Небылица мачехи Том 1 Глава 143

Экстра 2. Давным-давно (4)

Через несколько дней были проведены пышные похороны покинувшей этот мир императрицы, кончина которой в столь юном возрасте повергла в скорбь всю Империю. Не успел стихнуть траурный плач, как в высшем свете начались активные действия по выдвижению дочери герцога Нюрнберга, Элизабет, на пост новой правительницы. Максимилиан же отнёсся к этому с полнейшим безразличием, руководствуясь принципом «делайте, что хотите».

Возможно, Люви ещё при жизни предчувствовала ту катастрофу, что разразится после её преждевременной кончины. Она, вероятно, знала, насколько сильно изменится Максимилиан без неё. Император, некогда бывший пылким, полным жизни и амбиций юношей, в одночасье превратился в мрачную, апатичную тень самого себя. Стоит ли говорить, что он не проявлял ни малейшего интереса к крошечному, ещё не умеющему ходить наследнику, который ни единой чертой не походил на покойную супругу.

Если бы Теобальд был девочкой, если бы он унаследовал от матери хотя бы крупицу её облика — быть может, всё сложилось бы иначе. Это было поистине трагично.

Не меньшей трагедией это обернулось и для Элизабет, которой всё же суждено было стать новой спутницей императора. В день их бракосочетания, едва они с братом остались наедине, Элизабет безутешно разрыдалась. И всё, что Альбрехт смог сделать для родной сестры в тот момент — это подать ей носовой платок и дать несколько холодных, практичных наставлений о том, как выжить при дворе отныне.

Смерть Люви принесла несчастье в жизнь каждого из них.

Однако, какой бы прискорбной ни была эта утрата, неумолимое время неустанно двигалось вперёд. Воспоминания об ушедших неизбежно притуплялись, стирались из памяти, а на смену им рождались новые жизни.

Примерно три года спустя после кончины Люви, весной 1101 года по имперскому календарю, когда суровые зимние ветры наконец начали уступать место теплу, у Йоханнеса родился первенец — Джереми. Младенец унаследовал фамильный, словно пылающий изнутри тёмно-зелёный цвет глаз и обладал безупречной, идеальной для новорождённого внешностью.

— Поздравляю, паршивец. Сразу видно — вылитый ты, с самого рождения на уши всех поднял.

— Чья бы корова мычала. Вам ведь тоже недолго осталось? Буду молиться, чтобы у тебя родилась дочка, похожая на твою супругу, а не на тебя.

— Ну, сын или дочь — мне без разницы, главное, чтобы всё прошло без осложнений.

— Да уж, вам ведь сложно далось забеременеть. Понимаю твои опасения, но неужели вы на одном остановитесь?

— Самого только первенцем благословили, а уже хвастаешься?

— Детей в доме должно быть много, запомни. Лично я мечтаю о большой и шумной семье.

Что и говорить, семейство Нойванштайн не зря носило имя львиного рода — они издавна славились своей многодетностью. Да и сам Йоханнес, который сейчас так заносчиво хвастался своим первым сыном, был старшим среди пятерых братьев и сестёр. Правда, насколько помнил Альбрехт, тёплыми узами и особой дружбой это подрастающее поколение друг с другом не отличалось.

— Смотри только, чтобы из-за своих разъездов ты не начал заявляться домой раз в полгода и забывать, как зовут твоих отпрысков. Точь-в-точь как твой отец.

— А ты смотри не доводи всех до гробовой доски своим тотальным контролем, как твой отец. …Знаешь, было бы куда лучше, если бы у императора родилась принцесса, точная копия нашей Люви. Мы бы сразу обручили её с моим сыном.

Несмотря на то, что это прозвучало как невинная, брошенная вскользь шутка, Альбрехт против воли замер и пристально уставился в глаза друга. Йоханнес всё так же непринуждённо и расслабленно улыбался.

— И чего ты на меня так вылупился? Мне казалось, мы все втайне мечтали об одном и том же.

Что ж. В одном можно было не сомневаться: будь всё именно так, Максимилиан к этому моменту превратился бы в самого безумного, одержимого отца в истории Империи. Ведь фраза «Лучше бы этот ребёнок был похож на неё, а не на меня» давно стала его излюбленной присказкой. Однако Альбрехт и подумать не мог, что у Йохана тоже были подобные мысли.

— …Какое мне дело до того, кто там родится у моего друга — дочь или сын.

— Ну разумеется, от бездушного волка другого ответа я и не ждал.

