Пустая Шкатулка и Нулевая Мария Том 7 Глава 2 Глава 1

Первый раз

– Я люблю тебя, Казу-кун.

Скучно. Нет времени на романы.

23-й раз

– Я люблю тебя, Казу-кун.

Умоляю, как мне вообще реагировать на такое?

1050-й раз

– Я люблю тебя, Казу-кун.

Я счастлив. Как ещё можно чувствовать себя, когда девушка с такой очаровательной улыбкой признаётся тебе в любви?

13118-й раз

Мой мозг прилип к стенкам черепа, как жвачка, на которую много раз наступили. Постоянно одолевает тошнота, словно я купаюсь в ванне с использованным маслом. Я кручусь, как в стиральной машине, однако вокруг меня ничего не меняется: раздражающий смех и чернота.

Я ничего не вижу.

Просто существую в одном и том же цикле.

Повторы будут продолжаться, пока я не растворюсь в черноте. Повторы будут продолжаться, пока не исчезнет последняя клетка моего тела. Повторы будут продолжаться бесконечно.

…Я просыпаюсь.

Подавляя рвотные позывы, тру глаза и пытаюсь понять, где я.

Вижу школьную доску вверх ногами. Похоже, я в классе.

– …Это что, сон?

Я лежу на полу. Скребя в затылке, поднимаюсь на ноги.

Класс выглядит как-то не так, как всегда. Парты сдвинуты по четыре, на каждой лежит цветная скатерть в полоску. На окна наклеены самодельные цветы. На доске красиво нарисована горничная – явно девушки из нашего класса постарались. Справа от рисунка надпись: «Кафе с горничными».

– …Ха-ха… – вырывается у меня сконфуженный смешок; слишком уж велик контраст между моими кошмарами и дурацкими словами, которые я только что прочел.

– …Ну да. Сегодня же…

10 октября, суббота.

День школьного фестиваля.

Как только я это вспомнил, шум вокруг меня сразу стал уютным.

– Что, нравится пялиться в пространство, держа в руке черт знает что? – внезапно произносит знакомый голос.

– А? – бормочу я и поворачиваюсь на голос. – Ай! – восклицаю и тут же отворачиваюсь.

Уаа! Я был не готов увидеть перед собой такие красивые ноги! На них даже роскошные белые гольфы!

– О-хо-хо? Почему такая реакция? Мои прекрасные ножки тебя так возбудили?

– Ни-ничего не возбудили! – протестую я и поднимаю глаза. Передо мной стоит Коконе Кирино с ухмылкой до ушей. Она в светло-синем платье горничной, вызывающем некоторые ассоциации с Алисой в стране чудес.

– Чем ты тут занимаешься, когда остальные пашут?

– Эээ…

А правда, что я делал, перед тем как уснул?

Помню, я лег, потому что не знал, что мне делать, и заскучал; видимо, тогда я и заснул. Наверно, это из-за того, что вчера мы тоже готовились к фестивалю и задержались до ночи.

Я держу что-то цилиндрическое. Точно! Прежде чем я случайно заснул, мне захотелось умайбо (со вкусом кукурузного супа – мое любимое). Умайбо для меня как энергетик, а стоит всего десять иен штука. Такие дешевые – их всем надо покупать.

Чтобы подпитаться энергией, я сую его в рот.

Стук.

– …Чего?

Умайбо не должно быть таким твердым.

– А, ты хочешь прямо в классе поиграть на моей блок-флейте!..

– На твоей что? – сконфуженно переспрашиваю я и смотрю на то, что держу.

Почему-то вместо умайбо в правой руке у меня блок-флейта.

– Че, чего?

– НЕЕЕЕЕТ, извращенец! Тут извращенец! – голосит Коконе.

– Эээ, а? Не-не-не, все не так!

– Нееееет, он лижет мою флейту! Он ее лижет! Он хочет унести ее домой и положить на алтарь! Он хочет ей мыльные пузыри делать! Он хочет играть на ней и одновременно делать мыльные пузыри!

– Я даже не слышал никогда о таких извращениях!

Кстати, совершенно не помню, чтобы я брал в руки блок-флейту.

Что означает…

Я глубоко вздыхаю. Вернув наконец самообладание, я спрашиваю Коконе:

– Эмм, Коконе… это ведь ты подменила мое умайбо на свою флейту, да?

Проще говоря, она надо мной прикололась.

– Хаа? О чем это ты, – тоном слабоумной говорит Коконе, потом уже нормальным голосом продолжает: – В смысле, зачем мне это делать? С чего бы мне вдруг захотеть, чтобы парень, с которым я даже не встречаюсь, играл на моей флейте? Неужели тебе это кажется нормальным поведением ученицы старшей школы?

– Хотелось бы услышать это от тебя.

– Блин, включи уже мозг! Ни одной невинной девушке-подростку не придется в голову такая странная идея, не так ли? Это-то ты понимаешь?

– Да.

– Следовательно, ты украл мою флейту и играл на ней. Это правда и ничего, кроме правды. Ты извращенец, Казу-кун. Признайся. Я не отстану, пока ты не признаешься.

– Ххааа…

– Говори: «Я извращенец».

Если я буду упрямиться, она, скорей всего, начнет доставать меня еще сильней, так что я сдаюсь.

– Я извращенец.

– Тааак, теперь… «Я извращенец. Мое хобби – смущать девушек, таращась на волоски, которые они забыли сбрить». Давай.

