Пустая Шкатулка и Нулевая Мария Том 7 Глава 6 Эпилог

Мой доктор настоятельно рекомендовал перевод в реабилитационный центр, более крупный и лучше оборудованный. Я отказывалась от его предложений и оставалась в больнице лишь потому, что надеялась вернуться в школу и увидеться с Хосино-куном. Однако теперь его там нет, и моя мотивация также иссякла.

В итоге я покинула свой родной город.

Тем не менее, оставался еще один вопрос, который нуждался в разрешении.

На следующий день после того, как было принято решение о моем переводе в реабилитационный центр, я попросила Отонаси-сан зайти в больницу. Получив разрешение от медсестры, я встретилась с ней наедине на крыше. Я не хотела говорить с ней в палате, потому что знала, что не смогу сдержать слез.

Холодный осенний ветер пронизывал меня до костей, а я смотрела на Марию Отонаси. На фоне потрясающего осеннего пейзажа далеких гор она выглядела как ожившая картина. Впрочем, и без фона она бы сошла за потрясающую картину.

Она подстригла волосы до плеч, утратив часть своей загадочной ауры, и разговор с ней стал немного проще. Хотя я убеждена, что стрижка совершенно ни при чем.

Глядя на красивую девушку передо мной, я подумала: «Я никогда не смогу полюбить ее».

Я была вполне уверена, что мы с Хосино-куном могли бы стать прекрасной парой, если бы не она. Ее следовало винить и в том, что произошло с ним. Но если бы я смогла вписаться в его жизнь, то Отонаси-сан осталась бы в стороне, и Хосино-кун был бы сейчас таким же, как прежде.

Наверняка тогда у нас было бы будущее, в котором я бы нежно называла его по имени, «Кадзуки-кун».

Это она виновата во всем.

Это Мария Отонаси внесла хаос в нашу жизнь.

– Я переезжаю в другой город, в крупный реабилитационный центр.

Именно из-за нее мне приходится покидать Хосино-куна.

Услышав мои слова, Отонаси-сан коротко ответила:

– Понятно.

После небольшой паузы она добавила:

– Я обязательно скажу Кадзуки.

Как только я услышала его имя, мои чувства вскипели. «Ты хоть можешь представить, что я чувствую, когда мне приходится говорить тебе это?!» – подумала я, отчаянно желая выплеснуть на нее всю свою злость, сожаление и прочие негативные эмоции. Я хотела оскорбить ее словами, более грязными, чем те, что я когда-либо использовала. Я хотела заставить ее извиниться за то, что она вмешалась в жизнь Хосино-куна и его друзей. Я хотела дать ей пощечину.

Я сжимала кулаки все сильнее и сильнее, словно переправляя туда весь свой гнев.

И наконец, я произнесла слова, которые заготовила заранее.

– Пожалуйста, позаботься о Хосино-куне.

И, кусая губы, я поклонилась.

Я совсем не хочу этого делать. Очень не хочу. Однако я уже приняла решение: я отдам Хосино-куна этой девушке, хоть и ненавижу ее.

– Я хочу поддерживать Хосино-куна… хочу быть рядом с ним и помогать ему! Но мне самой приходится полагаться на других, я это прекрасно понимаю. Я сама ничего не могу. Я слаба… я была бы для него лишь обузой!..

Я не могла поднять голову. Мне было так страшно, так грустно, так не хотелось признавать поражение; слезы текли без остановки.

– Наверняка я бы покорила его даже с таким телом! – воскликнула я.

– Мм.

Это была ложь. Я прекрасно знала, что между этими двумя существует особая связь, которую мне никогда в жизни не разорвать. Даже будь я в идеальном состоянии, у меня не было бы ни единого шанса. Отонаси-сан тоже это знала, и потому просто молча слушала, как я изливаю свои глупости.

– Я люблю Хосино-куна и наверняка буду любить, даже если он так и не заговорит!

– Мм.

– Такая любовь случается раз в жизни. Она так много значит для меня!

– …Мм.

– И у Хосино-куна тоже есть чувства ко мне. Да… я еще не проиграла! Я… не проиграла. Не проиграла! – и я снова закусила губу. – Но… но!..

Хосино-куну я не нужна…

– Но не нужна ему я!

Ему не нужна я, Касуми Моги.

Ему нужна Мария Отонаси.

– Аааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа!

Я разрыдалась, не в силах больше сдерживать свою боль.

Отонаси-сан не стала делать лишних движений – обнимать меня или вытирать мои слезы; она просто терпеливо ждала, пока я успокоюсь.

– Моги, – твердо произнесла она, когда я выплакалась. – Я обещаю тебе, что Кадзуки вернется к нормальной повседневной жизни.

Я сквозь слезы посмотрела на Отонаси-сан.

– Твои чувства к нему, несомненно, повлияют на Кадзуки в лучшую сторону. Они помогут ему вернуться. Это будущее обязательно наступит. Поэтому позволь мне сказать тебе заранее.

Мария Отонаси низко поклонилась мне.

– Спасибо тебе за то, что веришь в Кадзуки.

Такое ее поведение совершенно выбило меня из колеи. У меня даже вырвался смешок.

– Мне до тебя далеко, да…

Да уж. Мне ее не достичь.

В том смысле, что Отонаси-сан искренне и непоколебимо верит, что Хосино-кун выздоровеет, несмотря на его нынешнее состояние. А я верю, что буду любить его, даже если он никогда не придет в себя. Это мои истинные чувства, и они же – доказательство моей слабости.

Потому что они означают, что я не верю в его выздоровление.

А у Марии Отонаси нет ни малейших сомнений. Она твердо верит в то, что он вернется, и ждет этого.

Вот почему именно она должна быть рядом с Хосино-куном.

Тяжелый груз вдруг спал с моей души, подарив мне трудноописуемое ощущение свободы. В первый миг это чувство меня удивило, а потом погрузило в уныние; лишь теперь я осознала, что любовь, когда-то спасшая меня, впоследствии превратилась в бремя.

– Ах…

Моя первая любовь закончилась.

Влюблюсь ли я еще когда-нибудь?

Будет ли еще когда-нибудь кто-нибудь на меня опираться?

Найду ли я для себя особое место в мире?

Я продолжаю купаться в меланхолии, когда кто-то вдруг рассыпает у меня над головой горсть лепестков сакуры. Я удивленно оборачиваюсь.

– Привет, звезда!

Я глубоко вздыхаю, услышав глупый титул, и опускаю лук.

Эта загорелая женщина без косметики, ужасно выглядящая в своем белом халате, – мой физиотерапевт.

– …Не зовите меня так, Рёко-сэнсэй.

Глядя на мое недовольное лицо, она ухмыляется и отвечает:

– Прости, но теперь мы тебя по-другому звать не можем!

– Почему?..

– Потому что тебе только что пришло еще одно приглашение на интервью! И на этот раз – от суперизвестного круглосуточного телеканала! Конечно же, ты согласишься, да?

Шумная, как всегда.

– …Я не хочу! Пожалуйста, откажитесь.

– Что, опять? Слушай… не хочешь узнать мое личное мнение на этот счет?

– Давайте…

– Я думаю, тебе надо хвататься за этот шанс! – и она выставила вперед палец. – Если ты появишься на экранах, люди по всей Японии будут тронуты твоей улыбкой! У тебя поразительная способность совершенно не выглядеть жалостливо, несмотря на свое положение. Ты можешь полностью изменить то, как все смотрят на людей с ограниченными возможностями! Если ты продолжишь появляться на телевидении, люди с ограниченными возможностями будут все легче интегрироваться в общество! У журналистов из масс-медиа нюх на такие вещи, и им нужна ты. Ты обязательно должна начать петь, танцевать, участвовать в светской жизни, и ты точно станешь самой популярной среди девушек в твоем положении! Это будет революция! И пациенты, и мы, физиотерапевты – мы все будем в восторге от того, что нас станут лучше принимать, и добиться этого можешь только ты! Это твоя судьба!

– …Я это все уже слышала более чем достаточно, – качаю я головой.

– Мм? Что?

– Я сказала, что слышу все это уже который раз. Ваше личное мнение? Да нет в нем ничего личного.

Однако Рёко-сэнсэй действительно верит в меня.

– Но…

Спасибо.

Я не могу выразить свою благодарность вслух.

Конечно, она преувеличивает; едва ли все пойдет так гладко. Но, к моему удивлению, даже в моем нынешнем положении у меня есть шанс сделать мир немножко лучше. Это дарит мне надежду.

Существует множество того, что я больше не могу делать. Такова данность. Но в то же время, возможно, появилось что-то, что могу делать только я. Не настолько яркое, как превращение в звезду, но что-нибудь маленькое – что-нибудь скромное.

– …Я подумаю об этом, когда у меня будет побольше внутренних резервов.

Сейчас я полностью занята попытками справиться с собственной ситуацией.

– Хмм? Все-таки немножко заинтересовалась? Тогда буду ждать ответа.

– Гх… нет, сейчас мне это совсем неинтересно…

Я знаю Рёко-сэнсэй: если я не дам понять совершенно четко, что отказываюсь, она вытащит меня на сцену – я и глазом не успею моргнуть.

– Правда же, я еще не готова!

– Хм? Не готова к чему именно?

– Ну, в смысле… Если я стану знаменитой, меня еще больше будут доставать поклонники, и всякое такое…

Едва произнеся эти слова, я поняла, что совершила ошибку. Глядя на Рёко-сэнсэй, я вижу, что ее лицо сердито дергается.

