бизнеса, — воспоминания вызвали на его губах легкую усмешку. — Целыми днями я торчал в тесной каморке, пил дешевое пойло и марал нотную бумагу. Мечтал, видите ли, создать шедевр на века, хе-хе... Зато я был свободен. Многие твердят: «Что можно сделать без гроша в кармане?», но истина кроется в обратном. Когда за душой ни гроша, твой дух воистину свободен. Ты волен творить все, что заблагорассудится. В те годы из-под моего пера выходили совершенно безумные, немыслимые мелодии. Естественно, их никто не слушал. И все же... как бы это сказать, — сизый дым медленно поплыл к потолку. — Пожалуй, тогда я был честен с самим собой, как никогда.

— А нынешняя жизнь вас тяготит?

— Не стану лукавить, сейчас я неплохо устроился. Сами видели: все эти прославленные артисты ходят передо мной по струнке, — лицо Паниера исказила горечь. — Вот только благополучный финал не оправдывает преданных идеалов. Я ведь бросился в этот омут, мечтая превратить свою жизнь в искусство. Хотел заставить мир содрогнуться. Но реальность жестока. Хоть я сейчас и в разводе, мне пришлось больше десяти лет горбатиться ради двоих детей. Пока Ланстин творил, я зарабатывал на кусок хлеба, — мужчина развел руками. — Кто из нас в итоге оказался в выигрыше? Конечно же я. Я трудился в поте лица и сумел уберечь семью. Но при этом глупо отрицать: мне просто не хватило смелости. Я прогнулся под этот мир, пойдя с ним на компромисс.

С тех пор Паниер больше не называл себя творцом.

— ...Будь он капельку удачливее, все сложилось бы иначе. Пойди он на крошечную уступку, подмешай каплю лжи к своей правде — и публика искупала бы его в овациях. Но этот упрямец стоял на своем. Он мог клянчить мелочь на выпивку, но никогда бы не опустился до того, чтобы выпрашивать признание.

— Понимаю.

Ферми погрузился в раздумья.

«Побег Кайдена, старания Майи, а теперь еще и Гитарман…»

«Никаких компромиссов».

Образ грядущего обретал пугающе четкие очертания.

— Кстати, чем он вообще сейчас занимается? Свежих пластинок я от него что-то не припомню.

Ферми не мог признаться, что этот жалкий бедолага Ланстин и есть тот самый Гитарман, входящий в сотню самых опасных людей мира.

— Понятия не имею. Потому-то я и пришел к вам, господин Паниер. У вас есть хоть какие-то догадки, где он может быть?

— Сложно сказать. Есть парочка мест на примете, где он черпал вдохновение. В любом случае, если он до сих пор не бросил гитару... — Паниер затянулся, задумчиво прищурившись. — Где бы он ни был, он все так же проживает свою жизнь как великое искусство.

* * *

Они не знали названия этого города. Покинув родину, Гитарман осознал: куда бы он ни отправился, весь мир казался ему лишь безликой, чужой декорацией.

В убогой комнатушке безымянного трактира он вслушивался в приглушенные стеной стоны совокупляющейся пары. Женский голос принадлежал Лин Тайре — несменной вокалистке Гитармана. Они, входящие в сотню самых опасных людей мира, продавали себя вовсе не из-за нехватки денег на гостиницу. Просто они не видели причин отказывать себе в этом.

«Поступать так, как велит сердце».

Словно они отчаянно пытались доказать каждой клеткой своего тела, что больше не принадлежат этому обществу. Саму Лин происходящее начало слегка утомлять.

— Давай, кончай уже.

Несмотря на детское личико и хрупкое телосложение, ей было уже под тридцать. Выплеснув семя, мужчина тяжело задышал и спросил: — А ты ничего такая. Работаешь на хозяина этой дыры?

— Нет, — Лин лениво застегнула пуговицы на блузке. — Я сама по себе. Завтра отыграем концерт и свалим отсюда. Так что избавь меня от лишних вопросов.

— Концерт? Какой еще концерт?

Взамен ответа она сунула ему помятый клочок бумаги с указанием времени и места.

— Приходи, если будет желание.

Мужчина растерянно моргнул, пряча билетик в карман штанов, и вновь заговорил.

