Небылица мачехи Том 1 Глава 88

Как бы то ни было, довольно увесистый кусок репы, который Элиас с задором запустил в Рэйчел, со свистом прорезал воздух и должен был прилететь прямиком в заходившего в этот момент Джереми... но был ловко перехвачен его рукой.

— Это еще что такое?

Джереми, которого чуть было не «угостили» поздним ужином таким бесцеремонным образом, выглядел недовольным. Впрочем, вряд ли кто-то обрадовался бы подобному приему. Стоило Джереми сжать кулак, растирая злосчастный кусок репы, и свирепо, словно разъяренный демон, зыркнуть на младших, как Элиас и близнецы тут же вскочили с мест и поспешили ретироваться. М-да.

— Ты поздно. Где ты был? 

(П.П. Бегал. Извините...)

— Да так, просто... Почему вы все еще не спите? 

— Завтра мне нужно быть в Совете. А твои младшие твердили, что не могут уснуть без ночного перекуса, — вот чем всё закончилось. А ты как? Не проголодался?

Я спросила это с улыбкой. Джереми какое-то время пристально смотрел на меня, а затем медленно подошел и сел на то место, где только что сидел Элиас — то есть по левую руку от меня. И вдруг, без лишних предисловий, произнес:

— ...Знаешь, Шури. Мне нужно признаться.

Признаться? Я тут же отложила документы и широко раскрыла глаза. Джереми же, напротив, опустил взгляд, избегая смотреть на меня. Он то и дело переводил дыхание, то сжимал, то разжимал кулаки — вид у него был более чем серьезный. Меня тут же охватила тревога. Что случилось? Неужели он снова сцепился с Теобальдом из-за того колье?

— Джереми? Что с тобой? Что произошло? 

— ...Я даже не знаю, как тебе об этом сказать... 

— Да в чем дело? 

— В общем... Понимаешь... Я убил твоего брата.

На мгновение воцарилась тишина. Пока я пыталась осознать смысл услышанного, Джереми поднял взгляд, изучая мою реакцию.

Мой брат мертв? Мой Джереми убил моего брата?..

— Тот игорный дом, куда захаживали Элиас и принц Ретран... он принадлежал ему. Это долгая история, но в итоге я решил, что оставлять его в живых нельзя, и... 

— ... 

— Прости, что натворил дел, не спросив тебя. Я просто не хотел, чтобы ты об этом переживала. Поэтому мы сами со всем разобрались и бросили тело в Дунай... Мне правда очень жаль. Если ты больше не захочешь меня видеть — я пойму. Мне нет оправдания. 

— ... 

— Шури, скажи хоть что-нибудь. Пожалуйста.

Я слегка качнула головой и закрыла рот, который невольно приоткрылся от изумления. Глядя в его темно-зеленые глаза, метавшиеся от беспокойства, в этот взгляд человека, который будто находился под пыткой, я почувствовала, как шок постепенно отступает. Мой Джереми не из тех, кто грызет себя или робко заглядывает в глаза, не зная, куда себя деть. Боже мой, боже мой!

— Господи, Джереми... ты-то сам в порядке? 

— ...А? 

— Нет, я к тому, что... конечно, ты рыцарь с боевым опытом и тебе не впервой лишать кого-то жизни, но... боже, что же творится? А я-то гадала, почему в поисках нет никакого прогресса.

Пока я, прижав руку к голове, бессвязно бормотала это, Джереми смотрел на меня с каким-то ошарашенным лицом.

— В поисках?.. 

— А? Да, после суда я подумала, что если оставить моих родственников в покое, они снова могут что-нибудь выкинуть... В общем, вы с Норой со всем разобрались? Уф, ну и суматоха! 

— Прости, я правда... 

— Нет-нет. Это моя вина: я даже не предупредила тебя, что за люди моя родня. Я должна была предвидеть, что рано или поздно нечто подобное случится. К тому же, я еще и Нору в это втянула!..

Что бы ни думали другие, я не чувствовала ни капли жалости или скорби из-за смерти брата. Быть может, это звучит жестоко, но такая неожиданная развязка принесла мне скорее облегчение. Смущало лишь то, что мои самые близкие люди запятнали руки этой кровью.

— Ты не злишься?.. То есть, я ведь без спроса распорядился жизнью твоего кровного родственника... 

— Как это — не злюсь? Конечно, злюсь! Я знаю, что произошло в том притоне — Элиас всё выложил. И я злюсь на своего непутевого брата, который сам довел до того, что вам пришлось пачкать руки. Злюсь на саму себя. Злюсь на наследного принца, который явно был в этом замешан. И на всех родителей, которые понятия не имеют, где шатаются их дети! Разве после такого мы можем читать вам нотации о том, что правильно, а что нет?

Я тяжело вздохнула и поднялась с места. Подойдя к своему старшему сыну, в чьих глазах сейчас застыла непривычная смесь смятения и бессилия, я крепко обняла его за голову, прижав к себе. Он заметно вздрогнул.

— Шури?.. 

— Я знаю, что ты сделал это ради меня. Поэтому тебе совершенно не за что себя винить. Ты просто сделал то, что должен был сделать для своей семьи.

Именно так. Винить себя должны другие. Всё это — вина взрослых, которые не видели, что творится у них под самым носом! Проклятье, мне и самой, видимо, еще расти и расти.