– Больше всего меня раздражает то, что ты это говоришь на полном серьезе. Запомни, девочка, когда ты перевалишь за двадцатилетие, то перестанешь быть такой особенной! В Японии все мужчины в душе педофилы!

– Эмм… я уверена, среди мужчин есть и такие, которым нравятся женщины вашего типа…

– Не задирай нос, когда говоришь такие вещи, и постарайся казаться поискреннее!

Вообще-то… я правда сомневаюсь, что женщины ее типа на самом деле…

– Вы только посмотрите на эти глаза! Ты точно сейчас думаешь что-то грубое! Что за нахальство! Да, да, я поняла! Ты хочешь сегодня особенно интенсивную тренировку!

– Прекратите! Не ведите себя как ребенок, Рёко-сэнсэй!

– Звезды не жалуются.

– Еще как жалуются! В их секретных твиттерах просто тонны жалоб на фанатов!

– Ну, это очень специфический пример… Кстати, ты только что признала, что ты звезда.

– Ничего я не признала!

Как-то так. Вот примерно на что сейчас похожа моя жизнь, Хосино-кун. Как видишь, мои дела идут нормально.

Наверняка Отонаси-сан сейчас с тобой. Я слышала, когда ее избрали председателем студсовета, она во время приветственной речи сделала сильное заявление?

С одной стороны, я жду того дня с нетерпением, но с другой – я жутко ревную.

Один год остался до того дня, когда Отонаси-сан должна выполнить свое обещание.

Хочу к тому времени вырасти немного – стать достаточно независимой и сильной, чтобы другие могли на меня опираться. Надеюсь, ты не будешь разочарован моим прогрессом.

Таково мое скромное «желание».

+++ Юри Янаги, 19 лет, 6 июля +++

Мне нужно хобби.

Первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я поступила в Токийский университет, была: «Нужно вступить в какой-нибудь клуб, Юри!» Так я и сделала, начав с осмотра доступных вариантов. Наибольший интерес у меня вызвал фотоклуб. На стене их комнаты висела пленительная фотография улыбающегося ребенка на фоне лазурного неба. Этот снимок пробудил во мне осознание красоты мира и желание открыть ее для себя. Я захотела научиться фотографировать, чтобы запечатлевать то, что казалось мне прекрасным.

Уговорив родителей приобрести мне не самую бюджетную зеркальную камеру в честь поступления, я вступила в клуб. Выяснилось, что большинство его членов – парни, но ко мне все относились с добротой. Стоило мне лишь озвучить задумку снимка, как они тут же разъясняли мне все технические тонкости. Они даже одалживали мне свои дорогостоящие объективы, когда это было необходимо. Почему-то они упорно пытались показать мне темную комнату, хотя у меня цифровая камера, но, в целом, меня приняли с распростертыми объятиями, несмотря на мою полную неопытность.

После поступления в университет я сделала одно несколько неловкое открытие. Похоже, оборки и рюши – стиль, который мне очень нравится – среди местных девушек непопулярны и заставляют меня выделяться. Но, по-моему, когда все выглядят одинаково, это ужасно скучно. И еще я никак не могу полюбить эти коричневые прически с мягкой химической завивкой. Я намерена сохранить свои длинные прямые черные волосы с ровной челкой и ни за что не откажусь от юбок. Ленты тоже моя слабость, а в последнее время я еще начала носить гольфы.

Теперь меня знают под прозвищем

«Принцесса гиков».

– Хочется рыдать.

Я сижу в «Старбаксе» неподалеку от университета и жалуюсь своей подруге.

– Ну… «Принцесса гиков» – это ведь не самый худший вариант? В конце концов, принцесса есть принцесса.

Моя давняя подруга, Ироха Синдо. Ее попытки утешить меня не особо успешны – она слишком увлечена процессом пососывания кубика льда из своего кофе. Она учится в том же университете, что и я.

В ее глазах мелькает легкая тень, и уже нет того хищного вида, который был раньше. Ее душевные раны еще не до конца затянулись. Даже спустя год после того инцидента она продолжает посещать врача-психосоматика. Сама она предпочитает называть это «отпуском от жизни». Кстати, я уверена, что в любом случае ей рано или поздно понадобился бы перерыв; давно пора было немного сбавить обороты.

Впрочем, я не слишком беспокоюсь о ней. Она ведь настоящий монстр – умудрилась во время этого своего «отпуска» сдать сложнейшие вступительные экзамены и поступить в Токийский университет на медицинский факультет. Остальные абитуриенты и близко не стояли с ней по уровню подготовки.

– Кстати, Юри… когда мы виделись в прошлый раз, ты была с несколькими парнями?

– Меня провожали одногруппники, потому что мне слишком опасно возвращаться одной.

– Ночью – да, но днем?.. Слушай, у тебя нет оснований жаловаться на свое прозвище.

Но ведь я их не просила… К тому же, я уже знаю, что если откажу им, станет только хуже…

– Дело не в этом. Я жалуюсь не на само прозвище «Принцесса гиков». Оно мне изначально не нравилось, но я уже привыкла.

– Значит, у тебя какие-то другие проблемы?

– Да. Знаешь, мне тут признался в любви один семпай. Его обожают все девушки, но я никогда не смотрела на него в таком ключе…

– Надо же. И тебе пришлось ему отказать, верно? Что ж, я понимаю, сказать «нет» порой бывает очень непросто. Ты поэтому хочешь плакать, да?

– Нет, я согласилась.

– Ты согласилась?! – Ироха, ударив кулаком по столу, вскакивает. Ироха, ты не подумала, что привлекаешь внимание? Не слишком ли бурной была твоя реакция? Ты меня смущаешь.

– Погоди, Ироха, выслушай сначала. Понимаешь, я… до сих пор не могу забыть, ну, его, хотя и очень хочу… и я подумала, что смогу двигаться дальше, если начну встречаться с кем-нибудь…

– …Ладно, ясно, – отвечает Ироха с кислой миной. Она до сих пор не простила Кадзуки-сана, который загнал ее в ловушку, но в то же время помог вернуться на правильный путь.

– Но я все равно его не забыла и влюбиться в семпая тоже не смогла. В итоге мы расстались всего через две недели, и… мне жаль…

– Хм… я тебя понимаю, но мое сочувствие на стороне того парня. Ну, в любом случае, это твоя вина, и я понимаю, почему тебя мучает совесть. Я бы на твоем месте тоже хотела плакать.

– А, но сам разрыв меня вполне устроил.

– Устроил?!

Бабах! – она снова бьет кулаком по столу.

Ты меня смущаешь… эти люди вокруг смотрят.

– Это еще не конец истории. У нас в клубе есть еще пара девушек, одна из них влюблена в того парня, и она начала меня избегать… Я ее понимаю. Вряд ли она была в восторге, когда я увела у нее парня, а всего через пару дней бросила его.

– Нууу… пожалуй.

– Но слушай, она ведь одна из немногих девушек в нашем клубе, понимаешь? И поэтому я попыталась как-то это исправить.

– И как же?

– Я подумала, что она меня простит, если сама найдет себе парня, и я знала еще одного парня, которым она интересовалась. Я решила, что все будет хорошо, если я их сведу, и стала прилагать усилия, чтобы они как-то соприкоснулись.

– Ммм… я не в восторге от таких методов, но, похоже, это было разумное решение.

– Да. В общем, я стала им устраивать ситуации, где они могли бы поговорить наедине, подначивать их на свидания, и прочее. Девушка заметила мои действия и начала меня понемногу прощать, но тут…

– Возникли проблемы?

– Да. Эмм… тот парень разозлился на меня. Он начал кричать: «Это какая-то глупая шутка? Почему ты пытаешься свести меня с ней?» Я даже испугалась…

– И почему он разозлился на тебя?

– Похоже, он был влюблен в меня…

– Да ты чудовище! Хотя… ты, наверное, не знала, так что тут нет твоей вины.

– О, я знала.

– Ты ЗНАЛА?!

Бам! – еще один удар по столу.

На нас уже даже клиенты на террасе смотрят!..

– Нет, в смысле… мне жаль. Но послушай, я ведь сама только что рассталась с парнем. Мне и без него было о чем беспокоиться. Стоп, но ему-то откуда знать о моей ситуации?.. Да, я ужасна…

– Хм… твое поведение нельзя назвать совершенно неприемлемым, если ты даже не думала сама ему ответить взаимностью, мне так кажется… Нет… все-таки это твоя вина, Юри.

– Да… я знаю. В общем, тот парень сразу попросил меня встречаться с ним. Я пыталась его успокоить и объяснить, что не хочу, но… он из тех упрямцев, которые всегда добиваются своего… Когда я раз за разом его отвергала, он постепенно терял терпение, и однажды –

– Однажды?..

– Он напал на меня.

Ироха от шока распахивает глаза.

– Он напал на тебя?.. В прямом смысле?

– Да… А! Не волнуйся! Я сразу стала звать на помощь и выбралась невредимой! Твоя Юри по-прежнему невинна!

– Ну, оставляя в стороне вопрос, невинна ты или нет…

Это жестоко! Я стопроцентная девственница!

– …Ты пожинаешь то, что посеяла, хотя, конечно, такого никто не заслуживает. Да, я тебе сочувствую. Можешь поплакать.

