Меня приняли за святого в мире тёмного фэнтези Том 1 Глава 3 Вселение или перерождение? (2)

~6 мин. чтения · 1,546 слов
Ранее в Меня приняли за святого в мире тёмного фэнтези...
Юлиан успешно вылечил Крестного от малярии с помощью хинина. В благодарность Крестный заключил от его имени контракт с торговой гильдией на поставку лекарства, которое вскоре стало пользоваться большим спросом, в том числе и у военных. Настал день подведения итогов, и глава семьи вызвал Юлиана, чтобы обсудить прибыль. Юлиан настоял на поставках хинина солдатам по заниженной цене, отказавшись от части своей прибыли ради репутации и будущих выплат. Позже он узнал, что его десятый день рождения был также днем его прошлой смерти, о чем ему напомнило странное дежавю.
"Тогда я удаляюсь, Крестный отец." По уходе Юлиана, его Крестный отец – Гендель Нихирит – взглянул в окно. Вдалеке он заметил крошечный силуэт, направляющийся к флигелю. Генделью эта миниатюрная фигурка казалась до боли хрупкой и беззащитной. Провожая взглядом удаляющегося мальчика, Гендель прервал молчание. "Старший дворецкий. Напомните, сколько времени потребовалось на создание этого лекарства?" "Два года, мой господин." "Два года…" Гендель непроизвольно коснулся лба. Те ночи, когда зелья от лихорадки не помогали, и ему приходилось отмокать в ледяной воде. Слуги, не смыкавшие глаз из-за стука его зубов. Все это началось ровно после возвращения барона Генделя из инспекционной поездки на Юг. "Два года… Опоздай он хоть на немного, и я бы уже отправился к своим друзьям на тот свет." При этих словах Генделя рука старшего дворецкого едва заметно дрогнула. Он ведь тоже всё прекрасно помнил. В то время даже целитель из Ордена бессильно качал головой. Люди в коридорах начали шептаться, что, пожалуй, пора заказывать гроб. И именно в тот момент, когда все уже смирились с падением баронского рода, дверь в спальню больного распахнулась, и на пороге возник девятилетний ребенок, держа в руках угольно-чёрный пузырёк с лекарством. "Честно говоря, когда юный господин сам принес его, я, признаться…" "Был полон сомнений. Я тоже." Гендель горько усмехнулся. Он думал точно так же. Даже находясь при смерти, он мысленно твердил: 'Не может быть, чтобы лекарство, сваренное ребенком, сработало'. Тогда он не поверил Юлиану. Он принял отвар лишь потому, что ему уже нечего было терять. Но этот выбор явил настоящее чудо. "…И все же, даже после моего выздоровления, этот ребенок не попросил ничего для себя." То его одолжение? Язык не поворачивается назвать это наградой. В конце концов, Гендель сам получал долю от продаж, сделка была ему невероятно выгодна, так что это никак нельзя было считать платой за спасение. Но Юлиану словно было достаточно и этого. Он не стал виснуть на шее барона, как спаситель его жизни, и не ждал никакой иной благодарности. Вместо этого ребенок озвучил лишь одно условие. [Пожалуйста, продавайте его солдатам за полцены.] Вспоминая эти слова, Гендель тихо вздохнул. "Похоже, это у них в крови, не так ли?" Гендель вспомнил супружескую пару – своих покойных друзей. Тех безрассудных друзей, что оставили маленького сына на его попечение и умчались на передовую, уверяя, что там они нужнее истекающим кровью солдатам. Те двое, спасавшие чужие жизни, в итоге так и не вернулись назад. А их ребенок, не достигший и десяти лет, создал для этих самых солдат спасительное лекарство. Более того, он еще и снизил его стоимость, добровольно отказавшись от части собственной прибыли. Могло ли это быть простым совпадением? Могло ли подобное благородство передаться случайно? "Что же этот ребенок там увидел…" Два года назад. Мальчик, отправившийся забирать тела родителей, казался глубоко потрясенным видом солдат в крепости. И, вернувшись оттуда, он начал ночи напролет сидеть при свете лампы, изучая древесную кору. Поначалу Гендель списывал это на каприз или прихоть. Девятилетний мальчишка, не знающий даже азов алхимии, вдруг взялся изобретать новое лекарство. Барон думал, что это своего рода ритуал, помогающий ребенку справиться с горем и болью утраты. Он полагал, что ребенок бросит эту затею, как только немного успокоится, и с этой мыслью даже приставил к нему алхимика в качестве помощника. Но когда мальчик не остановился ни через две недели, ни через месяц, ни через три, Гендель начал всерьез беспокоиться. [Скажите мне честно. Есть ли у этого ребенка… хоть капля таланта к алхимии?] Тогда Гендель решил посоветоваться с алхимиками, которых сам же к нему и приставил. Но их ответы были безжалостны. [У него весьма посредственные способности. Если начистоту — он тугодум. Ему словно не хватает интуиции. Обычно одаренные дети, потерпев неудачу, говорят: "А, это не работает", и меняют подход, но этот мальчик, похоже, на такое не способен.] [Он из тех, кто отступает лишь после того, как лично расшибет лоб о стену. Честно говоря, только благодаря тому, что его эксперименты остаются на детском уровне, расходы не бьют по карману. Взрослый мужчина подобным упрямством разорил бы всю семью.] Услышав это, Гендель почувствовал невыносимую тяжесть на сердце. У него нет таланта. А значит, существовала огромная вероятность, что все старания ребенка пойдут прахом. Наблюдая за бесчисленными провалами, Гендель не раз осторожно советовал Юлиану сдаться. Отбракованные образцы из-за неверных пропорций сырья. Жидкие экстракты, которые приходилось выливать из-за тошнотворного смрада. Десять, тридцать, семьдесят раз. Даже алхимики, втайне болевшие за мальчика, покинули лабораторию, заявив, что больше не могут на такое смотреть. И всё же Юлиан не сдался. Глядя на него, Гендель ловил себя на мысли, что мальчик преследовал какую-то цель.