Джереми на мгновение замер, словно в замешательстве, но затем медленно поднял руки и обнял меня в ответ. От него исходило тепло. То самое тепло и чувство защищенности, которое мне ни разу не дарили люди, в чьих жилах текла та же кровь, что и в моих. Ощущая это тепло, мы впервые поделились друг с другом мыслями о том проклятом Священном суде.

— Я... я так боялся, что мы потеряем друг друга. 

— Я тоже. 

— Шури, я говорю это на всякий случай... если хоть малая часть того, что наговорила твоя мать, была правдой, и если мой отец хоть раз поступил с тобой плохо, то я...

Я качнула голвой и, протянув руку, поправила его красивые вьющиеся золотистые волосы. Если во всех моих жизнях — и прошлой, и нынешней — и было что-то, о чем я не жалела ни секунды, так это о том, что я вырастила этого мальчика таким.

— Желание, чтобы родители были совершенными людьми, естественно для каждого. Джереми, тебе не в чем себя винить. Даже если твой отец был плохим человеком по отношению ко мне — это касается только нас двоих. Это не проблема наших с тобой отношений.

***

Обычно молодая вдова моего круга в такой осенний денек наслаждалась бы неспешным чаепитием с подругами или выбирала бы модные платья вместе с дочерью-подростком. А не сидела бы в зале заседаний Совета, где взрослые угрюмые мужчины, напустив на себя важный вид, вовсю бросаются испепеляющими взглядами.

Впрочем, это было первое заседание после Священного суда, так что было бы странно, если бы атмосфера не была столь накаленной. Все мы — шесть глав великих домов, включая меня, и семь кардиналов — запутались в сложном клубке интересов и сегодня были взвинчены до предела. Масла в огонь подлило мое недавнее заявление.

— …Изменение налоговой системы в такой момент? Что за абсурд вы несете? 

— Именно то, что я сказала. Было принято решение сократить подоходный налог, налог на имущество и церковную десятину для 15 гильдий и золотых приисков, принадлежащих Нойванштайну, до уровня ниже 50%. Поэтому вы можете либо последовать нашему примеру, либо взять на себя бремя тех излишков, от которых откажется Нойванштайн.

Обычно дом Нойванштайн платил в столице налоги по самым высоким ставкам. Бывало, что доходы занижали, чтобы платить меньше, но еще никогда никто не заявлял о прямом сокращении налогов столь открыто, как это сделала я.

— Позвольте, маркиза! Как вы можете проворачивать такие дела в одиночку, не обсудив это с Советом? 

— Кажется, совсем недавно у нас уже был прецедент, когда дела решались в одностороннем порядке без всяких дискуссий с членами Совета, не так ли, герцог Генрих?

Стоило мне ответить этим язвительным тоном, как один из кардиналов тут же вскочил со своего места. 

— Леди Нойванштайн, что вы хотите этим сказать? 

— Именно то, что сказала. Когда это Церковь хоть раз обсуждала с Советом важные государственные вопросы? 

— Как вы смеете требовать огласки вопросов, над которыми еще размышляет Его Святейшество Папа! 

— Разве вопросы, над которыми размышляет Его Величество Император, не становятся известны менее чем через полдня? Ваше Высокопреосвященство Куракин, вы верный подданный Императора или вашим единственным господином является Папа? 

— Вы забываетесь, маркиза! 

— Нет, леди Нойванштайн права. Полагаю, для начала нам нужны подробные объяснения, почему Ваше Преосвященство не сочли нужным заранее известить Совет о Священном суде. 

— Что?! Как вы смеете вмешиваться в решения Его Святейшества? А вы, граф Бавария, раз уж вы так недовольны — почему же вы молчали в день суда?! 

— Признаю, я заботился лишь о безопасности собственного дома, и мне невыносимо стыдно перед леди Нойванштайн. Но я всё же считаю, что это лучше, чем поведение Ваших Преосвященств, которые набросились на неё, не имея ни достойных улик, ни свидетелей. Если все члены Совета не могут обсуждать решения Святого Престола — тем более, когда речь идет о суде над главой великого дома, — то какой вообще смысл в вашем присутствии здесь? 

— Да вы хоть понимаете, что несете?! 

— Прошу всех вести себя достойно!

Председатель Совета с силой ударил молотком, и кардиналы вместе с главами домов, только что рычавшие друг на друга, разом замолчали и посмотрели в сторону судейского кресла. На того самого герцога Нюрнберга, который после инцидента с судом волей-неволей оказался моим союзником.

— Герцог Нюрнберг, неужели вы считаете доводы маркизы Нойванштайн разумными? Скажите же хоть что-нибудь! — выкрикнул побагровевший герцог Генрих.

Стальной герцог без тени сомнения ответил: 

— Если все дома Совета последуют примеру Нойванштайн и уравняют налоговые ставки, то никакой проблемы не будет. А те, кто боится осуждающих взглядов, могут платить чуть больше первоначальной ставки. 

— Что?! Но позвольте... 

— К слову, дом Нюрнберг, как союзник дома Нойванштайн, намерен присоединиться к изменению налоговой системы. Решение же остается за каждым из вас.

…Излишне говорить, что после этих слов многие в зале выглядели так, будто решили посоревноваться в том, кто шире откроет рот от изумления. Ведь герцог Нюрнберг крайне редко позволял себе столь открыто принимать чью-то сторону и так едко иронизировать.

Несмотря на то, что мы теперь связаны узами союза, я не ожидала от него столь решительной поддержки, и в душе поднялась новая волна благодарности.