– Нет, дело не в этом…

– Что, и не в этом тоже?! Да давай, плачь уже! Ты заслужила!

Почему?!

– Пожалуйста, дослушай до конца! Так вот, профессор, который на меня на-…

– ПРОФЕССОР?! – и Ироха, в очередной раз ударив по столу, вскакивает на ноги. – Профессор! Эй, эту маленькую деталь ты упустила! Профессор! Черт возьми, профессор!..

Она продолжает бить кулаком по столу.

– И-Ироха! Перестань так шуметь!

На нас уже все смотрят… мне так стыдно…

– Эмм… слушай, ну ты же наверняка читаешь доску объявлений? – говорю я ей. – Помнишь, там было объявление о дисциплинарном взыскании в отношении одного преподавателя? И в новостях об этом тоже было!

– Так это все из-за тебя?!

– Я, я не виновата! Я жертва!

– Это, конечно, верно, но… – и, вздохнув, Ироха снова садится за стол и начинает потягивать свой кофе – изначально со льдом, теперь уже с водой. – И?

Ох, у нее сейчас такой усталый вид.

– В общем, эта история стала довольно известной, потому что в ней оказался замешан профессор. Поползли всякие слухи, что я шлюха, которая соблазнила препода, или что я пользуюсь парнями из клуба. Ироха, это ужасно! Это все беспочвенные обвинения!

– Я бы не сказала, что такие уж беспочвенные.

– С-совершенно беспочвенные. Короче… атмосфера в клубе стала очень нехорошая, и та девушка ушла, потому что ненавидит меня… Но даже когда я попыталась взять на себя всю ответственность и уйти из клуба, остальные меня удержали. Я просто не знаю, что делать…

– Ты не Принцесса гиков, ты Разрушительница клубов, – холодно замечает она. – Но теперь я понимаю. На твоем месте кому угодно хотелось бы плакать.

– …

– Юри?..

– …Только не думай обо мне плохо, ладно?

– Прости, но сегодня я услышала достаточно, чтобы думать о тебе очень плохо.

– Нет!

– И абсолютно заслуженно! Эх… ну так что? В конце концов, из-за чего именно тебе хочется плакать?

– Ну… в общем, как видишь, я стала довольно влиятельной. Среди студентов есть несколько человек, которых я могу заставить не только из своих клубов уйти, но и вообще из университета.

– И что?..

Набравшись храбрости, я произношу:

– И это классно.

– А?

– Это чувство, что другие люди полностью в твоей власти, – это классно. Тут немножко вранья, там немножко добрых слов – и я могу с легкостью раздавить крутого парня или девушку, которая пробилась в такой престижный университет. Одна мысль, что будет, если я в самом деле этим займусь, меня уже возбуждает.

Я обхватываю голову руками.

– Из-за этого моего характера мне и хочется плакать!

Ироха швыряет в меня стаканчик. Я это заслужила. Хе-хе!

Попрощавшись с Ирохой, я беру свою зеркалку и отправляюсь в парк поснимать заходящее солнце. Воздух наполнен летним запахом травы и дрожит от пения цикад.

Со школы мои горизонты расширились радикально; я поступила в университет, живу самостоятельно и даже купила мопед.

И саму себя я постепенно начинаю понимать лучше.

В старшей школе я стремилась к вершине, не имея каких-то конкретных целей, но всегда находился кто-то, кто меня опережал. Я чувствовала между нами непреодолимый барьер, и это погружало меня в отчаяние. Самый очевидный пример ученицы, с которой я никак не могла сравниться, – Ироха; она у меня вызывала ужасную зависть и комплекс неполноценности.

Ироха, родившаяся с духом бунтарства, никогда не приемлет существующее положение вещей. Она неустанно стремится двигать себя и весь мир вперёд. Её выбор медицинского факультета Токийского университета был обусловлен не самой обычной причиной: она решила начать преобразовывать мир посредством медицины. У неё достаточно ума и навыков для достижения этой цели.

Сейчас я осознаю, что мои бесцельные учёбы были совершенно недостаточны, чтобы соперничать с такой целеустремлённой личностью, как Ироха. В данный момент она столкнулась с некоторыми трудностями, но, завершив свой «отпуск», несомненно, продолжит упорно работать над изменением мира.

Между мной и Ирохой существует фундаментальное различие. Я не могу и не желаю становиться похожей на неё. Меня, по большому счёту, мало волнует мир. Я буду счастлива, если моя собственная жизнь и жизнь моей семьи будут благополучными. Именно поэтому мне никогда не достичь её уровня.

Впрочем, с этим я уже смирилась.

У нас разные стремления. Теперь, когда она возвысила меня (или низвергла?) до статуса «Разрушительницы клубов», я поняла, к чему на самом деле стремлюсь.

Моё желание — манипулировать людьми. Я хочу управлять ими, словно марионетками.

Да, я признаю, что это извращённое желание. Во всяком случае, назвать его благородным я никак не могу. Однако, похоже, управление другими — это то, что у меня хорошо получается, и я могу направить эту способность на благо общества.

Одно рекламное агентство однажды предложило радикальную маркетинговую стратегию, основанную на десяти принципах:

1. Манипулировать людьми, чтобы они потребляли больше;

2. Манипулировать людьми, чтобы они охотнее избавлялись от вещей;

3. Манипулировать людьми, чтобы они тратили деньги;

4. Манипулировать людьми, чтобы они игнорировали смену сезонов;

5. Манипулировать людьми, чтобы они покупали больше подарков;

6. Манипулировать людьми, чтобы они приобретали товары упаковками;

7. Манипулировать людьми, чтобы они совершали покупки при любой возможности;

8. Манипулировать людьми, чтобы они гнались за модой;

9. Манипулировать людьми, чтобы они покупали с энтузиазмом;

10. Манипулировать людьми, чтобы они постоянно были чем-то недовольны.

Когда я ознакомилась с этим списком, то подумала: «Это точно про меня».

Я смогу стимулировать экономику и тем самым служить обществу, позволив своим способностям раскрыться в полной мере, не сдерживая своих желаний. Эта работа — именно то, что нужно таким, как я.

Я — прирождённый агитатор. Мне нравится наблюдать, как бездумная толпа танцует под мою дудку.

После того как я открыла для себя этот путь, моя жизнь стала значительно проще. Я знаю, куда должна двигаться, и мне больше не нужно тратить время и энергию впустую. Я уже активно ищу работу в рекламном агентстве или в сфере массовых коммуникаций.

Если я достигну успеха как агитатор, возможно, мне даже удастся присоединиться к революции Ирохи. В таком случае мы с ней наконец-то будем на равных, и я смогу внести свой вклад в преображение мира. Определённо, мой комплекс неполноценности по отношению к ней исчезнет.

Однако —

— Мне вовсе не обязательно становиться настолько выдающейся.

Меня вполне устроит, если я смогу заставить хотя бы одного человека полюбить меня и создать счастливую семью. На большее я не претендую.

— Кадзуки-сан…

Правда, это не будет моя первая любовь.

— Хааа… — вздыхаю я и улыбаюсь.

Кадзуки-сан принадлежит Марии Отонаси, и только ей. Но по какой-то причине я чувствую, что так даже лучше. Ощущение такое, будто моей любви к нему суждено остаться безответной.

Я не смогла сдержать смех, когда сразу после нашего с Ирохой выпуска из школы Отонаси-сан сделала своё заявление. Кадзуки-сан, ты вытащил счастливый билет! Мои соболезнования!

Но я уверена, что в данный момент тебе нужна её сила.

— Эх.

Закатное солнце начинает окрашивать небо в восхитительные оттенки. Его отражение в воде — именно то, что мне нужно. Я решаю сконцентрироваться на лодке, где сидит пара, и начинаю съёмку. Несколько кадров с разным приближением и выдержкой — и мне наконец удалось получить удачный снимок.

— Отлично.

Даже мне под силу создавать красивые фотографии, а в будущем я буду делать их ещё больше.

До дня, когда Отонаси-сан должна выполнить своё обещание, остаётся чуть больше двух лет.

К тому времени я хочу приблизиться к своей мечте. Хочу обрести уверенность в себе.

…И, если возможно, хотелось бы найти кого-то ещё более впечатляющего, чем ты, Кадзуки-сан!

Да, таково моё «желание».

+++ Харуаки Усуи, 19 лет, 14 августа +++

До того поворотного момента моё сердце пребывало в полной тьме.

Моё решение отказаться от карьеры профессионального бейсболиста ради поступления в одну старшую школу с Дайей Омине и Коконой Кирино привело к худшему из возможных исходов. Дайян, своими безрассудными действиями, оказался ранен ножом. Кири получила настолько сильную моральную травму, что едва ли сможет оправиться. А Хосии даже говорить не может. Я потерял всех своих друзей.

Моя обыденная жизнь оказалась полностью разрушена.

В те дни я был сам не свой. Я воспринимал всё как сквозь пелену тумана, всё казалось бессмысленным. Кое-как я заставлял себя посещать занятия, но и в этом не было никакого смысла; я просто перемещался взад-вперед, подобно бездумному насекомому. Иногда я уходил домой, не произнеся за весь день ни единого слова.

Шло время; класс Ирохи Синдо окончил обучение, Кири бросила школу, родители Хосии оформили его отсутствующим на неопределённый срок, Касуми переехала. К тому моменту, как я стал учеником третьего курса, я остался совершенно один. Воспоминания о том периоде у меня весьма туманны.