Казалось, исцеление солдат от этой болезни стало его священной миссией. И в конце концов, мальчик нашёл ответ совершенно один, спасая жизнь самому Генделю после его возвращения с южной инспекции. Пусть другие думают что хотят, но для Генделя это чудо не имело ничего общего с простым совпадением.

«Старший дворецкий. Если подумать, ведь я тоже не сдавался целых семь лет». Семь лет. Каждый год в годовщину смерти друзей Гендель брал отпуск и отправлялся на Юг. Он прочесывал территории демонических зверей, раскапывал обрушенные руины и перебирал списки не вернувшихся тел.

«Пока я не нашёл их… у меня и в мыслях не было останавливаться. Что бы там ни говорили другие». «…» «И при этом я сам же говорил этому ребёнку сдаться».

На губах Генделя появилась горькая, самоироничная улыбка. «Вспоминая об этом, мне становится стыдно. Своё собственное упорство я считал проявлением своих принципов и силы духа, а упорство ребёнка… капризом». Его пальцы, лежащие на оконной раме, бессознательно царапали деревянную поверхность.

«Возможно… я просто слишком сильно устал». Оглядываясь назад, Гендель понимал, что те годы постепенно иссушали его душу. Ежегодные поездки на Юг и возвращения с пустыми руками. Жалостливые взгляды окружающих. Советы в духе: «Пожалуйста, отпустите их уже и смиритесь».

Всё это копилось внутри, и в какой-то момент Гендель стал слишком чувствителен к вещам, которые 'никогда не сработают, сколько бы усилий ты ни приложил'. Возможно, именно поэтому… вид бесталанного ребёнка, не спящего ночами и терпящего неудачу за неудачей, наложился на его собственный образ, отчаянно барахтающийся в южных болотах.