– Я извращенец. Мое хобби – смущать девушек, таращась на волоски, которые они забыли сбрить. Особенно меня привлекают волосы под мышками.

– Иии! И, извращенец! Не подходи ко мне!

Почему-то у нее действительно потрясенный вид, хотя она сама это все и затеяла.

– Кстати, платье горничной тебе здорово идет.

– О, какая резкая смена темы. Ладно, все равно мне уже стало скучно… А, э, мое платье горничной, да? Ага, оно классное. Но скажи честно: ведь на мне все классно смотрится, правда? Я самая красивая, правда?

– Да. Ты самая красивая. Кстати, и погода сегодня отличная, да?

Я согласно кивнул – однако, завидев одежду Харуаки, отпрянул. Он тоже решил поучаствовать в косплее, но на нем почему-то оказалась женская школьная форма, да еще и из другого учебного заведения. Его широкие плечи, казалось, вот-вот разорвут эту одежду; кроме того, она едва прикрывала ему живот, так что из-под нее виднелась зеленая рубашка. Из-под подола юбки выглядывали мужские ноги, бугрившиеся мускулами от постоянных тренировок по бейсболу. Вот бы он хотя бы ноги побрил!

Как ему удается носить такое и при этом совершенно не стесняться? Неужели он считает, что находится у себя дома и его никто не видит?

– Эх! Я тоже хочу себе симпатичную подружку! Ты мой единственный союзник, Хосии!

– Тьфу! – и я стряхнул его руку с моего плеча.

– А? Ч-что случилось, Хосии? Это было как-то слишком резко.

– …Я все знаю, Харуаки, – произнес я необычайно низким голосом.

– …В каком смысле?

– Я слышал, ты очень близко подружился с одной девчонкой из другой школы. Ты ведь даже ходил с ней на свидание?

– Гх.

– …Ага! Это ведь ее форма, да? Той самой девчонки?

– …

Харуаки замолчал, его улыбка застыла на лице, словно приклеенная. Похоже, я попал в точку своими догадками.

– И тебе хватает наглости называть меня своим «единственным союзником», когда ты сам уже успел закрутить роман с девчонкой. Это же почти предательство по отношению ко всем нам, парням, которые остаются одни! – упрекнул я Харуаки, с грустью улыбаясь.

– …Нет… то есть… смотри, да, мы ходили на свидание, но мы еще не считаемся парой. Пока что всякое может случиться. Поэтому, сам понимаешь, я хочу еще немного побыть в роли неприметного парня…

– Пфе! – и я изобразил плевок на пол. – Ты прямо как какой-нибудь богач, который ради развлечения притворяется бездомным!

И я издал печальный смешок.

– Это, это не слишком ли? Мне кажется, эта аналогия не очень удачная… и кстати, ты сам-то не лучше, Хосии!

– Я?

– Ведь Касуми мгххх!

Как только он произнес это имя, Коконе тут же зажала ему рот. Я невольно покраснел и замолчал.

Касуми Моги – девушка, которая мне нравится.

…Хотя, это довольно странно. Я ведь никому об этом не рассказывал; как же Харуаки смог догадаться о ее имени?

Я услышал, как Коконе шепчет Харуаки в ухо:

– …Харудиот. Эти двое еще находятся на самой хрупкой стадии… лучше их не трогать!..

– …А, ну да, конечно… но ведь это явно взаимно у них…

– …Заткнись уже! Если мы будем вмешиваться, можем случайно все испортить… Они оба даже не подозревают, что их чувства очевидны всем вокруг!..

– Серьезно? Они что, застряли на уровне начальной школы? – спросил Харуаки.

Эй, ребята, я ведь здесь, слышу вас!

Н-но, «взаимно»? Ч-что он имел в виду? Это же невозможно. Ну да, Моги-сан часто мне улыбается… но это просто потому, что она добрая. И она все время просит меня помочь, просто потому что я никогда не отказываю никому в просьбе. Да… именно поэтому.

Но.

Но, судя по тому, что эти двое сейчас говорят, может быть, она действительно –

– Кадзу-кун?

– Иии! – взвизгнул я, услышав неожиданный голос.

Резко обернувшись.

– Хм? – тихо спросила девушка в инвалидной коляске. Это была Касуми Моги; увидев мою явно чрезмерную реакцию, ее глаза слегка расширились. – Что означает это «иии»? Мне что, форма медсестры не идет? – она поджала губы и смущенно опустила голову.

Я, я даже не подозревал, что Моги-сан тоже будет участвовать в этом косплее… На ней была розовая униформа медсестры.

Мое сердце бешено заколотилось – настолько сильно, что я боялся, что другие смогут это услышать. Я был в такой панике, что даже не мог смотреть ей в глаза.

Просто не может быть, чтобы эта форма ей не шла! То, что у меня фетиш на слезы, знают все, но еще у меня есть фетиш на униформы горничных и медсестер! (Я проговорился.) И потом, это же Моги-сан, она будет выглядеть потрясающе, даже если на нее надеть мешок для мусора!

Я должен ей это сказать!

– Она тебе очень идет! Ты выглядишь великолепно! – воскликнул я; она посмотрела на меня снизу вверх.

– П-прекра-…

– Да! Ты прекрасна! Самая прекрасная девушка на свете!

– !!!

Она уставилась в пол; ее лицо покраснело до самых корней волос.

