Небылица мачехи Том 1 Глава 120

— Леди Нойванштайн. Является ли это своего рода актом мести за предыдущий святой суд?

— Вовсе нет. Но, похоже, вы сами считаете, что ваши действия заслуживают мести.

— Что вы...

— Вся империя знает, чем закончился тот несправедливый и абсурдный суд. Однако ни я, ни мои дети не получили даже намека на извинение за нанесенное нам оскорбление.

— Что за богохульные речи! Святой Престол имеет право допрашивать любого, кто подозревается в грехе, и поскольку исход дела — это воля Божья, на Церковь не может быть возложена никакая ответственность!

— Любопытно, скольких невинных подданных империи вы погубили и скольких верных дворян лишили чести этой доктриной в духе «ну, не подтвердилось — и ладно».

(П.П. Как она его контрит)

Снова вспыхнули пересуды. Кардинал, сидевший в центре, непрестанно бил молотком, призывая к порядку, но шум становился всё громче. Но в один момент всё стихло.

— Леди Нойванштайн. У вас нет никаких полномочий оспаривать авторитет Святого Престола.

Заговорил тот, от кого этого ждали меньше всего — безмолвный колокол. Его резкий, зловещий голос, напоминающий скрежет железных шаров друг о друга, отчетливо прозвучал в замершем от изумления зале.

— Все догматы и правила — это нормы, установленные во имя Отца и Матери еще с момента основания империи. Это законы, которым каждый верный подданный обязан подчиняться беспрекословно. Тот, кто ставит их под сомнение — лишь еретик, ведомый кознями дьявола. Неужели вы намерены подвергнуть сомнению сами основы этого государства?

Его иссиня-черные глаза впились в меня, словно желая поглотить. Я на мгновение встретилась с ним взглядом, а затем отвела руку в сторону и крепко сжала ладонь Норы. Я почувствовала, как он в изумлении расширил глаза, глядя на меня. Ришелье же перевел взгляд на наши соединенные руки, и в его взоре читалось желание разорвать их.

Глядя на это пугающее зрелище, я спокойно заговорила:

— Основы этого государства заложены первым Императором-основателем и главами шести великих семей. А не служителями культа, которые обосновались на этой земле благодаря их милости. Но судя по вашим упрекам, вы, похоже, считаете, что авторитет Его Величества императора стоит ниже власти Папы.

— Кхм-кхм!

Именно в этот момент император, который до сих пор не проронил ни слова и лишь безучастно наблюдал, внезапно нарочито откашлялся. Этот сигнал заставил затихший на миг зал зашуметь с новой силой. Один из кардиналов вскочил со своего места:

— Леди Нойванштайн, Его Преосвященство Ришелье имел в виду совсем не это! Нельзя отрицать, что вера также занимает свое место в основах этой страны!

— А не священнослужители ли нынешней эпохи первыми нарушают древние правила этой веры? Разве не всем известно, что по церковному праву каждый священнослужитель обязан соблюдать строгий целибат? Сколько любовниц и бастардов нынешнего Папы нам известно?

— Э-это кощунство!

— Похоже, кощунство совершаете именно вы. Как и сказано в той книге, на данный момент Церковь и Папа погрязли в глубочайшем лицемерии и противоречиях. Как могут столь сомнительные личности вмешиваться в светскую власть императорского дома от имени Бога? По какому праву они пытаются вертеть великими аристократами, которые защищали корону с момента основания империи?

— Верно!

— Правильно сказано!

— Кому принадлежит «кантарелла»?!

— Как они посмели пытаться отравить дворянина! Как вообще создавалась эта страна!

Хотя на этом слушании этот вопрос не поднимался, история о том, как юного герцога Нюрнберга едва не отравили в Сафави, уже вовсю гуляла среди знати. Поскольку кантарелла — вещество редкое, а прямых улик не было, некоторые, конечно, сомневались. Однако, раз сам герцог Нюрнберг был в этом уверен, большинство великих дворян сочли ситуацию оскорблением своей аристократической гордости. И неважно, какова была истина на самом деле.

Теперь звуки, доносившиеся с трибун, нельзя было назвать просто гулом. Люди в открытую выкрикивали свои мнения. Кто-то, конечно, кричал про ересь, но эти голоса тонули в возмущенных возгласах тех, кто был согласен со мной. Судя по всему, больше половины присутствующих поддерживали меня.

В этой суматохе Ришелье, не сводивший с меня жуткого взгляда, снова заговорил:

— Леди Нойванштайн. Если бы вы не были главой великого дома, эта книга была бы сожжена вместе с вами в тот же миг, как попала в империю. Ради мира в стране и сохранения веры, отзовите все свои претензии к Церкви прямо сейчас. Если вы это сделаете, Святой Престол больше не будет поднимать этот вопрос.

В зале воцарилась тишина. На этот раз это была не тишина удивления перед голосом Безмолвного колокола, а затаившееся дыхание ожидание. Половина присутствующих ждала моего ответа с любопытством, половина — с тревогой. Видя, что я молчу, он с нажимом добавил:

— Если вы откажетесь от всего, что было сделано по возвращении из Саффи, и от всех сказанных в этом зале слов, Его Святейшество Папа готов даровать вам особое помилование.

Вот как оно есть. Если говорить объективно, позиция Папы была на удивление снисходительной и даже щедрой. Особенно это заметно по сравнению с тем, как проходят церковные суды. Однако!..

— Прошу прощения, но у Папы нет ни оснований, ни полномочий даровать мне помилование. За что, позвольте узнать, я должна быть помилована?

