Осколки разбитой хрустальной туфельки Том 1 Глава 1

Глава 1

Акт I

Первый осколок

I’d rather be hated for who

I am than be loved for who

I’m not.

Лучше пусть меня ненавидят

за то, кто я есть, чем любят

за то, кем я не являюсь.

Пролог — Хрустальная туфелька разбивается

Дует ветер, вздымая волосы, что годами оставались без должного ухода. Они не просто жёсткие — они ломкие и пересушенные.

Предплечье, попавшее в поле зрения, истончилось до размера зимней ветки. Впрочем, икры, вероятно, ничем не отличались: из-под колышущегося подола ненадолго показались ноги с выцветшей кожей, напоминающей старческую.

Заметные повсюду синевато-чёрные пятна были схожи с пигментацией у пожилых людей. И это становилось ещё более очевидным при синеватом лунном свете. Со стороны можно было подумать, что по перилам террасы, на грани падения, идёт высохшая кукла.

Никогда ранее луна не сияла так ярко. Возможно, именно поэтому меня захлестнуло чувство, которое я обычно не замечала.

Странное сочетание пустоты и горечи. Почти как смирение. Беспомощность была столь велика, что казалось, вот-вот упаду.

Как было бы кстати, если бы сейчас заиграла музыка. Я бы закружилась в танце, словно марионетка с оборванными нитями. И, конечно же, начала бы вспоминать прошлое — как нечто само собой разумеющееся.

Вот скучная сказка. О мачехе и сводной сестре, которые завидовали прекрасной и доброй девушке. Они пытались отнять у неё всё, но потерпели поражение — банальные злодейские сплетни.

Как и в любой старой сказке, добрая падчерица выходит замуж за наследника престола и живёт счастливо, а злая мачеха со злой сестрой влачат жалкое существование, постепенно стираясь из памяти людей. И в реальности этот естественный ход вещей ничуть не отличается.

— Но ведь никто не задаётся вопросом: почему они её мучили? Верно, Роэна?

Прямо передо мной стоит та самая добрая и прекрасная падчерица из сказки. Видно, она добралась без оглядки на приличия: из приоткрытых губ вырывается лишь тяжёлое, сдавленное дыхание.

Лицо, искажённое ужасом при виде сводной сестры, балансирующей на перилах террасы, — выражение, которого она, в обычные дни, никогда бы не показала.

— О чём вы думаете? Слезайте. Слезайте и скажите мне. Что угодно — только слезайте и скажите!!!

Как тут не улыбнуться. Такому нелепому зрелищу.

Люди говорили: мы с ней — полные противоположности. Что ж, признаю. Мы — как вода и масло. Сколько ни старайся — не смешать. Зловещая, роковая связь, которой не должно было возникнуть с самого начала.

Но, встретившись даже как чужие люди, мы — нет, ты и я — всё равно испытали бы глубокое отвращение. А судьба сделала нас «семьёй». В мире дворянства, где рождение прочерчивает чёткую границу.

Брак графа Вишвальца, у которого была пятнадцатилетняя дочь, с простолюдинкой, чьей дочери было шестнадцать, на первый взгляд уже был плохой идеей. Ведь он мог выбрать себе молодую, воспитанную и бездетную девицу — в качестве второй жены.

Однако граф выбрал мою мать, жившую в нужде, и любители сплетен разнесли по всем углам, будто это роман века, прекрасный союз.

Но большинство, за редкими исключениями, не были снисходительны к мачехе и её дочери. Всё, к чему приставлено «сводная» или «новая», вызывает настороженность, чувство чуждости и необъяснимое отторжение.

Тем более если то, что тебе принадлежит, несравнимо лучше относительно «нового».

Любовь — чувство, которое в любой момент может угаснуть, и конец её неизбежен. Это касалось и привязанности отчима к моей матери — ровно в той же степени. Пусть сейчас кажется, что всё вокруг вращается вокруг нас с матерью.

Поэтому мы были готовы. Придёт день, когда отчим вдруг остынет, взглянет на реальность холодно и займётся своей настоящей кровью. Значит, пока — наслаждайся этой лаской, а потом смиренно прими грядущее, — так мы себе и клялись.

Но другим мы были невыносимы. Они тут же встали на дыбы, будто мир вот-вот перевернётся, и загнали нас с матерью в угол.

Особенно бельмом на глазу была я. Виной всему — моя сводная сестра Роэна, мой почти ровесник.

Родня боялась, что, опираясь на милость отчима, я позарюсь на место наследницы графского дома — Роэны. Что ослеплённый любовью граф поддастся уговорам моей матери и вручит всё мне — и от этого они тряслись.

Значит, нужно было лишь подчеркнуть, что мне не пристало наслаждаться подобным, что по сравнению со сводной сестрой я — жалкая девчонка.

Дело пустяковое. Раз есть безупречная Роэна, остаётся лишь бесконечно сравнивать — и доводить до отчаяния.

Потихоньку подзадоривая моё самолюбие — я ведь, опьяневшая от нового мира, носилась, как жеребёнок на первой свободе. Но девчонке с рынка не одолеть леди, рождённую аристократкой.

Их прогноз оказался пугающе точным. Таланты сводной сестры были поразительны: если я постигала одно, она — десять. То, что я осваивала, сокращая сон до жути, Роэна повторяла с первого показа — легко, без запинки. Сколько ни надрывалась, разрыв не сокращался.

Как огромная, непреодолимая «стена». Из-за её исключительности мои усилия нередко просто обесценивались.