Что? Что с ней случилось? Я всего лишь сказал то, что думаю…

– Ну смотри, опять он за свое, наш местный ловелас Хосии.

– В последнее время я стала думать, что он делает это нарочно.

– Серьезно? Он просто чертов засранец, если это так.

– Похоже, такие наивные парни добиваются своего чаще, чем можно было бы ожидать. Они очень хорошо умеют раскрывать скрытые желания домохозяек – я это вычитала в манге.

Харуаки и Коконе, явно, не стеснялись в выражениях.

– Э-э-э-это… – прервала их Моги-сан.

Судя по ее заиканию, она была смущена; однако тут же она собралась и решительно посмотрела на меня.

– Да?

– Спасибо, что согласился быть сегодня «моим сопровождающим», Кадзу-кун.

И она склонилась в поклоне.

«Моим сопровождающим»?..

Мне нравится, как это звучит, но я понятия не имею, что это означает. Однако и Харуаки, и Коконе, и даже Дайя смотрели на меня с ухмылкой. Так… кажется, я начинаю понимать, что означает этот «мой сопровождающий».

Моя задача – провести весь день с Моги-сан и повсюду ее сопровождать.

После той аварии Моги-сан не может самостоятельно передвигаться. Она до сих пор проходит очень интенсивный курс реабилитации и в школу пока не вернулась.

Однако все ее одноклассники хотели, чтобы она все же приняла участие в школьном фестивале. Мы хотели показать ей, что ее школьные друзья по-прежнему ее поддерживают.

Мы так много думали, как сделать этот день особенным для неё, и как обеспечить, чтобы всё прошло без сучка без задоринки. Было решено, что кто-то должен будет присматривать за ней весь день, и, по какой-то неведомой причине, выбор пал единогласно на меня.

Излишне говорить, что я дал согласие, не раздумывая. Сама мысль о том, что я проведу это время вместе с ней, наполняла меня восторгом, и я надеялся, что воспоминания о фестивале помогут ей быстрее восстановиться.

Продолжая смотреть на Моги-сан, я позволил себе улыбнуться. Она всё ещё опустила взгляд.

– Всегда рад помочь, Моги-сан, – произнёс я, снова кланяясь.

– Ах! Нет… Я не хочу быть навязчивой, поэтому я обязательно должна тебя отблагодарить! – она ответила поклоном.

– Если тебе что-нибудь понадобится, просто скажи, ладно? Я сделаю всё, чтобы тебе было весело.

Ещё один поклон.

– Аах! Не кланяйся! Я так рада, что мы проведём фестиваль вместе! Огромное тебе спасибо!

Ещё один поклон.

– Хе-хе.

Поклон.

– Хе-хе-хе.

Поклон.

Поклон, поклон, поклон, поклон.

Непонятно, почему мы продолжали кланяться друг другу, неловко улыбаясь.

– Нна!

– Ай!

Это Харуаки заехал мне.

– Больно же, Харуаки!

– Так тебе и надо! Уже забыл, что сам мне говорил пару минут назад, только потому, что сходил на свидание?!

…Признаюсь, мне действительно повезло.

– Эй, Хосино! Ты можешь идти, остальное оставь нам! – окликнул нас староста, Рюу Миядзаки. Он говорил немного грубовато, но не был зол – это просто его обычный тон. – Оставь её нам!

– Ладно, мы тогда пошли, – ответил я Миядзаки-куну и взялся за ручки коляски. – Идём, Моги-сан?

– Да!

Я аккуратно подтолкнул её инвалидную коляску.

Этот момент – снова начало прекрасного дня.

– …А?

…С_н_о_в_а?

Моги-сан повернулась ко мне с улыбкой, и все мои тревоги рассеялись.

Любой нормальный школьный фестиваль заканчивается большим костром… хотя, это, наверное, не совсем так. Я понятия не имею, насколько это распространённое явление.

В мерцающем свете костра ученики танцевали «Оклахома миксер»*. Парочка из первого класса, чьё признание в любви мы только что наблюдали, радостно держалась за руки. Похоже, у них всё прошло успешно.

Коконе и Дайя, переодевшись в обычную одежду, тоже танцевали. Из-за прошлых событий они не очень-то ладили, но преодолели трудности и начали встречаться. Они ещё не полностью освободились от проблем прошлого, но сейчас, по крайней мере, танцуют беззаботно.

Моги-сан тоже переоделась в школьную форму. Она сидела в своей коляске, наблюдая за огнём. У неё было очень серьёзное выражение лица, словно она навсегда запечатлевала эти мгновения в своей памяти.

Будучи всего лишь старшеклассником, я уже знал: такие моменты абсолютного счастья редки. Прекрасные мгновения юности я буду беречь до конца своих дней.

То же самое касается Коконе, Дайи и многих других. У каждого своя уникальная история юности. Возможно, эти истории не всегда были счастливыми, но сегодняшний день, несомненно, станет выделяться среди всех остальных дней нашей жизни.

Н_и___о_д_и_н___д_е_н_ь___н_е___п_о_в_т_о_р_я_е_т_с_я.

Глядя на танцующие пары, Моги-сан прошептала:

– Как красиво.

Я не знал, что ответить. Моги-сан никогда больше не сможет танцевать.

Заметив моё выражение лица, она встревоженно замотала головой.

– Ай, ты неправильно меня понял! Я не жалуюсь! Я просто завидую, что они смогли провести этот особенный день, испытывая взаимную любовь!