Однако мрак, окутавший меня, был полностью развеян словами Марии Отонаси.

С момента, когда вокруг не осталось никого, прошло уже девять месяцев. 15 июля, когда я уже был третьеклассником, Мария Отонаси была избрана председателем студсовета.

Вся школа собралась в спортивном зале на церемонию передачи полномочий от старого студенческого совета к новому. В отличие от всех других собраний, ученики ожидали начала церемонии, затаив дыхание и не отрывая взглядов от сцены.

Разумеется, ничем не примечательный уходящий председатель интересовал их в последнюю очередь. Всё внимание было приковано к его преемнице, Марии Отонаси.

Она время от времени заглядывала в мой класс, чтобы проверить, как у меня дела, но я неизменно её игнорировал. Я знал, что она не виновата в произошедшем, но всё равно не мог заставить себя снова вести себя с ней дружелюбно.

Я, по всей видимости, подсознательно чувствовал, что именно она, чужачка, принесла хаос в наши жизни.

Мария Отонаси, появившаяся на трибуне, утратила значительную часть своего прежнего таинственного ореола. Однако её харизма осталась прежней: выборы она выиграла с огромным отрывом (отчасти поэтому к ней сейчас было столько внимания). Более того, никто не забыл, как во время вступительной церемонии она разделила толпу, словно Моисей Красное море, и подошла к Хосии.

Сейчас сложилась похожая ситуация, и все втайне ожидали, что вновь произойдет нечто неожиданное.

Мария Отонаси начала свою инаугурационную речь ясно и отчетливо. Ей удалось проникнуть в сердца своих слушателей.

Уже довольно давно нашу школу охватила странная атмосфера тревоги, и все эту атмосферу ощущали. Безусловно, в этом сыграли роль разнообразные загадочные происшествия (например, убийство или появление «людей-собак»), но, помимо этого, нам не удавалось избавиться от ощущения, что с нами происходит нечто гораздо более серьёзное, — потому что в нашей памяти чего-то недоставало.

К_т_о_-_т_о___з_а_в_л_а_д_е_л___н_а_м_и___в_с_е_м_и,___а___з_а_т_е_м___о_т_п_у_с_т_и_л.

Это трудно объяснить, ведь конкретных оснований для такого ощущения ни у кого нет, однако оно преследовало нас, как проклятие. Все чувствовали, что сам воздух в школе какой-то гнетущий. По молчаливому согласию об этом никто не говорил; даже упоминание этой темы было табу, потому что никто не хотел о ней говорить.

Однако в своей речи Мария Отонаси разрушила это молчание. Она описала это ощущение вслух, прямо и чётко, и даже предложила несколько способов от него избавиться. Ей удалось сделать свою речь одновременно теоретической и практичной.

Именно это всем и было необходимо. Они слушали, затаив дыхание и не пропуская ни единого слова.

«Вот это девушка», – подумал я. И тут же добавил: «Но моих друзей она не вернёт». Поэтому её блестящая речь продержалась у меня в голове недолго.

– …Я сделаю всё от меня зависящее, чтобы ученики нашей школы снова могли вести полноценную школьную жизнь. Мария Отонаси, новый председатель студсовета.

Аудитория начала аплодировать, решив, что речь завершена, однако Мария Отонаси подняла руку, давая знак остановиться.

– В заключение я хотела бы сделать ещё одно объявление.

И совершенно другим тоном, с совершенно иным выражением лица она заявила:

– Когда Кадзуки Хосино исполнится двадцать лет, мы с ним поженимся.

– …Что? – вырвалось у меня после этой внезапной и совершенно не связанной фразы.

Все в зале, включая учителей, были совершенно сбиты с толку.

– Мы поженимся и будем счастливы. Счастливее, чем кто бы то ни было ещё.

Но, в противоречии с этими словами, по щекам её текли слёзы.

Практически все знали, в каком состоянии находится Хосии. Общеизвестно было и то, что Мария Отонаси — его девушка, которая ухаживает за ним каждый день.

– Всё это ради моего счастья!

Её так переполнили эмоции, что она не сдержала слёз?

Нет. В её заявлении не было ни грамма эгоизма, это любому было видно по написанному на её лице страданию.

Раз так —

Я интуитивно понял, что это было.

Это было — её_и_з_в_и_н_е_н_и_е___п_е_р_е_д___н_а_м_и___в_с_е_м_и.

Почему-то Мария Отонаси считала себя ответственной за странную атмосферу, окутавшую школу. И она отчаянно извинялась перед нами. Она отчаянно пыталась загладить свои грехи.

Хосии, думаю, из-за этой атмосферы страдал сильнее всех, и поэтому его повседневную жизнь восстановить было бы особенно трудно. Чтобы он смог жениться и жить счастливо, требованием номер один было, естественно — чтобы он пришёл в норму.

Иными словами, М_а_р_и_я___О_т_о_н_а_с_и___т_о_л_ь_к_о___ч_т_о___з_а_я_в_и_л_а,___ч_т_о___б_у_д_е_т___б_и_т_ь_с_я___з_а___в_о_с_с_т_а_н_о_в_л_е_н_и_е___д_а_ж_е___с_а_м_о_й___и_з_р_а_н_е_н_н_о_й___п_о_в_с_е_д_н_е_в_н_о_й___ж_и_з_н_и.

Если она победит, то и нас тоже освободит от этого гнетущего ощущения.

Она решила, что для неё это лучший способ искупить свою вину. А значит, у неё обязательно получится.

Теперь мне ясно. Он высокого мнения обо мне, поскольку видит во мне игрока, а не из-за моих реальных способностей. Однако я не позволю этому испортить мне настроение.

Я приседаю и поднимаю мяч.

– У него просто был талант, – произношу я.

– Возможно. Я подумал, что, может быть, и ты окажешься полезен, вот и все. Я не знаю, есть ли у тебя талант. Ты разочарован?

Я провожу пальцами в перчатке по швам мяча.

– Знаете… есть один парень, которого я всю жизнь не мог превзойти.

– Хм? Если так, то он, должно быть, просто монстр. Ты ведь не считаешь себя ниже Ёсино, верно?

Ёсино – это питчер, который отказался от профессиональной карьеры и поступил в наш клуб, чтобы играть в университетский бейсбол.

– Он профессионал? Как его зовут?

– Дайя Омине.

– …Никогда о нем не слышал.

– В этом нет ничего удивительного. Но для меня он всегда был образцом для подражания.

Успокоив дыхание, я делаю замах и резко опускаю левую ногу. Мощный импульс проходит через все мое тело, завершаясь в пальцах правой руки. Мышцы вибрируют, тело выполняет остальную работу; рука резко опускается.

Мяч рассекает воздух с тихим свистом.

– О, неплохой бросок! Давай, продолжай!

С того самого дня, когда Мария Отоноси сделала свое заявление, я прилагаю все усилия. Я двигаюсь вперед, даже не зная, куда именно направляюсь.

Я начинаю видеть результаты. Я начинаю понимать, чего мне не хватало.

Почему я не мог никому помочь?

…Потому что мне не хватало «решимости».

Я всегда наблюдал со стороны и избегал прямого вмешательства. Я избегал чрезмерного вмешательства в отношения Дайяна и Кири. Я верил, что такая дистанция необходима, чтобы никого не ранить. Я думал, что если не буду выдерживать эту дистанцию, то могу все разрушить.

Ну, вполне возможно, что те опасения были вполне обоснованы, но это не имело значения! Я с таким же успехом мог и разрушить все!

Я с таким же успехом мог забрать Коконе Кирино у Дайи Омине.

Нельзя что-то изменить, если у тебя нет смелости и решимости. Я этого не осознал, когда должен был – именно поэтому у меня ничего и не получилось.

Дайя Омине – у него решимость была всегда. Не могу сказать, что он был прав, отбросив собственное счастье, но ему хватало решимости твердо следовать своим решениям. Мне есть чему у него поучиться.

С первой нашей встречи я не мог его превзойти.

«Потому что я не умру, если промажу».

Я отлично понимаю того парня. Мы не умрем всего лишь из-за того, что наши мечты и усилия пропали даром, и впадать в отчаяние из-за этого тоже не нужно. Мы оба пережили куда большее отчаяние и потому не боимся препятствий, ожидающих нас впереди. Мы можем с легкостью сделать ставку на подброшенную монетку там, где другие слишком боятся выбрать между орлом и решкой.

Дайян. Я наконец понял, как смогу стать равным тебе. Но, в отличие от тебя, я не буду жертвовать собой. Я найду свою собственную решимость.

Лишь найдя ответ, я смогу простить себя за прошлое бездействие.

Чуть больше года осталось до дня обещания Марии Отоноси.

К тому времени я непременно найду свою собственную решимость. И тогда мое «желание» наконец сбудется.

+++ Коконе Кирино, 16 лет, 23 сентября +++

Когда Дайя наконец появился в больнице, где я поправлялась от раны, которую сама себе нанесла, он уже бросил школу. Серьги он убрал, а волосам вернул нормальный черный цвет. Увидев меня на больничной койке, он ласково улыбнулся и погладил меня по щеке.

Однако я больше не видела любящего, беззаботного мальчика, каким он был когда-то. Дайя утратил свою невинность.

Я осторожно обхватила его ладонь обеими своими. Мм… никогда не забуду это прикосновение.