«Как ты знаешь, я не верю в богов». «…» «Конечно, боги существуют. Иначе было бы невозможно объяснить такое чудо, как божественная магия. Но если этим так называемым богам действительно есть дело до человечества… это не должно было занять целых семь лет».

Боги не могли не знать, скольких людей в Империи спасла эта пара и насколько они были набожны. Они были из тех, кто заслуживал получить как минимум божественное откровение. В глазах Генделя эти двое были достойны именно такого.

«Даже если боги не могли предотвратить их смерть, они, по крайней мере, не должны были оставлять их гнить в том болоте семь долгих лет». Но с ними обошлись чудовищно жестоко. «Именно поэтому, даже балансируя на грани жизни и смерти, я не молился богам. И я не верил ни в какую загробную жизнь».

«Мой господин…» «И всё же». Взгляд Генделя всё так же был устремлен в окно, хотя спины Юлиана уже давно не было видно. И тем не менее он продолжал смотреть в ту сторону.

«…Ребёнок этих людей спас меня. Спас тем самым, что он нашёл на земле, где погибли его родители». Гендель задумался. Если бы этот мальчик не унаследовал от родителей их искреннее желание помогать солдатам. Если бы Гендель не потратил семь лет на поиски их тел. Если бы Гендель не взял ребёнка с собой в эти Демонические пустоши.

Если бы во всей этой череде событий хоть кто-то из них сдался, как советовали другие… Был бы он сейчас жив? «Я по-прежнему не верю в загробную жизнь. Но… на этот раз мне кажется, что это дар, достойный моих ушедших друзей».

Старший дворецкий не нашёлся что ответить. Он лишь тайком вытер уголки повлажневших глаз тыльной стороной ладони. Сделав вид, что ничего не заметил, Гендель перевёл взгляд на документы, лежащие на столе. За окном в складском помещении рядом с флигелем зажёгся свет. Похоже, десятилетний мальчик сегодня ночью снова взялся за свои исследования. Генделю оставалось лишь мысленно поддерживать старания этого ребёнка. Слово 'талант' больше не имело для него никакого значения.

А в это же самое время Юлиан… 'Если подумать, вселение или перерождение?' Едва добравшись до флигеля, он тут же погрузился в решение сложнейшей проблемы, с которой столкнулся совсем недавно. Это был вопрос, который он откладывал годами, будучи с головой погруженным в разработку хинина. Вопрос о его собственной идентичности, к которому он так ни разу и не пришёл к окончательному выводу.

'Хм… я совершенно точно помню себя младенцем.' Он помнил, как незадолго до своего первого дня рождения слег с сильным жаром. А когда лихорадка спала, воспоминания о прошлой жизни начали становиться яснее. И именно это и не давало Юлиану покоя.

Главный критерий перерождения — наличие воспоминаний с самого момента появления на свет. Но, насколько он знал из медицины, способность к запоминанию обычно начинает формироваться примерно после двенадцати месяцев. Инфантильная амнезия. Согласно этой теории, пока не завершится миелинизация гиппокампа, формирование долговременной памяти попросту невозможно. А это значило, что даже в случае перерождения мозг до двенадцати месяцев был всё ещё недостаточно развит и физически не мог ничего запомнить…

'Так кем же я являюсь: чужой душой, вселившейся в это тело, или же я действительно возродился в нём?'

Юлиан задумчиво почесал подбородок.

В сущности, не имело никакого значения, было ли это вселение или перерождение.

Но раз уж такой вопрос возник, Юлиан был из тех, кто стремился узнать истину, даже из чистого упрямства.

'Проклятье. Следовало хоть строчку прочесть из той новеллы.'

В течение следующих нескольких дней свет в комнате Юлиана не гас до поздней ночи.

А старший дворецкий, видя это, каждый раз умилялся до слёз.