— Так ты певица? И какого черта тогда раздвигаешь ноги за... Да плевать. Мне точно можно прийти?

Лин лишь хмыкнула в ответ.

— Приходить или нет — твое дело. Мое дело — просто петь.

Забрав с тумбочки плату за утехи, она даже не удостоила его прощальным взглядом и, хлопнув дверью, напривалась в соседний номер.

— Я вернулась.

Гитарман, он же Ланстин Роб, ничего не спросил.

— У меня готова новая песня.

Бросив заработанные деньги на стол, Лин плюхнулась на продавленную кровать и принялась перелистывать нотные листы.

— А звучит неплохо.

Гитарман молча перебрал струны. В свое время творческие разногласия развели их на четыре долгих года, и даже теперь, после примирения, Ланстин оставался крайне неразговорчивым. И не разразись в мире Эмоциональная Болезнь, он бы так и продолжал хранить молчание.

«Упрямый фанатик. Идиот».

Ланстин обладал самым непробиваемым творческим упрямством из всех людей, кого она только знала.

— Мне по душе.

«Собственно, поэтому я до сих пор и таскаюсь за ним», — подумала она.

— Сыграю-ка я тебе.

Ланстин взял в руки свой Обжект Гитару и заиграл только что законченную партию. Этот диковинный инструмент, чье название, судя по всему, произошло от обыкновенной гитары, зазвучал голосами целого оркестра. Лин подхватила мотив, мягко напевая. Провокационные, грязные стихи, заставившие бы любую публику брезгливо поморщиться, слились воедино с душераздирающе-печальной мелодией.

На следующий день, ближе к вечеру. Добравшись до главной площади, Ланстин и Лин отсчитали мелочь за аренду и сняли крошечный уличный театр на один час. Поскольку в дополнительных музыкантах нужды не было, подготовка прошла быстро.

К сцене потянулся немногочисленный люд. В основном это были мужчины, с которыми Лин успела «близко познакомиться» за последние две недели.

— М-м?

И лишь один человек в толпе по-настоящему осознавал ее истинную ценность — композитор Кимслер, ее бывший однокурсник по академии искусств.

— Лин Тайра?

Быть может, его первая юношеская любовь. Впрочем, в те годы по ней сохла добрая половина студентов, причем обоих полов. Непостижимая детская красота делала ее уникальной, но именно ее голос заставлял трепетать сердца всех истинных творцов.

«Боже, как же она пела».

Истинные причины ее исключения из академии дошли до него лишь в виде слухов, в которые верилось с огромным трудом.

«До чего же дикие были нравы».

Академия собирала под своей крышей самых эксцентричных гениев со всего света, а потому скандалы и происшествия случались там на каждом шагу.

— Добрый вечер. Я спою для вас.

Лин сухо поприветствовала толпу и обхватила микрофон, а пальцы Ланстина молниеносно забегали по струнам.

— Фью-ить!

Глядя на этих похотливых мужланов, которые свистели и глумились, Кимслер брезгливо поморщился. А когда из динамиков полился пошлый и откровенный текст песни, толпа взорвалась животным восторгом. И никто из них даже не подозревал. Никто не осознавал, что от одного неосторожного звука ее голоса или легкого взмаха руки Ланстина все собравшиеся на площади могут превратиться в кровавое месиво.

— Это она?

— Ага. Вчера мы с ней так кувыркались...

Услышав во время проигрыша перешептывания этих скотов, Кимслер вспыхнул от жгучего стыда.

«Да что они такое несут?!»

Грязные сальности сыпались одна за другой, и в конце концов, не выдержав, он сорвался на крик.

— Эй вы, придурки, хватит врать! Вам доставляет удовольствие поливать грязью выступающего артиста?!

— А ты еще кто такой?

— Да вы хоть знаете, кто она такая?! Еще одно слово, и я засужу вас за клевету!

— Бу-га-га! И кто же она? Я вчера эту недотрогу во все щели...

Голос Лин перебил их ругань.

— Подойду к той девчонке на семьдесят третьей улице и поцелую взасос. Быть может, тогда меня отпустит эта дерьмовая тоска? Плевать, что будет дальше. Ведь это не я все испортила.

Услышав это, Кимслер остолбенел.

«Этого просто не может быть».