Когда я отпустила его руку, Дайя тут же ее отвел. Мне этого было достаточно, чтобы понять, что он собирается сделать.

– Ты опять оставишь меня одну.

Глаза Дайи округлились, и он, криво улыбаясь, ответил:

– От тебя ничего не скроешь, да, Коконе?

– Куда ты собираешься на этот раз?

Дайя улыбнулся неопределенно.

– Я не знаю.

– Ты не знаешь?..

– Я знаю, что сейчас для меня важнее всего: быть рядом с тобой. Кадзу вдолбил мне это очень болезненным способом.

– Тогда оставайся со мной, глупый…

Он мягко покачал головой.

– …Я уверен, что ты понимаешь, Коконе. На моей совести слишком много грехов. Я играл с судьбами и рушил судьбы множества людей. Пока я не искуплю эти грехи, я не могу быть с тобой. Но я не знаю, как их искупить. Вот почему я должен уйти, чтобы поискать способ, – объяснил он и опустил глаза. – Я буду искать. Может, на это у меня уйдет год, может, десять лет, а может, я вообще не найду. И в любом случае этот груз я буду нести до конца своих дней.

– Дайя…

– Но одно я тебе точно обещаю.

Он поцеловал меня.

– Я вернусь к тебе, Коконе.

Когда наши губы разомкнулись, у меня на глазах выступили слезы.

– Обещаешь?

– Да.

– Ты обязан вернуться!

– Да.

Дайя вытер мои слезы пальцами.

– Я тебя больше не подведу.

Он сказал, что не повторит ту же ошибку.

Он обещал, что вернется ко мне.

Однако в следующий раз, когда я увидела Дайю, он лежал на больничной койке, подключенный к уйме всяких медицинских штук.

Он получил удар ножом в спину от какой-то одержимой школьницы. Её тут же арестовали, а он оказался в реанимации. Смерти удалось избежать, но из-за сильной потери крови его мозг был повреждён, и сознание отключилось.

Дайя был в коме. Аппарат искусственной вентиляции лёгких подавал воздух через трахею, две трубки уходили в ноздри. Я слышала шум насоса и писк ЭКГ.

Едва увидев его в таком состоянии, я разрыдалась. Хотя его грудь поднималась и опускалась, а глаза иногда моргали, он больше не казался мне человеком. Это было живое существо в теле Дайи.

Прошёл месяц. Дайя так и оставался в коме.

Родители навещали его почти каждый день, хотя после инцидента со мной и Миюки Карино они перестали с ним разговаривать. Появлялись и другие люди: Хару, Касуми, другие одноклассники, Мария Отонаси, Юри Янаги, Ироха Синдо, Миюки Карино, даже Рико Асами, которая работала на ферме в Хоккайдо. Приходили и некоторые из его бывших поклонников; в отличие от девушки, что его ранила, они снова стали нормальными. Однако, кто бы ни приходил, состояние Дайи не менялось. Он никак не реагировал.

Обе наши семьи были против, но я всё равно бросила школу, чтобы больше времени проводить с Дайей. Я была убеждена, что если он будет постоянно слышать мой голос, это наилучшим образом поможет ему вернуться.

Но сколько бы я ни разговаривала с ним, Дайя не приходил в себя. Наблюдая за ним целыми днями, я замечала, что иногда он проявляет какие-то признаки жизни, но это было что-то слабое и непонятное. Главное не менялось: он по-прежнему оставался лишь оболочкой.

Время шло, шансы на его выздоровление постепенно таяли, а мой страх, что Дайя никогда не очнётся, с каждым днём рос. Тревога грызла мои надежды, словно голодный зверь.

Я постепенно перестала чувствовать.

И незаметно для самой себя утратила все эмоции.

Прошёл ещё месяц; наступил ноябрь. Я настолько изнурила себя, что сама это заметила. Лечащий врач Дайи даже предложил мне обратиться к психиатру.

Я вытирала слёзы Дайи полоской марли. Конечно, эти слёзы иногда текли по его щекам чисто рефлекторно, не имея отношения к эмоциям. И вдруг, когда я вытирала ему лицо, мне пришла мысль.

Может, он вот так планировал искупить свою вину? Может, он наложил на себя это наказание, чтобы покаяться за грехи?

Если так, то он эгоист. Он совершенно не подумал обо мне.

Я коснулась живота – точнее, шрама на животе, который, видимо, останется со мной навсегда. В это место я ударила себя ножом, потому что верила: так я смогу спасти Дайю.

«Даже если мне придётся умереть, пусть Дайя обретёт истинное счастье».

Тогда я считала так совершенно искренне. И по-прежнему считаю. Я готова пожертвовать собой ради Дайи в любой момент.

Пусть он нагрешил. Пусть он должен нести груз своей вины. Но неужели ему обязательно нести этот груз в одиночку? Разве не мог он передать часть его другим людям, например мне? Неужели он ничего не мог сделать, чтобы быть прощённым?

Все вот так? Поэтому он теперь такой?

Да… мир всегда был жесток, и я это знала. Его жестокость отпечатана у меня на спине.

А если так…

– Достаточно.

Мы видели достаточно этого мира.

Стоит мне отсоединить всё, что подключено к Дайе, и жизненные функции его тела прекратятся. Сделаю это. Сделаю и отправлюсь вместе с ним на следующий уровень. Может, его душа уже ждёт мою на небесах.

Если так, то надо просто сделать это!

Я схватила трубки, идущие ему в нос.

Вытащить их – и дело с концом. Никто не будет меня винить. Да если и будут – я же всё равно отправлюсь за Дайей.

Тебе было одиноко, Дайя, правда же? Прости меня, но я уже совсем скоро буду с тобой!

– У… уу…

Однако я не смогла заставить себя выдернуть трубки и в конце концов просто отпустила их.

Каким бы нечеловеческим ни казалось мне это тело, оно всё равно было похоже на Дайю. Я никак не могла прервать его жизнь, пока оставался хоть мизерный шанс на его возвращение. Неважно, насколько этот шанс крохотный.

Я такая слабая.

Я ничего не могу сделать.

Рухнув на исхудавшее тело Дайи, я рыдала, пока не вымоталась сама.

Пролетело ещё два месяца. Наступил и прошёл Новый год, а Дайя всё не подавал признаков выздоровления. Иногда он вдруг начинал дышать самостоятельно, но мне сказали, что с возвращением сознания это никак не связано. Врач Дайи с самого начала оценивал его шансы пессимистично, но в последнее время он выражал это особенно откровенно. Родители Дайи всё ещё верили, что он вернётся, но и они начали сомневаться. Они даже спросили меня, не лучше ли подарить ему безболезненную смерть.

Ну не странно ли? У них это прозвучало так, как будто тело Дайи всё ещё жило исключительно из-за моего эгоизма. Хотя именно я больше всех хотела его освободить!

«Я всё сделаю для тебя».

Это не было ложью; однако моя попытка убить его и себя провалилась. Не знаю, правильно ли было бы прервать его жизнь своими собственными руками. Нет – даже если бы это было правильно, я не смогла бы.

Но я кое-что заметила.

Я не могла заставить себя прервать жизнь Дайи, но с лёгкостью могла бы прервать свою.

Наверняка Дайя уже встречает меня в раю. А если его там нет, значит, он выжил – тогда тем более лучше.

Прекрасная мысль! И почему она не пришла мне в голову раньше?

На следующий день я принесла с собой нож.

В этот раз я не буду резать себе живот; я перережу себе горло и отправлюсь к Дайе.

Из-за моих суицидальных намерений я совершенно упустила из виду кое-что. Мария Отонаси говорила, что собирается навестить Дайю именно сегодня.

Именно она спасла Дайе жизнь, оказав первую помощь и вызвав «скорую», когда его ранили. Сама она, кажется, забыла об этом, но записи не лгут.

Я была ей благодарна. Но почему-то наши отношения испортились, и мы перестали ладить так хорошо, как когда-то.

Мария Отонаси принесла музыкальную шкатулку и поднесла ее к уху Дайи. Видимо, был какой-то случай, когда музыкальная шкатулка вернула пациента к сознанию. Но я была уверена, что это бесполезно; если он даже на мой голос не откликался, то на эту штуку тем более.

Убирайся быстрее, чтобы я могла умереть.

– …Кирино.

Внезапно Мария Отонаси крепко обняла меня.

– …Что?

Неужели у меня такой депрессивный вид?

…Нет, она не обнимала меня – она проверяла мои карманы.

– Ах…

Она извлекла нож в кожаном чехле и вздохнула, глядя на него.

– Я удивлялась, почему ты сегодня такая взвинченная, но этого я совершенно не ожидала… Что ты собиралась… нет, можешь не говорить. И так понятно.

От такого всепонимающего отношения я тут же вскипела.

Будто ты можешь понять, что я чувствую!

– Отдай! – истерично закричала я. – Отдай, отдай, отдай!

Я знала, что на мои крики тут же сбегутся медсестры, но ничего не могла поделать. Я набросилась на Марию.

Но это ни к чему не привело. Она ловко увернулась и заломила мне руку.

– Отвали! Пусти! Отдай нож! – продолжала я орать, не в силах сдержать бушующие эмоции. Слезы брызнули из глаз, а я все кричала: – Только так! Чтобы увидеться с Дайей – только смерть!

– Вот же черт… ну почему вы оба такие!

– Что ты сказала?! – прокричала я в ответ.