Её улыбка ясно говорила о том, что она говорила искренне.

– Кадзу-кун…

За время, проведённое сегодня вместе, я наконец-то начал понимать её чувства ко мне.

– После той аварии я думала, что больше никогда не смогу быть счастливой. Я могла делать вид, что счастлива, у меня могли быть редкие счастливые моменты, но я была уверена, что эта инвалидность будет постоянно тянуть меня вниз, что я больше никогда не смогу по-настоящему улыбнуться.

Несмотря на эти слова, полные самоиронии, её лицо было спокойно.

– Но знаешь, – продолжила она, – сегодня я совсем не думала о том, что я инвалид. Правда. И это для меня огромное открытие! Например, я не могу танцевать с тобой, но это меня совершенно не расстраивает. Не потому, что я заставляю себя так думать, а потому, что я действительно счастлива. Это же здорово, правда?

Я улыбнулся ей и кивнул.

– Я смогла получить радость от этого дня, и поэтому я перестала ненавидеть себя, – Моги-сан взяла меня за руку. – Спасибо, что подарил мне это чувство.

Её щёки слегка покраснели, и не только от света костра. Однако одного взгляда мне хватило, чтобы понять, что она собирается сказать.

– Я люблю тебя, Кадзу-кун.

Её улыбка – самое прекрасное, что я когда-либо видел. Это чистая правда. И только я удостоился чести видеть такую её улыбку. Я самый счастливый парень на свете. Я готов на всё, чтобы лишь сохранить эту улыбку.

Счастье переполняло меня, едва не выливаясь через край. Каждая клеточка моего тела вибрировала от восторга.

Это должен быть лучший день в моей жизни.

И он, этот день –

Этот день, который я готов прожить вечно –

– Ааххх…

…Ч_ё_р_т_о_в___б_а_л_а_г_а_н.

Ледяной ветер, таившийся за тёплым воздухом, коснулся моих щёк. Его жгучий холод мгновенно прочистил мои притупившиеся чувства.

Что это за отвратительное место?

Красные, чувственные сцены уступают место нарисованной небрежно картине с воздушными замками.

– Хе-хе… – Я усмехнулся, поражённый собственной глупостью; как я мог так долго не замечать, что всё здесь не так?

– Кадзу-кун?.. – Моги-сан, озадаченно склонив голову, спросила меня, заметив резкую перемену моего настроения.

Однако я не обратил на неё внимания, лишь перевёл взгляд на свою правую руку.

Я так и думал – никакого шрама.

…Моя решимость спасти Марию исчезла.

У меня больше не осталось сил, чтобы противостоять «шкатулкам».

Я посмотрел на Моги-сан; её глаза расширились.

Я был рад её признанию. Это было правдой. Проведя много дней в этом повторяющемся мире, я по-настоящему влюбился в неё. По уши.

Но на этом история заканчивалась. Она заканчивалась, когда Моги-сан призналась мне, и мы начали встречаться. Продолжения не было.

Кстати говоря, это происходило не в первый раз. Подобное уже случалось в «Комнате отмены», хотя тогда у нас были противоположные роли. Моги-сан была счастлива, что я наконец принял её признание, а потом впала в отчаяние, поняв, что никакого «завтра» не будет. Сейчас же – та же тщетность.

Да. Каким бы уютным ни казался этот мир – он соткан из лжи. Какими бы счастливыми ни выглядели все – это ненастоящее. Не так ли?

Ведь её здесь нет.

М_а_р_и_и___з_д_е_с_ь___н_е_т.

Этот мир делал вид, что её не существует, и притворялся историей типа «жили они долго и счастливо». Возможно, всё так бы и закончилось, если бы она не принесла «шкатулки» в нашу жизнь. Возможно, корень зла – это «О» и её «Ущербное блаженство».

Мария ранила нас, принеся эти аномалии, эти «шкатулки» в нашу жизнь.

Однако –

– Мне плевать.

Я живу только ради Марии.

– Кадзу-кун? Что случилось?

Ситуация напоминала ту, что была в «Комнате отмены», но я был уверен, что на этот раз Моги-сан невиновна. И всё же это было больше, чем просто совпадение. Скорее всего, психика Марии пострадала от времени, проведённого в мире повторов, и поэтому «Ущербное блаженство» приняло форму, напоминающую «Комнату отмены».

Его сила заключалась в том, чтобы заставить счастье длиться вечно, но по сути своей это счастье было фальшивым и длилось всего один день.

Похоже, «О» решила пригвоздить меня к этому миру и таким образом загнать в угол.

Как только я приму это счастье – как только приму, что здесь нет Марии, – я проиграю «О» и останусь в ловушке этого мира навсегда.

А значит, у меня для Моги-сан был лишь один ответ. Ведь у наших отношений нет завтра.

– …П_о_ж_а_л_у_й_с_т_а,___п_о_д_о_ж_д_и___д_о___з_а_в_т_р_а, – с трудом произнёс я и бросился прочь.

– К-Кадзу-кун?!

Не обращая внимания на её крики, я ворвался в школьное здание и помчался наверх, перепрыгивая через ступеньки. Добравшись до самого верха, я распахнул дверь на крышу и увидел перед собой закат.

– Ххааа… ххааа… ххааа…

Чтобы сражаться с этим повторяющимся миром, я должен был как-то сохранить память. В «Комнате отмены» мне это удавалось, когда я переживал что-то травмирующее, например, когда видел, как Марию или Моги-сан сбивает грузовик.