Хлопнув друга по плечу, чтобы тот прекратил бормотать про его «хладнокровие», Альбрехт изо всех сил постарался отогнать от себя странное чувство необъяснимой тревоги, начавшее зарождаться где-то в груди.

Тень Люви по-прежнему ложилась на них длинным, несмываемым шлейфом. Даже спустя годы после её ухода. Но в отличие от двух своих товарищей, которые безуспешно пытались отыскать этот фантом среди сотен фавориток и куртизанок, Альбрехт не видел призрака женщины, преследующего его каждый раз, когда солнце опускалось за горизонт. По крайней мере, он искренне убеждал себя в том, что не видит. И с этими мыслями он прямиком отправился домой, туда, где его ждала жена.

Спустя примерно три месяца после появления на свет старшего сына Йоханнеса, радостный детский плач разнёсся по герцогскому особняку Нюрнбергов. Новорождённый появился на свет недоношенным, на восьмом месяце беременности. Из-за этого Альбрехту, который в тот момент был поглощён трудными и изматывающими переговорами по поводу открытия нового водного пути в Сафави, пришлось экстренно оставить все дела и сломя голову мчаться обратно в столицу.

Один Бог может свидетельствовать, какой всепоглощающий страх терзал его сердце на протяжении всего пути домой. В его сознании вновь и вновь возникал образ Люви, скончавшейся от осложнений после родов. Альбрехт до смерти боялся, что роковое проклятие, неизменно следующее за таинством рождения, в одночасье разрушит и его только зарождающуюся семью, утянув Хайде вслед за Люви.

Этот всепоглощающий страх и затаённое раскаяние мгновенно испарились, как только он переступил порог спальни и увидел Хайде — бледную, измученную, но с кроткой, слабой улыбкой на губах, укачивающую крошечный свёрток.

— Хайде…

— Дорогой.

Альбрехт всегда отличался тем, что в любой непредвиденной ситуации безупречно знал, что сказать и как себя вести, но в этот самый момент слова совершенно покинули его. Он мог лишь неуклюже опуститься на край ложа и, как заворожённый, не отрывая взгляда, всматриваться в осунувшееся, бледное лицо своей супруги.

И когда Хайде бережно переложила новорождённого сына в его руки, и когда точно такие же, как у него самого, сияющие синие глаза младенца уставились на него снизу вверх — Альбрехт с абсолютной ясностью осознал: его мир изменился навсегда. И ничто уже не будет прежним.

***

— Дорогой.

— …

— Дорогой?

— …Ах, боже. Прости. На чём мы остановились?

— О чём ты?

Только в этот момент, под оглушительный грохот аплодисментов, доносившийся со всех сторон, Альбрехт окончательно вернулся в реальность.

Занавес уже опускался, знаменуя финал оперы, а рядом с ним сидела благородная дама с тронутыми благородной сединой волосами и обеспокоенно всматривалась в его лицо.

— Ты что, задремал?

— …Кхм, ну, если честно, подобные зрелища не совсем в моём вкусе…

— Что? А я-то думала, тебе здесь нравится, раз ты каждый раз ходишь со мной.

Не то чтобы он не любил театр. Просто посреди представления его слишком глубоко утянуло в омут воспоминаний.

— На самом деле, я просто немного задумался о прошлом…

— О прошлом?..

— …Давай для начала выберем из зала.

Снаружи здания театра вовсю хлестал дождь. Сезон дождей, принёсший долгожданную прохладу на смену изнурительному летнему зною. Если подумать, раньше они почти никогда не выбирались куда-то всей семьёй в такие дождливые дни. Отчасти потому, что он всегда был слишком занят, но всё же…

— Может, выпьем по чашечке чая?

Услышав робкий голос супруги, которой, очевидно, не хотелось сразу возвращаться домой, бывший герцог Нюрнберг, Альбрехт, тряхнул головой, окончательно прогоняя нахлынувшие думы. Да, стареет он, раз мысли всё чаще уносятся в былые годы. Воспоминания о глупых друзьях юности и о самом себе, который был ещё глупее их…

— Отличная мысль. Но… где мы присядем?

— Прямо за твоей спиной ведь чайная лавка.

— …Похоже, я совсем потерял хватку. Давненько я не бывал в столице, сказывается…

— Подумаешь, тебя не было всего несколько месяцев.