— ...Вы отрицаете свою причастность к разжиганию раскола внутри империи?

— Я совершенно не понимаю, как ввоз популярного журнала из дружественной страны и его распространение через гильдию могут считаться преступлением, ведущим к расколу. Если мои искренние чувства по поводу содержания этой книги, высказанные здесь, показались кому-то слишком резкими и задели ваши чувства, я прошу прощения за причиненные неудобства, но я не считаю это преступлением.

Мой взгляд встретился с его иссиня-черной глубиной. В глубине души я надеялась, что Ришелье потеряет самообладание и взорвется, но он сохранял поразительное хладнокровие. Что касается остальных кардиналов, они сверлили меня взглядами с таким выражением лиц, будто я только что публично пообещала кастрировать каждого из них.

— Вы, кажется, заблуждаетесь. Само по себе оспаривание священных полномочий империи и посевание смуты среди паствы приравнивается к государственной измене. Если вы до конца будете стоять на своём и не откажетесь от своих слов...

— Я не намерена идти против своей совести и отказываться от слов ради тех, кто возмущается, услышав лишь правду. Если меня, как дворянку, подозревают в измене, я буду просить о снисхождении Его Величество Императора и равных мне дворян, но я не собираюсь вымаливать милость у продажных священнослужителей, которые тратят золото церкви на подарки своим любовницам.

— Вот именно! — снова раздались выкрики поддержки из зала.

Почувствовав прилив сил, я нанесла последний, решающий удар:

— Как глава дома Нойенштайн и представитель высшей аристократии, я обязана хранить верность лишь своим собратьям-дворянам и императорскому дому Бисмарк. Вера — это вопрос личных отношений человека и Бога, и я полагаю, что мне незачем просить помилования у священнослужителей, чья собственная вера вызывает больше сомнений, чем у кого-либо другого... Такова воля дома Нойенштайн, к которому я принадлежу, такова воля дома Нюрнберг, представителем которого является рыцарь, стоящий рядом со мной, и в этом — гордость всех дворян, поддерживавших императорский дом и закладывавших основы этой земли с момента основания империи.

— Верно!

— Истинная правда!

— Да, именно так!

Иссиня-черные глаза Ришелье метали молнии. Если бы взглядом можно было разорвать человека на куски, от меня бы уже остались лишь обломки. Не обращая на него внимания, я резко развернулась, всем видом показывая, что мне здесь больше делать нечего. Таким образом, этот допрос завершился внезапно и бесповоротно.

Пока я шла к выходу, вокруг стоял невообразимый шум. Реакция была куда более бурной, чем я могла себе представить, так что я даже немного растерялась.

— По какому праву эти типы в юбках судят благородную кровь!

— Это ересь!

— Какая еще ересь! А ну иди сюда, я тебе покажу, что такое ересь!

— Истинная Мать Львов! И глазом не моргнула перед угрозами этих юбочников!

* * *

— А ты, оказывается, не так проста.

— Вы мне льстите.

— Ну, судя по тому, как ты со мной общаешься, у тебя определенно есть талант — смеяться людям в лицо и мастерски выводить их из себя. В любом случае, теперь общественное мнение окончательно перейдет на нашу сторону.

Неужели так трудно просто сказать «молодец» и закончить на этом? До чего же упрямая.

Подавляя смешок, я поднесла к губам чашку с розоватым чаем из мальвы, как вдруг Элизабет, пристально наблюдавшая за мной странным взглядом, спросила:

— Кстати... Ты что, в последнее время с кем-то встречаешься?

— ...Пф-ф!

Я не виновата, что поперхнулась и выплюнула половину чая, который был у меня во рту. Пока я судорожно откашливалась, Элизабет, вместо того чтобы отчитать меня за неловкость, сначала прищурилась, а затем звонко хлопнула в ладоши.

— Ха! Мои глаза не обманешь! Так я и знала! Ну, и кто же он? А? Ну же, говори скорее!

Она так засуетилась, сверкая глазами, что стала похожа не на зрелую императрицу, а на какую-то девочку-подростка. Кое-как справившись с кашлем, я была вынуждена признаться. Точнее, я собиралась признаться.

— Дело в том, что...

— Это всё-таки мой дерзкий племянник?

— Нет, как вы...

— Ха! Я так и знала! Так и знала! И всё-таки, дорогая, ну и вкус у тебя. Что ты вообще в нем нашла?

Что я в нем нашла? Я лишь на мгновение замерла, глядя на Элизабет. Она подперла подбородок обеими руками, её глаза блестели, а щеки раскраснелись — я даже немного испугалась.

— Что значит "так и знала"?

— Ну хватит уже притворяться, — её голос звучал насмешливо. — Судя по тому, что этот парень творил все это время, все было настолько очевидно. Любому было ясно, что он без ума от тебя, как ты могла этого не замечать? Ну что, как он? Хорош? Как далеко вы зашли? Он вообще на что-нибудь способен?

— Ваше Величество!

Когда я вскрикнула, ощущая, как мое лицо заливает жар, она залилась громким смехом. В такие моменты понимаешь, что она и Нора — родственные души.

— Чего ты вдруг так смутилась? Хи-хи, не думала, что в тебе есть такая черта. Любовь тебе определенно к лицу. Я-то всё думала, почему ты в последнее время как будто светишься! Эх, завидую. У меня тоже когда-то были такие времена.

Эти слова снова напомнили мне о разнице в возрасте между нами.