Чётких доказательств у меня не было, но я был уверен, что и здесь смогу добиться такого эффекта подобным образом. К тому моменту, когда я решил бежать на крышу, у меня уже родился план.

Я спрыгну с крыши!

Я со всех ног понёсся к ограде, чтобы не думать о предстоящем падении.

Я бросился на ограду и полез по ней. Вот я уже наверху.

– …Ах…

Я увидел землю далеко внизу.

…О неё я разобьюсь.

Внезапно меня охватил страх. Ноги застыли. Мозг тут же успокоился и начал изобретать оправдания. Самоубийство – это полный идиотизм! Возвращайся к Моги-сан и прими её признание. Нет никакой нужды быть верным только Марии. Почему бы не принять мир, где счастливы все, кроме Марии? Подумай хорошенько, не прыгай, не умирай, не думай, забудь её, забудь её, забудь её –

– За… ткниииииииииииииииииись!

Я оттолкнулся от ограды и нырнул в багровое небо.

Представь. Представь, что прорываешься сквозь этот мир.

На долю секунды по этому предположительно идеальному миру пробежала трещина. Чернота, которую я успел заметить за трещиной, доказывала, что я прав – этот мир фальшивый.

Однако это продлилось лишь миг.

Чернота исчезла, и я, кувыркаясь, полетел к земле.

Моя голова безжалостно ударилась о твёрдую землю.

Удар.

Я услышал, как мой череп раскололся, как его содержимое сплющилось, и моё сознание…

13189-й раз

…перенеслось.

Я лежал вовсе не среди собственных мозгов, а на полу нашего класса. Мои одноклассники были заняты подготовкой к фестивалю.

Я сел и положил на пол флейту, которая была у меня в руке.

– Аа, гх…

От того, что я увидел перед самой смертью, моё сердце бешено колотилось. Я был весь в холодном поту. Меня дико тошнило.

Определённо я не хотел ещё раз пройти через это… но, возможно, у меня не будет выбора.

Ведь это –

– Сработало.

Мне удалось сохранить память – минимальное требование, чтобы бороться со «шкатулкой». Если бы не это, я бы провёл весь день, наслаждаясь. Стал бы ещё одной шестерёнкой в этом бессмысленном мире.

Чтобы этого избежать, я должен был совершить псевдосамоубийство.

Я с трудом поднялся на ноги и опёрся локтями о накрытый скатертью стол.

Давным-давно меня поймала «О». Точно не помню, когда это случилось, но это было очень давно. Воспоминания того времени стали тусклыми, и теперь они кажутся мне чужими, словно я смотрю какой-то фильм. Я повторяю этот день, день школьного фестиваля, запертый в иллюзии счастья, уже невероятно долго.

Понятия не имею, сколько раз этот день уже повторился. У меня была информация об этом в «Комнате отмены», но только потому, что Мария вела подсчет.

Возможно, я прожил этот день уже более десяти тысяч раз. Возможно, я сам становлюсь частью этого мира. Я не знаю и не могу определить.

Я забыл, какие ощущения бывают от настоящего мира, и больше не могу отличить этот мир от реальности. То, что я все же смог осознать правду, граничит с чудом.

Если я не смогу сохранить свои воспоминания, мои сомнения относительно этого мира рано или поздно полностью развеются. И тогда этот фестиваль счастья будет прокручиваться десять тысяч раз, миллион раз, десять миллиардов раз.

Он будет повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и повторяться и проглотит меня, как старую жвачку, которая уже полностью потеряла вкус.

…Разве это не то же самое, что смерть?

– Уу, а…

Страх.

Страх потерять свою цель, страх того, что весь смысл моей жизни будет уничтожен.

Но даже этот страх со временем исчезнет.

– Гх!..

Подгоняемый страхом, я вылетаю из класса.

Коконе кричит мне что-то вслед, но мне все равно. Я должен положить конец этому повторяющемуся миру.

Сбежать из школы, уйти от атмосферы праздника довольно легко, но я быстро останавливаюсь.

Я не знаю, куда мне идти. Честно говоря, у меня нет ничего, что хотя бы отдаленно напоминало бы зацепку.

В «Комнате отмены» нашей целью был поиск «владельца». Но сейчас «владельца» в принципе не существует. В лучшем случае можно сказать, что «владелец» — это сама Мария, раз уж меня поглотила «О», которая является составной частью «Ущербного блаженства».

А Марии в этом мире нет. Ее невозможно найти.

– Но…

Этот мир связан с Марией, значит, где-то может быть какая-то подсказка.

– Я должен найти хотя бы частичку Марии!

Если мне это удастся, я уверен, это поможет мне найти решение.

Я обежал весь город. Моей первой целью была квартира Марии, но она оказалась пуста, как и в реальном мире. Естественно, ни следа мятного аромата. Тщательно обыскав комнату и убедившись, что ничего интересного там нет, я решил обойти все места, где мы бывали с Марией вместе.

Я побывал в парке, в игровом центре, в караоке-баре, в универмаге, в больнице, в парке аттракционов, во всех ресторанах и кафе, где мы ели, — но не нашел даже намека на Марию.

В этом мире не было ни следа такого существа.

Пока я безуспешно носился по городу, время неумолимо шло, и вскоре небо снова начало окрашиваться в багровые тона.