Мягко улыбнувшись, Хайде спокойными шагами пошла вперёд, а Альбрехт послушно последовал за ней, растерянно почёсывая затылок. Как она и сказала, прошло всего несколько месяцев. Но сколько бы времени ни прошло — будь то месяцы или годы, — каждый раз, возвращаясь в столицу, он неизбежно чувствовал необъяснимую тревогу. Абсолютно пустую и иррациональную.

— Раз уж мы зашли, надо бы купить сладостей для детей.

— Насчёт этого… Ты уверена, что они вообще будут рады нас видеть?

— Ну вот, опять ты за своё! И так ведь каждый раз, честное слово.

— Разве каждый?.. Что-то я не помню.

В ответ на его очередное почёсывание затылка Хайде лишь округлила глаза. Во взгляде её читалось явное «ну что за невыносимый человек».

— Если так соскучился по ним, зачем постоянно так нервничать?

«Потому что я грешный и скверный отец?» — проглотив эти слова, он молча перехватил из рук жены коробки с печеньем. Пожилая супружеская пара гармонично и тепло взяла друг друга под руки и неспешно направилась к выходу, окутанному туманной дымкой дождя. Из глубины зала сквозь шум бьющих капель едва уловимым эхом доносились приглушённые куплеты оперной арии:

Лети, мысль, на золотых крыльях,

Лети, отдыхая на горах и холмах,

Туда, где воздух напоен теплом и нежностью,

Сладостным ароматом родной земли...

(Прим. пер.: Это знаменитая строчка из хора пленных иудеев «Va, pensiero» («Лети, мысль, на золотых крыльях») из оперы Джузеппе Верди «Набукко». Это произведение часто называют неофициальным гимном Италии и символом тоски по утраченной родине)

— Хорошо, что засуха не затянулась.

— И не говори. В годы нашей молодости Святой Престол уже наверняка бы объявил какие-нибудь сборы ради ниспослания дождя…

— Да уж, если вспомнить, в те времена творилось много абсурдных вещей. К слову, дорогая, а ведь ты тогда весьма прилежно ходила на исповеди, верно?

— Что? О боже! И к чему ты сейчас вспомнил дела давно минувших дней?

— Если честно, меня всегда сильно раздражало, что эти церковники знали твои секреты лучше, чем я, твой законный супруг.

— Я не делилась с ними ничем особенным!

— Ну, если так, то мне спокойнее, но ты же знаешь, как я ревнив…

Именно в этот момент их прервали.

— Бабушка! Дедушка!

Звонкий детский голос мгновенно привлек внимание споривших на ходу супругов. Повернувшись, они увидели:

— Дети, не торопитесь! Упадете!

— Похоже, вы верны своим обычаям и при каждом визите в столицу обязательно заглядываете сюда.

Пробуди память в сердце,

Поведай о минувших днях!

Наперегонки к ним весело неслись девочка с темными волосами и мальчик с нежно-розовыми локонами. Чуть позади них, держа в одной руке раскрытый зонт, стоял высокий молодой герцог с мягкой улыбкой, а рядом, крепко держа его за руку, лучезарно улыбалась герцогиня.

Пусть Господь ниспошлет тебе мелодию,

Которая даст нам силы переносить страдания

— Михаэль, Лея! Мои дорогие!

Истинно драгоценные дети.

Альбрехт некоторое время молча наблюдал, как его супруга с теплой улыбкой обнимает внуков, а затем, неловко кашлянув, неспешно подошел к сыну и невестке. Не успел он подобрать нужные слова, как Нора заговорил первым:

— Отец, здесь что, мед?

— Ну, я бы так не сказал…

— Кстати, отец, это Нора настоял на том, чтобы вас встретить.

— К-когда я такое говорил?!

Знаешь, Макс, в чем-то ты, возможно, был прав. В том, что в итоге победа досталась мне.

— Кхм, не думайте ничего такого, я вовсе не горел желанием сюда ехать, отец. Это все Нуна прицепилась, вот мне и пришлось поехать с ней.

— Какая же у тебя поразительная черта — стесняться точно так же, как отец.

— Нуна!

— Дедушка, дедушка, а что это у тебя? Это шоколад?

— Шоколад?! Я тоже хочу, мне тоже! Бабушка, и мне…

— Тише, тише, малыши. Вот вернемся домой, и все увидите.

В том смысле, что судьба одарила меня невероятной, неимоверно прекрасной семьей, которую я едва ли заслужил. И это то, от чего я никогда в жизни не смог бы отказаться. Ведь пока человек жив, нет в мире ничего, от чего можно было бы просто так взять и отказаться.

Экстра 2. Давным-давно

Конец