Разве она с таким божественным голосом и талантом к выступлениям стала бы пускать свою жизнь под откос? Зачем ей это?

Как только музыка стихла, к сцене тут же потянулась толпа. Естественно, большинство приберегли для нее весьма грязные намерения, но Лин принимала их с вежливостью.

«Не смей осквернять мои воспоминания».

Та недосягаемая звезда академии, которой он когда-то боялся даже взглянуть в глаза, теперь безропотно терпела похотливые заигрывания.

— Спасибо! Большое спасибо!

Отделавшись от пары шуток и мимолетных касаний, Лин бодро принялась сворачивать аппаратуру.

— А сегодня людей набилось прилично. Скажи?

Ланстин привычно хранил молчание.

— Ну чего ты? Опять хандришь? По-моему, вышло отлично! Я ведь даже ни разу не сфальшивила.

— Да нет, все прошло отлично.

Просто на мгновение в груди зашевелились призраки старой боли.

— Твой талант — дар свыше. Стоит тебе только выйти в большой мир, и тебя неминуемо признают величайшей.

Лин лишь саркастично фыркнула.

— Ой, заткнись, придурок...

Она сбежала из этого пресловутого «большого мира» именно потому, что он вызывал у нее тошноту и отвращение.

— Лин, — изрядно помятый Кимслер подошел к сцене. — Это ведь ты... Лин Тайра? Привет, это я. Узнаешь?

— А вы, простите, кто?

Естественно, Лин не помнила в лицо каждого неудачника из прошлого.

— А, ну... мы учились вместе. На факультете композиции в школе искусств Мериуса. Мы еще на отчетном концерте болтали...

Одно лишь упоминание школы искусств Мериуса полоснуло по старым шрамам, но сейчас она была уже по ту сторону нормальной жизни, где эта боль не имела значения.

— А-а, давно не слышала этого названия. Рада встрече! Ну, как поживаешь?

Ее вальяжный, лишенный всякого стеснения тон больно ударил по его воспаленному самолюбию.

— Неплохо. Я теперь занимаю кресло директора национальной академии искусств. Вот, выбрался проветриться в поисках вдохновения для новой партитуры.

В его словах скользило желчное превосходство, но Лин, казалось, совершенно этого не заметила и искренне обрадовалась успехам бывшего сокурсника.

— Ого, ничего себе! Рада за тебя!

— А ты как? Хватит выступать по всяким подворотням, поехали со мной? Я замолвлю за тебя словечко перед нужными людьми.

— М?

Лин вскинула бровь, не понимая, к чему он клонит, и Кимслер, расправив плечи, торжествующе заявил: — Говорю же, я вытащу тебя из этой дыры. Согласись, всяко лучше, чем раздвигать ноги за копейки и петь перед алкашами. Разве нет?

— А, так ты все слышал?

Она просто хотела быть свободной. Кроме этой самой свободы у нее за душой не было ни гроша. Так почему же эти напыщенные индюки вечно норовят отнять у нее последнее, что осталось?

— Извини, милый. Сегодня я выступала в этом городе в последний раз. Как-нибудь заглядывай на мои гастроли, тогда и поболтаем.

— Ч-что ты несешь?! Я же совершенно не об этом! Я от чистого сердца хотел тебе помочь, переживал...

— Ха-ха!

Она насквозь видела, что за этим его показным сочувствием кроются лишь высокомерная насмешка и глубокое чувство собственного превосходства, тешившие его эго.

Лин дразняще показала ему язык.

— Знаешь, такие лицемеры, как ты, куда хуже этой толпы, для которой мы — лишь дешевые балаганные клоуны.

Они ведь даже не способны рискнуть своей жалкой карьерой ради искусства.

— Бывай!

Оставив Кимслера задыхаться от гнева и унижения, Лин подхватила Ланстина под руку, и они неспешно зашагали прочь.

Вот так они и жили. И пусть мир брезгливо тыкал в них пальцем, пусть над ними смеялись и презирали, прикрываясь маской дешевого сочувствия. Это был исключительно их, никому не подвластный мир.

«Потому что мы — по-настоящему свободны».

Спрятавшись на самом краю вселенной, эти двое шутов будут и дальше смеяться в лицо уродливому миру людей.