Я должен сохранить свою память, а время, когда я спрыгнул с крыши в прошлом повторении, уже приближается. Мне необходимо снова совершить это псевдосамоубийство.

Я не знаю точного момента, когда завершается повтор. После времени моего предыдущего самоубийства моя память может быть стерта в любую секунду.

Я должен прыгнуть раньше!

Нет нужды говорить, что прыгать насмерть против собственной воли — это совершенно аномально и очень страшно.

Но у меня нет другого выхода.

Вообще говоря, не обязательно именно прыгать с крыши, и не обязательно умирать в том же месте, что и в прошлый раз; однако ноги сами несут меня на крышу моей школы.

Я вхожу в ворота и направляюсь к школьному зданию. Внезапно меня останавливает знакомый голос.

– Хосии!

Это Харуаки. Он подходит ко мне с нахмуренными бровями, толкая перед собой инвалидную коляску.

– Куда ты делся, Хосии?! Ты сегодня должен был заниматься с Касуми, забыл?! Ты ведь этого так же сильно ждал, как и она?! Почему, какого черта?..

Он имеет полное право злиться на меня.

– Все, все в порядке, Харуаки-кун… наверняка у Кадзу-куна есть причина! – защищает меня Моги-сан.

Ее слова добры, но сама она не может скрыть разочарования.

…Моги-сан… я бы с огромным удовольствием отключил мозг и наслаждался фестивалем вместе с тобой. Я бы с огромным удовольствием смотрел на твою улыбку, стоя рядом… но я не могу!

Я не должен придерживаться «роли», которую навязал мне этот мир. Если я поддамся этому искушению, то застряну здесь навсегда.

Подавляя свои чувства, я спрашиваю:

– Вы знаете Марию? Марию Отонаси?

– …Ты думаешь, сейчас подходящее время для вопросов, Хосии?.. Кто, черт возьми, она такая? – зло спрашивает Харуаки.

– Она имеет какое-то отношение к тому, что ты пропал?

Как я и опасался, оба они ничего не знают о Марии.

– Аа… гх!..

Это слишком невыносимо. Я отворачиваюсь от них и бегу на крышу.

Спрыгнуть. Я должен спрыгнуть! Я должен умереть!

Что именно так невыносимо?

Они ничего не знают о Марии. Я не почувствовал в них ни малейшего следа Марии.

Но это ладно – к этому я был готов.

Почему же я так разбит? Почему я так потрясен и обескуражен? От чего я бегу?

Поскольку всё казалось естественным, невежество моих одноклассников, которые должны были бы знать Марию, не вызвало у меня никакого подозрения. Мария представлялась мне как далёкий, вымышленный персонаж из иного мира.

Я, единственный, кто сохранил память о Марии, выглядел куда более фальшиво, чем они.

Внезапно меня осенило что-то весьма важное.

Мария.

К-а-к-о-й___д-е-в-у-ш-к-о-й___т-ы___б-ы-л-а?

Я начинаю забывать её… Сколько же временных циклов я прошёл, что такое вообще возможно? Да, время, проведённое в этом подобии счастливой жизни, уже достаточно сильно давит, чтобы раздавить меня.

Если я буду забывать её и дальше – какой тогда смысл в этой одинокой борьбе?

– Ххааа… ххааа… ххааа…

Я несусь, словно пытаясь стряхнуть с себя сомнения, и наконец распахиваю дверь на крышу. Передо мной открывается багровый мир. У меня мало времени.

«Я люблю тебя, Кадзу-кун».

Этот мир – самый притягательный. Я хочу остаться здесь.

Однако эту мысль я тут же отгоняю.

Я не буду колебаться. Я не хочу колебаться. Я не должен колебаться. Не оставляя себе ни малейшего пространства для сомнений, я забираюсь на ограду.

И прыгаю.

Я падаю кувырком и вновь разбрасываю содержимое черепа по земле.

13190-й раз

Вернувшись в утренний класс и убедившись, что память не утеряна, я поднимаюсь. Однако меня тут же охватывает приступ головокружения. Я прикладываю руку ко лбу; конечность дрожит. Эти псевдосамоубийства серьёзно подрывают мою психику.

Сколько ещё мне предстоит этим заниматься?

Я мотаю головой, чтобы вытряхнуть из неё все сомнения. Нельзя больше об этом думать, иначе сам не замечу, как утону во всех этих повторениях.

– …Так.

На этот раз я допрошу всех в школе. Буду ходить и задавать вопросы каждому, кто хоть как-то был связан с Марией.

Несомненно, на меня обрушится лавина негодования за то, что я не занимаюсь Моги-сан, а брожу по школе. Но всё равно я это сделаю… должен сделать.

– …Ха…

Прислонившись к двери на крышу, я запрокидываю голову к багровому небу. День снова закончился бесплодно.

Я продолжал допрашивать всех подряд, пока не заслужил презрение всего класса за то, что расстроил Моги-сан, однако результатом был полный провал. Никто не знал о Марии, никто не дал никакой зацепки.

– Хе, ха-ха!

Мне остаётся лишь смеяться. Я измотан до предела. Я даже не могу ходить прямо – недосып подкашивает меня. Хочется отдохнуть. Не хочется больше думать. Хочется сбежать. Просто хочется сбежать. Хочется пойти на школьный фестиваль с Моги-сан, пусть даже на один день.

Но не могу.