Хотя по справедливости нас должны были оценивать по-разному: я начинала с нуля, она лишь повторяла знакомое. Так было бы правильно.

Но в мире дворян таких, как Роэна, считают абсолютной мерой — и я всегда носила ярлык отстающей.

Самым удручающим было отсутствие наставника, который мог бы научить меня истинной борьбе на равных. Даже моя собственная служанка отворачивалась — чего уж говорить о других?

Хозяйство в графском доме было занято одним: умело скрывая нечестное начало, они беспрестанно сравнивали нас, внушая мне комплекс неполноценности. Целью было сломать меня, чтобы я снова и снова в слезах пряталась в своей комнате.

Но они не знали. Они упустили это из виду. Пусть я и страдала от собственной неполноценности, я не из тех, кто запирается и рыдает в углу.

Озлобленный жеребёнок не ищет тёмный угол; напротив, он ненавидит свою сводную сестру, завидует ей и желает присвоить себе всё её. Именно так я и поступила: когда мой отчим, отправившись в торговое плавание, погиб в буре, я, прикрывшись материнской фигурой, захватила власть в доме.

Словно желая излить накопленную желчь, я заперла Роэну и её сторонников в сыром подвале и начала их терзать. Благороднейшую барышню графского дома я обращалась как служанку — и подвергала мучениям. Я не могла иначе вынести своё существование — настолько злобно, настолько жестоко.

Но, как и в каждой сказке, счастливый конец предназначался главной героине. Я упустила из виду очевидное: истинная хозяйка этого графского дома — «Роэна», и именно она является героиней этой истории.

Решающий момент, которого все так ждали, претерпевая и вынося всё, остался незамеченным лишь для меня и моей матери. Многие желали, чтобы Роэна вновь расправила крылья и улыбнулась — ярко и счастливо.

Что ещё стоит добавить?

Что Роэна, измученная злой мачехой и сводной сестрой, с помощью сочувствующих попала на императорский «бал» и, встретившись взглядом с наследником престола, после чего между ними проскочила искра, мгновенно взлетела на вершину?

Что нас, кого следовало бы бросить в темницу за издевательства над дочерью графа, она — спасла?

Роэна сказала: это — новый шанс. Возможность начать всё с чистого листа. Поэтому она и освободила нас — прошептала она мягко.

Но для остальных всё это стало удобным предлогом, чтобы отплатить за старую боль. В конечном итоге, повторилась лишь новая вариация того же позора.

Пусть же лучше наступит конец. Этой гнусной связи — с теми, кто, зная, делал вид, что не знает, кто ради Роэны растоптал меня. И моей собственной жизни — глупой, что повелась на их уловки и плясала, как марионетка.

Взгляните: вот он, драматический антураж. Длинные распущенные волосы. Простой белоснежный наряд, лишенный всяких украшений. Девушка, опасно стоящая на перилах террасы. И единственный зритель, прибежавший по моему зову. Лучшей сцены для завершения этой нелепой комедии не придумать. Жаль лишь, что нельзя рассмеяться в голос.

Вместо этого я тихо спросила Роэну, которая отчаянно жестикулировала мне — слезай, быстрее.

— Один вопрос… Ты правда ничего не знала?

— О чём вы? Пожалуйста, слезайте.

— Ответь. Ты знала, верно? С определённого момента ты понимала: что-то не так! Но ты пряталась за спинами остальных, высовывая лишь голову.

Меня всегда поражало: весь дом графа действовал как единое целое, — неужели только Роэна, их центр, ничего не знала?

Иногда сравнение было настолько грубым, что резало глаза, — а Роэна смотрела на меня совершенно спокойно. В её взгляде, наверное, читалось: «Что не так с тобой, это же так просто — а ты не можешь?»

— Да. Но я думала, что все умеют так же, как я. Что это нужно делать совершенно естественно. Поэтому я и не понимала ваших чувств.

— Значит, знали все. Я не ошиблась.

— Но это в прошлом. Мы можем начать заново. Вам стоит только спуститься. Пожалуйста — спуститесь.

Нет. Мы уже треснули. Во имя злобы и зависти. Между мной и ею пролегла совершенная трещина — её не склеить. Вот почему мой упрёк превратился в ненависть, а затем — в жажду крови, и всё покатилось к худшему.

И всё же мне было легко улыбаться: я уже видела себя — победительницей.

«И жили они долго и счастливо» — разве это финал? Нет. Вот он — настоящий конец этой истории.

— Роэна, — я мягко позвала её по имени. И, заметив, как она вздрогнула на мой голос, прошептала: — Я тебя ненавижу.

Пусть ты всю жизнь вспоминаешь мою смерть и мучаешься. Пусть на фоне твоего будущего счастья я стану «стеной», о которую ты будешь раз за разом разбиваться. И пусть падающая на твоих глазах я — вечно мерцает перед тобой.

С этой мыслью я шагнула — под её крик, словно под аккомпанемент. Под яркую луну, с террасы вниз — как птица с подбитым крылом. И боль, пронзившую тело, я приняла, словно изощрённое наслаждение.

Так почему же я сейчас жива и двигаюсь? Почему передо мной стоит Роэна — моложе, чем в моей последней памяти?

— Рада знакомству. Я — Роэна. Значит, мы теперь станем семьёй?

Почему жив отчим?

Это сон? Или злая шутка бога — чтобы я снова вкусила муки?

Одно ясно: я вернулась из смерти — и мне суждено снова пройти ту же невыносимую реальность.

До отчаяния ясно.