– Я уважаю твою решимость и решимость Омине, но жертвовать собой ради друг друга – это просто неправильно. Это абсолютно бессмысленно и только сделает несчастными вас обоих, потому что Омине заботится о твоем счастье так же сильно, как ты о его. Ты что, уже забыла, как сильно ты страдала, когда вы были в противоположном положении?! Ну почему ты не можешь хоть немного включить голову, черт тебя побери?!

Ее обвиняющий тон заставил меня вздрогнуть, но я все равно продолжила:

– Чья бы корова мычала! А кто прямо сейчас жертвует собой ради Кадзу-куна, а?

– Я раньше была, можно сказать, воплощением самопожертвования, но это осталось в прошлом. Сейчас я с Кадзуки ради самой себя. Кадзуки тоже нуждается во мне и не может быть счастлив без меня. Я больше не жертвую собой, я просто не могу, – ответила она.

Я по-прежнему сверлила ее сердитым взглядом.

– Знаешь, почему ты совершаешь эту ошибку, жертвуешь собой? – спросила она. – Я раньше была такой же, поэтому вижу.

И затем она холодно заявила:

– Потому что ты слабая. Потому что ты не можешь смотреть в лицо реальности.

– К-конечно, я не могу смотреть на реальность! Как я могу жить, когда Дайя, которого я люблю, – чертов овощ?! Он для меня все! Этот мир забрал у меня все! Что еще мне остается делать?! – прокричала я. – Что, черт возьми, я вообще должна делать?!

Я думала, что она не сможет ответить на этот вопрос. Я думала, на него просто не существует ответа.

Но Отонаси ответила без колебаний.

– Верить в то, что Омине поправится.

Я закусила губу.

У тебя это так легко звучит!

– Во что тут верить?! – завопила я. – Я знаю, какой ужасный этот мир, очень хорошо знаю. Сколько я уже потеряла? Как, нафиг, я должна теперь верить в чудо?!

– Я не говорила, чтобы ты верила в мир. Я знаю, что мир не прислушивается к молитвам, так же хорошо, как и ты.

– Вот! Тогда не морочь мне голову своими –

– Н_о___я___в_е_р_ю___в___К_а_д_з_у_к_и.

– Что? О чем ты…

– Я знаю, что Кадзуки никогда не оставил бы меня, и я верю всем сердцем, что он вернется в мою жизнь.

– …П-почему… ты так уверена?..

Точно. Мария Отонаси была в таком же положении, что и я. Ей должно было владеть такое же отчаяние, как и мной, однако же она была полна надежды.

Почему? В чем отличие между нами двумя?

– А ты не веришь?

Ах. Отличие очевидно.

– Ты не веришь, что Омине никогда бы не оставил тебя?

Она верит в своего любимого.

«Я вернусь к тебе, Коконе».

Дайя пообещал.

Однако я в его слова не поверила. Хуже того, я собралась убить себя – человека, который ему дороже всех на свете.

Как же я предала Дайю!

– Я… я…

Но если говорить начистоту, быть оптимисткой я просто не могла. Я не верила, что одних лишь его чувств ко мне хватит, чтобы вернуть его.

– …Дайя… что же мне – а?

Дайя плакал. Беззвучно плакал.

Еще один рефлекс? …Нет, не может быть. Слишком большое совпадение, чтобы это сработало в такой подходящий момент.

– Ах…

Мой голос достигал его. Однако он мог только смотреть и винить себя за мои суицидальные мысли. Как же ужасно, как кошмарно было для него это?

Я ничего не замечала и чуть не отняла у него то, чем он дорожит больше всего. И даже не осознавала, как это жестоко.

Без меня последняя тонкая ниточка, связывающая его с миром живых, порвалась бы. И он уже точно никогда бы не очнулся.

Наконец-то я это поняла.

– Я нужна Дайе.

Так же сильно, как Дайя нужен мне.

– Прости меня… – за то, что не понимала таких простых вещей. – Прости меня!..

Я прижалась к Дайе и разревелась в голос.

Мария Отонаси молча ждала, пока я успокоюсь. И завела принесенную с собой музыкальную шкатулку, чтобы окружить меня нежной мелодией.

С тех пор прошло полгода. Сейчас июль.

Я слышала, что Марию Отонаси избрали председателем студсовета и что она объявила о будущей свадьбе с Кадзу-куном.

Возможно, остальные этого не осознают, но я чувствую, что она невероятно сильна, раз сумела не потерять веру в Кадзу-куна. Ведь ухаживать за ним каждый день и не получать ни малейшей реакции – такое не может не вгонять в тоску и уныние.

Именно поэтому ее заявление меня особенно воодушевляет.

– Дайя, – говорю я и глажу его по спине. Он, конечно, не отвечает.

Самоубийство больше не вариант – потому что я верю в Дайю. Бывают дни, когда я все равно падаю духом, но это и неудивительно – ведь даже Мария Отонаси устает.

Я завожу музыкальную шкатулку, которую она когда-то принесла, и слушаю музыку.

В последнее время именно меня эта музыка утешает в первую очередь.

Я вздыхаю.

Даже сейчас, когда Мария Отонаси помогла мне увидеть свет, я не могу вытряхнуть из головы тревогу за нашу судьбу. Мир все равно остается жестоким.

Однако я меняюсь – медленно, но верно.

Я меняюсь благодаря тому, что верю в людей.

Чуть больше двух лет остается до дня, когда должно исполниться обещание Марии Отонаси.

К тому времени я хочу снова стать той веселой девушкой, которой когда-то была.

Это мое «желание».

– Твое «желание» ведь такое же, правда, Дайя? – произношу я с улыбкой, которая, думаю, начисто лишена негативных эмоций.

Внезапно я замечаю, что глаза Дайи смотрят на мою улыбку. И впервые за бог знает сколько времени в его взгляде светится разум.

– Что?..

………...………………………………………………………………..мысли вернулись. Внезапно. До сих пор в голове был хаос, куча информации, которую не мог разложить. Я был здесь, а сознание где-то далеко. Хотел двигаться, а тело не слушалось. Тело двигалось само по себе, не слушалось головы.

Теперь могу управлять телом. Но не свободно. Как с пульта управления. Иногда нажимаю не те кнопки.

Даже несмотря на хаос, я снова стал понимать язык. Потому что кто-то со мной говорил. Общие знания тоже вернулись. Но память обрывочная и как будто не моя. Раскидана, как пазл, и я не могу собрать. Не знаю, смогу ли.

Пытаюсь ходить по дому. Здесь никого. Рю-тян, сестры, тоже нет. Кстати, она часто плачет и говорит, что я – это не я. Поэтому я думал, что это тело не мое. Я думал, что смотрю странное видео. Неправильно. Я – это я. Наконец это понял.

Иду на кухню. Открываю буфет и ем покупное печенье. Я мог есть и раньше, когда был не я. Кажется, мама всегда спрашивала, вкусно или нет, но я не знал. Я только знал, что острое делало мне больно. Я ненавидел рис, который мне давали каждый день. Он был мокрый и безвкусный. Ел только сладкое. Потому что понимал только «сладкий» вкус. Однажды мама посыпала рис приправой. У него вдруг появился вкус, и я стал любить рис. Приправа как магия.

Я стою у входа, и тут дверь открывается. Там человек. Он смотрит на меня удивленно, наверно, потому что я почти не выхожу из своей комнаты, а потом улыбается.

Это женщина, которая живет со мной в одной комнате. Она приятно пахнет, и когда я вижу ее, то радуюсь. «Я вернулась, Кадзуки. Я ходила навестить Усуя. Ты не поверишь, какой он стал накачанный!» Не знаю, что такое «Усуя», но несколько раз киваю. Вдруг женщина прищуривается. «…У тебя что-то новое в глазах. Ты понимаешь, что я говорю?» Я снова киваю. У женщины лицо сразу становится совсем красное, и она зовет мою семью. Но их нет. Я должен ей сказать? Я пытаюсь, но не могу, потому что мысли не хотят превращаться в слова. Получаются только бессмысленные звуки.

В голове гудит, как будто там все побросали в миксер. Вернуть все на место очень трудно.

Но я помню самое важное слово.

Мария.

Так зовут эту женщину.

Моя семья была рада, что ко мне вернулись мысли. И Мария была рада. Но говорить я все еще не могу.

Они стали со мной больше разговаривать. Раньше всем, кроме Марии, было как будто больно говорить со мной, но в последнее время они, похоже, больше рады. И я рад.

Почти все время я провожу в комнате. Пока меня кто-нибудь не позовет, я не выхожу. Мария живет в этой же комнате, но я не помню, когда это началось. По-моему, это ненормально, когда человек, который не член семьи, живет вместе со мной, но семья ничего не говорит, значит, наверно, все в порядке. Но каждый раз, когда я слышу ее дыхание в кровати надо мной, мое сердце колотится сильней и я думаю, что все-таки мы не должны спать в одной комнате.

Мария и семья часто пытаются вытащить меня из дома, особенно теперь, когда я снова могу думать.

Но я не люблю бывать снаружи. Слишком много света. Цвета слишком яркие. Поток информации перегружает мои глаза и разум. Вскоре у меня начинает болеть голова. Когда Мария заставляет меня выйти, я начинаю громко плакать, и она позволяет мне вернуться в комнату. Каждый раз это вызывает у нее очень печальный вид. Ей не следует пытаться вытащить меня, если это делает ее несчастной.