Если я ещё хоть раз ощущу вкус счастья, то не смогу больше противостоять этим повторениям.

А значит, пора снова прыгать.

Пора совершить самоубийство.

– …Я точно с катушек съеду.

Что вообще за логика? Почему мне суждено раз за разом испытывать эту боль? Оно действительно того стоит?

Отсекая эти мысли, я прыгаю с крыши.

Удар. Я снова разбрасываю содержимое черепа.

13191-й раз

Я сохранил память, но не могу собрать достаточно силы воли, чтобы встать. Хочу действовать, но ни тело, ни душа не повинуются. Дайте мне хоть искорку надежды, пусть даже она будет тусклее самого слабого ночника. Я просто хочу сделать шаг вперёд.

Заставив-таки свои свинцовые конечности двигаться, я поднимаюсь. Однако вновь я не смог добиться никакого прогресса – и вот лежу навзничь на крыше.

Никто, похоже, не знал Марию. Нет ни следа её существования.

– Уу… уу…

Я плачу. Я не хочу больше прыгать с крыши. Я не хочу больше страдать. Я не хочу больше расстраивать Моги-сан. Я сыт по горло.

Но варианта «сдаться» для меня не существует, и я прыгаю снова. Удар. Я разбрасываю содержимое черепа.

Убейте меня наконец!

13192-й раз

Но моя жизнь продолжается, и цепь воспоминаний тоже. Несмотря на то, что боль я причиняю себе сам, я не могу удержаться от того, чтобы завопить и привлечь к себе всеобщее внимание.

– Дерьмо! – ругаюсь я, выплакавшись и утерев слёзы. – Я не сдамся!

Ни черта я не сдамся.

13201-й раз

Я смотрю на багровое небо с крыши школы.

Сколько раз я уже повторил этот день? Раз десять, наверное?

Мне нечего делать. Просто нет каких-то частиц Марии, которые можно было бы отыскать.

Я пойман в этих повторах. Выхода нет.

Что же тогда мне делать? Продолжать дёргаться? Может, уже можно потерять память? Разве я сделал недостаточно? Разве я не заслужил отдых?

Мысли набрасываются на меня, пытаются подчинить себе. Они не останавливаются. Я думаю лишь о том, чтобы сбежать от своего долга.

И всё же я забираюсь на ограду. Я не знаю даже, есть ли в этом хоть какой-то смысл. Не знаю, правильно ли я поступаю. Но я по-прежнему скован одержимостью: я должен вернуть Марию в свою жизнь.

Я прыгаю.

Я разбрасываю содержимое черепа.

А-ха-ха, там ещё есть что разбрасывать?

13445-й раз

Счёт перевалил за 250. Я умер более 250 раз. Глядя с крыши на школьный двор, я вижу костёр. Вдалеке играет «Оклахома миксер», но я не понимаю, что это означает.

Некоторое время назад я убил свои мысли, потому что они мне мешали.

Лишь изредка мне удаётся подумать о чём-то осмысленном, вот как сейчас.

И всё же я ещё раз прыгаю с крыши. К горе моих мёртвых тел добавляется ещё одно.

Я даже не думаю уже, зачем я это делаю.

Удар.

14590-й раз

Кто такая Мария?

Я прыгаю.

Удар.

14668-й раз

Трупы. Пятьсот трупов.

Это устройство для убивания Кадзуки Хосино через падение.

14888-й раз

– Ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа!

15223-й раз

–

18900-й раз

–

22000-й раз

–

26000-й раз

–

27500-й раз

–

27756-й раз

– А?.. А?

Окинув взглядом багровый закат с крыши, я вдруг осознал, что снова обрел способность говорить.

– …Закат.

Не могу сказать, сколько времени утекло. После того как я прекратил размышления, багровое небо и смертельные прыжки превратились для меня в некую бессмысленную рутину.

– Красиво.

То, что подобная простая мысль возникла в моем сознании, – это почти чудо. Я совершенно не представляю, сколько уже раз я переживал этот фестиваль. Недавние события также ускользают из памяти.

На короткий миг я вернулся в состояние здравомыслия.

Однако, это, вероятно, действительно чудо, и если я упущу этот шанс, то вновь стану бездумным существом, которое бесцельно проводит дни, лишь чтобы покончить с собой при виде заходящего солнца.

Да… сейчас мне необходимо сделать выбор. Я прихожу сюда, чтобы покончить с собой, чтобы не остаться навечно в ловушке бесконечных повторений, однако в итоге я все равно оказываюсь пойманным, но уже в другой западне. Я оказался в полном тупике и должен это принять. Я должен принять решение вырваться из этой бессмысленной петли.

Я должен прекратить прыгать.

Я должен отказаться от нее.

– Устраивает ли меня это? – вопрошаю я своего прежнего «я». Это он полон решимости вернуть ее в свою повседневную жизнь, хотя сам давно превратился в пустую оболочку. Это он управляет мной, подталкивая к прыжку с крыши.

– Устраивает ли меня это?

Отнюдь нет. Я хочу спасти ее. Она для меня дороже всех на свете. Ради нее я был готов пожертвовать всем, включая собственную жизнь и жизни всех остальных.

Но…

Но –

К_а_к___е_е___з_о_в_у_т?

Мои последние воспоминания о ней стерты повторами этого дня. Если это и был замысел моего врага, то он достиг своей цели. Огромный груз времени вытеснил ее из моей головы. Я не способен ее спасти, и мои действия лишены всякого смысла.

Я потерпел поражение на всех фронтах.

– Но… это ведь не страшно… разве нет?

Я боролся достаточно. Я не подсчитывал, сколько дней прошло, но знаю, что их было бесчисленное множество. Наверняка я провел здесь не меньше времени, чем в «Комнате отмены». Если я продолжу это бессмысленное барахтанье, я лишь окончательно сойду с ума.

…Нет, я уже сошел с ума, и давно.

Лишь одним способом я могу избавиться от этого безумия: отбросить воспоминания о своей борьбе.

Я осознаю это, но мои ноги отказываются покидать крышу и стремятся спрыгнуть, лишь только получив малейший шанс. Это стало моей привычкой.

Не делайте этого! Не надо! Я бью себя по бедрам, чтобы остановить их. Я на пределе! Поймите же наконец! Смиритесь! Только когда боль лишает мои ноги способности двигаться, я прерываю свой обычный путь навстречу смерти.

– Хааа… хааа…

Я заставляю свое тело покинуть крышу, волоча за собой непослушные ноги. Я ковыляю вниз по лестнице, тяжело дыша и останавливаясь на каждой ступеньке.

– …Давай вернемся.

Давай вспомним счастливые моменты.

– …Давай вернемся.

Давай подумаем об улыбке Моги-сан.

– …Давай вернемся… к радости школьного фестиваля.

Я возвращаюсь в мир счастья, пусть он и иллюзорный.

Открыв дверь школы, я выхожу во двор. Я вижу костер. Я слышу «Оклахома миксер».

…Как же давно я был здесь в последний раз.

Но раз уж я вернулся в этот мир, то должен идти к Моги-сан. Я должен произнести слова, которые до сего дня мне приходилось глотать.

Это будет мое прощание с ней, чье имя я забыл.

Как только я принимаю окончательное решение, ноги обретают легкость, словно с них сняли проклятие. Сердце медленно оттаивает после долгой пустоты.

Оно наполняется улыбкой девушки, которую я люблю.

– Кадзу-кун?.. – и девушка, заметив меня у огня, катит ко мне свою инвалидную коляску. – Что тебя так сильно задержало сегодня? Ты такой бледный, ты в порядке? …Если чувствуешь себя хорошо, давай вместе посмотрим на костер? – спрашивает она с мягкой, но слегка натянутой улыбкой.

Конечно, она расстроена. Ведь она так хотела провести этот день со мной, а я нарушил обещание.

– …Прости меня.

– А?.. Нет, все в порядке. Я знаю, Кадзу-кун, у тебя были причины…

– Прости меня!

Слезы текут у меня из глаз, и их поток не прекращается.

– Эээ… не нужно так сильно извиняться за то, что произошло сегодня…

Не только сегодня. Я игнорировал тебя и этот мир очень, очень долгое время. Я посвятил это время не тебе, а ей, чье имя я забыл.

Я так долго предавал Моги-сан и этот мир.

Но я решил, что теперь буду жить здесь. Все, что здесь происходит, – это не нечто эфемерное, а серия важных шагов. Я больше не могу недооценивать происходящее в этом мире.

Я не могу больше совершать самоубийства.

«Я люблю тебя, Кадзу-кун».

Я больше не могу отворачиваться от признания Моги-сан.

Это признание медленно, но верно действовало на меня. Оно изменило мое сердце, которое прежде было занято ею, чье имя я забыл.

Моя любовь к Моги-сан росла с каждым днем.

Точно так же, как и в моем прошлом мире, полном бесконечных повторений.

Циклы этого мира стерли ее.

Вытирая слезы, я крепко сжимаю хрупкие плечи Моги-сан.

– К-Кадзу-кун?..

Сегодня я, наконец, отвечу ей.

– Касуми Моги-сан, я люблю тебя.

Из моих глаз снова потекли слезы.

– Пожалуйста, останься со мной навсегда.

Я больше не буду просить ее подождать до завтра.

Моги-сан была ошеломлена моим внезапным признанием.

Я знаю. На этот раз Моги-сан не призналась мне первой; мое признание стало для нее полной неожиданностью.

Тем не менее, она улыбнулась.

– Спасибо.

Ее улыбка сияла ярко, словно подсолнух. Я так сильно люблю эту улыбку.

– Я тоже хочу быть с Кадзу-куном всегда.

Мы взялись за руки и начали исполнять простой «Майм майм»*. Мы не могли танцевать как положено из-за инвалидной коляски, но я все равно был счастлив. Да, сейчас я счастлив.

Теперь я буду жить так в этом бесцельном, повторяющемся мире. Кто-то может посчитать это плохим финалом, но для меня он более чем достаточен.

Что может быть лучше взаимной любви, длящейся вечность?

Ничего. Абсолютно ничего.

– Ха-ха.

Я счастлив.

– А-ха-ха-ха-ха.

– А-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха.

– А-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха.

– А-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха.

На этом мое долгое, очень долгое сражение закончилось.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

бы – как было бы хорошо.

↑«Оклахома миксер» – танец под американскую народную песню Turkey in the straw («Индейка в соломе»). Этому танцу учат в японских школах. Он был популярен в США в 40 –50-х годах, когда, видимо, и пришел в Японию с американскими солдатами. Здесь и далее – прим. Ushwood.

↑ «Майм майм» (на иврите «вода, вода») – израильский народный танец под одноименную песню.