Каждый день Мария произносит одну и ту же фразу.

– Мы поженимся.

Поженимся. Я знаю это слово. Оно означает, что мы станем семьей. Это делают люди, которые любят друг друга. Но я не понимаю. Мы уже живем вместе, зачем тогда жениться?

– Но я не буду тебя заставлять. Мы не поженимся, если ты сам не захочешь.

Это она тоже говорит каждый день.

– Мы не поженимся, пока твоя обычная жизнь не вернется к тебе.

И это тоже. Я устал это слышать.

Я не понимаю, о чем она, но это меня злит. Она приказывает мне без всякой причины, заставляет делать очень трудные вещи.

Когда я обижаюсь на нее, Мария становится очень печальной. Более печальной, чем прежде.

И до конца дня у меня почему-то ноет грудь. Так сильно, что я не могу спать, и слезы текут из моих глаз. Мария замечает, что я плачу, спускается с верхней койки и обнимает меня. «Что случилось?» И я успокаиваюсь. Она теплая. Я хочу оставаться так всегда.

Наконец я осознаю, что так грущу из-за печального выражения лица Марии этим днем. Я не хочу, чтобы она была такой. Когда Марии грустно, мне тоже грустно.

Что я должен сделать, чтобы ей не было грустно?

Наверное, я должен во всем ее слушаться. Если я буду ее слушаться, мы когда-нибудь поженимся, как она и хочет. Если мы поженимся, Мария всегда будет мне улыбаться.

Когда я представляю это, внезапно чувствую радость.

Тогда я готов делать вещи, которые немного болезненны.

Я начал проводить много времени на улице. Потому что Мария хотела, чтобы я выходил из дома.

Когда мы с Марией выходим вместе, соседи часто подходят к нам. Мне кажется, я их знаю, но я почти не помню, как с ними разговаривал. Они говорят, что беспокоятся обо мне и желают мне всего наилучшего, но их слова отличаются от слов Марии и моей семьи. Они неискренни. И смотрят они на меня неприятно. Думаю, они бы смотрели так же, если бы я стал танцевать перед ними голым. Из-за этого я всегда злюсь, и когда больше не могу сдерживаться, Мария смотрит мне в глаза и говорит: «На сегодня хватит, хорошо?»

Я боюсь не только знакомых – незнакомцы тоже меня пугают. Большинство либо не обращают на нас внимания, либо отворачиваются, но некоторые смотрят на нас странно. Когда это происходит, мне неприятно. Когда Мария и семья смотрят на меня, я понимаю, о чем они думают, а когда эти – нет. Может, они сейчас попытаются убить меня или Марию. Каждый раз, когда я так думаю, мои ноги отказываются двигаться. Тогда Мария ласково говорит: «Всё в порядке».

Снаружи мешают не только люди. Я боюсь больших предметов, которые очень быстро проносятся мимо, потому что, если один из них ударит меня, я точно умру. Я не понимаю, почему это беспокоит только меня. По правде говоря, память подсказывает мне, что кто-то по имени «Моги-сан» попал в большую беду, когда одна из этих штук его ударила. И еще я знаю факт, что каждый год от них погибает несколько тысяч человек. Почему никто не беспокоится? Каждый раз, когда рядом проезжает машина или мотоцикл, я сжимаю руку Марии. Она обычно сжимает мою и улыбается мне.

Но еще страшнее поезда. Громадные коробки, а внутри очень много людей. Так много, что они касаются друг друга телами. Я задыхаюсь от потока информации. Мысли не успевают за ним. Я не могу думать о десятках людей одновременно. Знаю ли я этого человека, может, я просто его забыл? Действительно ли этот смартфон так интересен? Они все, вероятно, думают о самых разных вещах, как я сейчас. У каждого из них своя собственная жизнь. Когда я начинаю так думать, мне кажется, что моя голова вот-вот взорвется. «Не думай о других людях», – говорит Мария, но это невозможно. Я не знаю, как отличить важную информацию от неважной. Я постоянно стараюсь подавить желание закричать, но у меня есть свой предел. Каждый раз, когда я приближаюсь к этому пределу, Мария выходит со мной на ближайшей станции и гладит меня по спине, пока я не успокоюсь.

Мария всегда знает, чего я хочу, хотя я и не умею говорить. Она потрясающая. Иногда я думаю, что она умеет читать мои мысли.

День за днем мы упражнялись в выходах на улицу. Мария говорила, что это хороший стимул для меня. Да, я стал лучше контролировать себя. И мои мысли стали немного организованнее. Части воспоминаний также возвращаются чаще и соединяются друг с другом.

Однако регулярные прогулки со мной — это не единственная цель Марии. Она пытается куда-то меня отвезти, но пока нам каждый раз приходилось возвращаться на полпути, потому что дальше ехать я не мог.

Наконец, однажды Мария сказала:

– Мы приехали!

Это больница. Я регулярно посещаю больницу, но эта намного больше той. Мария достает смартфон и куда-то звонит. Вскоре появляется женщина с длинными волосами.

– Кадзу-кун! – произносит она и улыбается мне.

Похоже, это знакомое лицо… Хм? Мне кажется, я её очень хорошо знаю. Она сейчас тоньше, чем я помню, но по её прекрасным глазам я её узнал.

Это Коконе Кирино.

Я вспоминаю её имя, и тут же острое чувство вины пронзает меня. Видимо, я совершил по отношению к ней нечто ужасное.

– Похоже, он тебя узнал, Кирино. И он чувствует себя виноватым.

– Правда? Удивительно, что ты это поняла, ведь его выражение лица почти не изменилось.

– Я читаю почти все его мысли, – отвечает Мария, похлопывая меня по спине. – Не бойся, Кадзуки. Ты уже виделся с ней дома несколько раз, она приходила навестить тебя. Кстати, Кирино, ты к нам уже давно не заходила?

Теперь, когда Мария это сказала, я вспомнил. Женщина, похожая на Коконе, действительно приходила ко мне, когда я ещё не пришёл в себя. И, возможно, пару раз я видел её уже после того, как очнулся. Да, моя память ещё не полностью восстановилась.

Коконе слегка приседает и заглядывает мне в лицо снизу вверх.

– Эй. Не нужно чувствовать себя виноватым, Кадзу-кун. Я на самом деле тебе очень благодарна.

Благодарна? Несмотря на то, что я сделал что-то столь ужасное?

Я в полном недоумении. Коконе берёт меня за запястье и уходит, время от времени оборачиваясь на меня с неизменно радостной улыбкой.

– Она очень рада, что ты смог сюда добраться. Она болеет за тебя, Кадзуки. Потому что, – Мария задирает голову и смотрит на окно одной из палат, – кое с кем ты можешь встретиться только здесь.

И тут Коконе произносит:

– Кадзу-кун, мы идём к Дайе!

Я не знаю человека, сидящего на койке, но Коконе представила его как «Дайю Омине».

Я помню человека с таким именем. Он умён, у него были белые волосы и серьги. Но этот человек совершенно другой. У него чёрные волосы, и нет серёг. Однако разница гораздо глубже.

На мгновение я даже усомнился, «человек» ли это. Я не знаю ни одного «человека», который был бы настолько тих. Но, хотя он молчит, как растение, в нём ощущается большая воля к жизни, чем в ком-либо из тех, кого я знаю. Не помню, чтобы я когда-либо дружил с кем-то подобным.

Он медленно поворачивает голову.

– …

Его голос звучит настолько слабо, что я ничего не могу разобрать. Я всё ещё опасаюсь этого незнакомца. Мария ласково подталкивает меня в спину, заставляя наклониться ближе к его рту.

– …Сколько лет, сколько зим, Кадзу, – произносит он голосом дряхлого старика.

Внутри меня шевелятся какие-то чувства, но я по-прежнему не могу связать воедино «Дайю Омине» и этого человека.

– Прости, но он тебя не узнает, Омине.

– Понимаю. Нам обоим нелегко, да, Кадзу? Честно говоря, хотя ты меня и предупредила, я всё равно потрясён тем, что с ним случилось. Он словно переродился в совершенно иного человека.

– Это не совсем точное сравнение, – возражает Мария. – Кадзуки вернётся к своей обычной повседневной жизни.

– Понятно… ты права…

Выражение лица незнакомца почти не меняется. Возможно, ему по-прежнему трудно управлять мышцами.

– Раз так, я ему не уступлю. К вашей свадебной церемонии я уже буду ходить на своих ногах.

С этими словами он протягивает мне свою худую, дрожащую, очень нездоровую на вид руку. Я машинально протягиваю свою.

И вдруг вижу шрам на правой ладони.

Ах.

Внезапно меня захлёстывает буря эмоций. В голове возникает образ: я вижу себя, смотрящего на Дайю сверху вниз и неустанно пинающего его ногами, пока тот не перестаёт пытаться встать. Мне даже не нужно полностью вспоминать произошедшее, чтобы понять, что я совершил.

Я — тот, из-за кого он стал таким.

– А… АААААААААА!.. – кричу я. Я кричу и не могу остановиться, хотя понимаю, что это бессмысленно. Не переставая рыдать, я падаю на колени и ударяюсь лбом об пол.

– …Отонаси. С ним такое часто случается? – спрашивает он, растерянно глядя на меня.

– Нет… такую реакцию я у него вижу впервые.

Мне нет прощения. Я разрушил жизнь этого человека из-за своих эгоистичных желаний. Нет, не только его. Я пожертвовал огромным количеством людей. Вот доказательство – я помню, как убивал и убивал. И помню, как в результате этого остался совершенно один.

Всё это я сделал из желания быть с той, кого люблю.

Аах… я худший грешник на всём белом свете.

– Похоже, Кадзуки так себя ведёт, потому что винит себя.

– Ясно… – бормочет незнакомец и хватается за поручни своей койки. Стиснув зубы, он изо всех сил напрягает руки. – У тебя были свои твёрдые убеждения. Эгоистичные убеждения, наверняка, и поэтому я понимаю, что ты винишь себя за то, что их придерживался. Но сейчас, оглядываясь назад, я вижу, что твои убеждения помогли нам всем. Не думаю, что это совпадение. По сути своей твои убеждения верны, хороши.

И, сказав это, он встаёт. Хотя его и шатает, но он стоит на собственных ногах.

– Д-Дайя… встал?.. – изумлённо произносит Коконе, и на глазах у неё появляются слёзы.

Дайя коротко улыбается ей и кладёт руку мне на голову.

– Как видишь, я могу встать. Я буду вставать снова и снова. Всё благодаря тебе, Кадзу. Я давно тебя простил.

– И я, – добавляет Коконе, утирая слёзы.

Простили?

Они меня простили?

Неужели я могу этому поверить? Неужели меня могут так баловать?

Когда я поднимаю голову, он снова протягивает мне руку.

Его рука, столь же исхудавшая, как и в прошлый раз, продолжает дрожать, но я ясно различаю в его глазах несгибаемую волю.

Я нерешительно беру его ладонь в свою. Это ладонь Дайи Омине, того человека, которого я знал.

Наконец, я смог связать воедино образ этого человека и Дайи Омине.

Ах…

Он и есть Дайя.

Дайя простил меня.

С того рокового дня мой разум стал значительно более упорядоченным — почти весь туман, что окутывал мои мысли, рассеялся. Я начал учиться отфильтровывать внешнюю информацию и привыкать к жуткому многообразию красок в мире. Я даже способен выйти из дома в одиночку, если только наберусь должной смелости.

И я встречаюсь со многими людьми. Однажды я посетил Касуми Моги в большом заведении, известном как «реабилитационный центр», где находилось огромное количество людей в инвалидных колясках. Она с радостью рассказывала мне о своей нынешней жизни, хотя всё, что я помню о ней, — это то, что она когда-то была моей одноклассницей. Но когда я покраснел от её очаровательной улыбки, Мария ударила меня по голове, хотя обычно она со мной так ласкова. Мы также отправились в один известный университет, чтобы повидаться с Харуаки Усуем. Он выглядел гораздо более целеустремлённым, чем я его запомнил, и это меня несколько сбило с толку. Он с воодушевлением готовился к своему первому официальному матчу по бейсболу. Ещё я встретился с Юри Янаги в кафе неподалёку от Токийского университета. Она источала больше феромонов, чем когда-либо прежде, и за ней следовали несколько незнакомых мне парней. К неудовольствию Марии, Юри-сан настояла на том, чтобы сделать множество её фотографий; она заявила, что Мария — идеальный объект для фотографа. В парке, расположенном недалеко от дома, я столкнулся с Наной Янаги и Тодзи Кидзимой, которых я знал ещё со средней школы. Янаги-сан была очень рада, что я поправляюсь, и поцеловала меня в щёку. Мария снова ударила меня по голове, хотя я не сделал ничего плохого.

Они все приняли меня с таким теплом. Почему? Ведь я причинил им столько вреда? Как они могут быть добры ко мне? К человеку, который даже не может говорить?

Однако кое-что я понял после этих встреч: эти люди чрезвычайно важны для меня, если я намерен вернуться к нормальной жизни. Они — ключи к фрагментам моей спутанной памяти. Общаясь с ними, я медленно, но верно собираю эти части воедино и вспоминаю ту повседневную жизнь, которая у меня была.

Каждый раз, когда моя память подпитывается очередным кусочком, я возвращаю себе часть прежнего «я».

Тем не менее, хотя я сейчас уже не нахожусь в таком замешательстве, как раньше, говорить я по-прежнему не могу. По-видимому, что-то ещё удерживает меня от человеческой речи.

Возможно, я просто боюсь. Боюсь активно участвовать в общении с другими. Однажды я отделил себя от всех, полагая, что это единственное, что я способен сделать. И до сих пор не могу избавиться от подсознательного убеждения, что заслуживаю лишь уединения.

Пусть Дайя и простил меня, но мои грехи огромны. И невольно я думаю, что должен запереть себя в своей тесной клетке.

Единственное, чего я не смогу вынести, — это расставание с Марией. Уверен, она чувствует то же самое.

Сегодня у Марии выпускная церемония.

Я готовлю для неё обед. Я остановил свой выбор на жареной курице, одном из её любимых блюд, и салате с авокадо. Не забыл, конечно, и купить клубничный торт — он ей никогда не надоедает. Когда я только пришёл в себя, я страшно боялся ножей и огня, но те страхи уже позади. Мне по-прежнему больше всего нравится сладкий вкус, но, поскольку остальные члены семьи не любят, когда всё слишком сладкое, я стал приправлять блюда должным образом. В последнее время мою стряпню хвалят.

Мария планировала после школы найти работу, но мои родители горячо уговаривали её поступить в университет, и в конце концов она передумала. Обычно Мария не меняет принятых решений, значит, либо изначально сомневалась в своём выборе, либо просто не хотела отвергать мнение людей, которые давали ей кров. А может, и то, и другое? Так или иначе, она сдала вступительные экзамены и весной начнёт учиться на том же факультете, что и Ироха-сан.

Я уже вполне пришёл в себя. Возможно, моя жизнь теперь так и продолжится.

Однако –

Это случилось, когда я обваливал в масле куриные бедрышки.

– …А.

Внезапно весь мир окутывает туман.

Я резко теряю связь с окружающей реальностью и оказываюсь в полной изоляции. Всё становится несущественным. Всё теряет смысл. Всё теряет значимость. Воспоминания разлетаются во все стороны, мысли теряют фокус. Я исчезаю, исчезаю, исчезаю, исчезаю, исчезаю…

(Ах, я снова стал бессознательным «я».)

Нет цвета, нет слов, нет фона. Мир более неопределённый, чем сон. Я словно связан и погружаюсь в бездонную трясину. Не могу дышать. Аах… я и не должен был выбраться из этой трясины; я должен был в ней утонуть. Я отчаянно пытаюсь вернуться на поверхность, но тело не слушается. Я даже не знаю, где верх, а где низ. Продолжаю погружаться в ничто, где даже слова «отчаяние» не существует.

Однако в тот раз она не отступила, продолжая говорить со мной. Снова и снова она звала меня по имени. «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», и каждый раз с новым выражением лица. «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», и каждый раз с новой интонацией. «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», «Кадзуки», но всякий раз наполняя его любовью и надеждой.

Именно поэтому я смог вернуться.

– Кадзуки!

Внезапно туман рассеивается, и я снова оказываюсь на кухне. Прямо передо мной — обеспокоенное лицо Марии. Она бросила свой розовый букет на стол, всё ещё держа в руке тубус с дипломом.

Как только я прихожу в себя, я тут же выключаю плиту, на которой стояла сковорода.

– Т-ты в порядке, Кадзуки?

Я смотрю ей в глаза и кивком подтверждаю: «Всё в порядке».

Похоже, «пустота» всё ещё глубоко засела во мне. Она может наброситься на меня в любой момент, когда почти бесконечное время материализуется и попытается раздавить меня своим весом — весом, который я не могу выдержать. Безумие, именуемое «пустотой», всегда таится где-то рядом, выжидая момент, чтобы утянуть меня в небытие.

Но я не испытываю страха.

Я знаю, что когда бы это ни случилось, Мария позовёт меня и вернёт обратно.

Мария, моё единственное желание — быть с тобой вечно.

Что я могу сделать, чтобы достичь этого? Как я могу передать тебе всю глубину своих чувств?

Думаю, я знаю, как выразить их одним-единственным словом. Мне нужно лишь сделать то же самое, что сделала ты, когда вернула меня.

Я размыкаю губы, чтобы произнести самое дорогое для меня слово.

–     .

Прошло столько времени — я даже не уверен, что произнёс его правильно. Но я знаю, что она поняла.

Ведь Мария так счастливо плачет.

+++ Мария Хосино, 18 лет, 8 сентября +++

К этому дню мои волосы отрасли до прежней длины. Они собраны вместе и скрыты под фатой.

Раньше, когда у меня были длинные волосы, я была похожа на неё, но сейчас мне уже восемнадцать, и это сходство полностью исчезло.

Честно говоря, я немного волнуюсь. Но всякий раз, когда я чувствую себя неловко, он говорит мне самые нужные слова.

– Пойдём, Мария.

Двери часовни на крыше открываются, и мы видим улыбки наших дорогих друзей на фоне яркого сияния и голубого неба.

Я стою рядом с ним в белоснежном платье. Он берёт меня за руку и смотрит вперёд.

Наше «желание» — вечность.

А клятва перед богом — всего лишь маленький шаг на пути к этому желанию.

↑Васэда – один из наиболее престижных частных университетов Японии.

↑ Косиэн – бейсбольный стадион, на котором проходят чемпионаты Японии среди учеников старших школ.