Скучный мир, где не существует понятия пошлых шуток (Новелла) Том 11 Глава 2 Сексуальные вкусы каждого

— Прости!

Танукичи стоял на коленях, упершись ладонями в пол, и склонил голову до самого ковра.

— Если бы я с самого начала понял, что в костюме была не Аямэ, а похищенный айдол, все бы не закончилось так...

— Именно! — Ютори, сидевшая напротив, совершенно не смягчала тон. — Танукичи-кун, как ты мог не заметить?!

Она возвышалась над ним с выражением человека, который обнаружил пробоину в самой основе мироздания. Для Ютори, которая всегда действовала с предельной честностью, обман с переодеванием был особенно обиден: если уж она кого-то спасает, то хочет спасти именно того, кого намеревалась.

Проблема заключалась в том, что похищенная девушка пока не могла ничего подтвердить самостоятельно.

Мукури Рарако лежала на матрасе в небольшой комнате, куда ее затащили после побега. Лицо у нее было бледным, ресницы подрагивали, дыхание постепенно выравнивалось. На вид — обычная спящая школьница. На деле — самая популярная и чистая айдол страны, и человек, из-за которого теперь SOX могли обвинить в похищении государственного масштаба.

— Я все равно не понимаю, — пробормотал Танукичи. — Зачем полиция нравов использовала именно ее? Да еще и в таком виде...

— Потому что это ловушка, — отрезала Ютори. — И ты в нее попался.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. Ты увидел костюм, подумал об Аямэ-сан и тут же бросился вперед.

Возразить было нечего. В тот момент он действительно думал только об Аямэ. И если бы вместо нее там оказалась кто-то другой — он, скорее всего, все равно бы ринулся на помощь.

С матраса донесся тихий стон.

Оба замолчали.

Рарако пошевелилась, медленно открыла глаза и уставилась в потолок, словно пытаясь осознать, в каком мире она очнулась. Затем ее взгляд скользнул в сторону, встретился с Танукичи, и лицо мгновенно исказилось.

— Ты... ты тот самый...!

— Подожди! — Танукичи вскинул руки. — Мы тебя спасли! То есть, наверное, спасли! Сначала нужно объяснить...

— Мою одежду... ты... что ты со мной сделал?!

— Ничего! Почти ничего! Я понятия не имел, что это ты!

— «Почти»?! — Ютори резко повернулась к нему.

— В смысле, я лично ничего не делал! Там была особая ситуация! Костюм! Провокация! Полиция нравов!

Рарако натянула одеяло до подбородка. В ее глазах метались страх, стыд и еще что-то — растерянное, неосознанное, от чего ей самой становилось еще страшнее.

— Почему... почему тогда мое тело... так странно...

Она прикусила губу и замолчала. В мире, где человеку с детства не давали слов для описания телесных ощущений, даже собственная реакция становилась чужой и почти преступной.

Ютори, похоже, услышала только первую половину.

— Танукичи-кун.

— Подожди, Ютори! Я правда ничего...

Удар пришелся точно в солнечное сплетение.

— Гха!

— Это на всякий случай.

— За что «на всякий случай»?!

— Чтобы ты не расслаблялся.

Рарако смотрела на них так, будто они были не похитителями или спасителями, а каким-то новым видом стихийного бедствия.

Когда первые крики, оправдания и попытки Ютори выбить из Танукичи остатки подозрительности утихли, Рарако наконец смогла говорить связно.

Ее рассказ оказался простым и оттого еще более неприятным.

Перед благотворительным концертом сотрудники полиции нравов сообщили ей, что необходимо помочь в специальной кампании. Ей объяснили: SOX готовят подлую атаку, и она, как символ чистоты, должна сыграть роль приманки, чтобы помочь властям разоблачить преступников. Рарако, привыкшая доверять взрослым и камерам, согласилась. Затем все пошло не по плану. Ее одурманили, переодели, использовали ее тело в чужой инсценировке — а потом сцена взорвалась, и появились они.

— То есть ты даже не знала, что тебя выставят в таком виде? — спросила Ютори.

Рарако отрицательно покачала головой.

— Мне сказали, что это защитный костюм. Что он нужен для безопасности... и что я должна терпеть, потому что это ради общества.

Танукичи почувствовал, как внутри поднимается гнев.

Системе было недостаточно запрещать слова. Она еще и брала человека, который не имел слов для сопротивления, и заставляла его играть роль в собственном публичном унижении.

— Тогда нужно немедленно вывести тебя отсюда и рассказать правду, — сказала Ютори.

— Нет, — возразил Танукичи.

— Почему?!

— Потому что, если мы сейчас просто отпустим ее, Мидзукумэ первой же заявит, что SOX похитили Рарако, повредили ей PM, заразили ее и вернули уже «испорченной». А потом ее запрут. Навсегда.

Рарако вздрогнула.

Танукичи не хотел говорить это вслух, но молчать было хуже.

— У них уже готов сценарий. Если мы вернем тебя без доказательств, ты станешь их доказательством.

— Но... я ведь ничего плохого не сделала.

— Именно поэтому они и будут торопиться.

Рарако опустила глаза. На ее чистом лице айдол впервые появилось не сценическое замешательство, а настоящее понимание: мир, которому она верила, мог не просто ошибаться. Он мог заранее решить, что с ней делать.

Некоторое время царила тишина.

Затем Рарако тихо спросила:

— Тогда... что мне делать?

— Оставайся у нас, — предложила Ютори. — Хотя бы пока мы не соберем доказательства.

— У SOX?

— Формально — да.

— У террористов непристойности?

— Зависит от того, кто говорит, — ответил Танукичи. — Если это полиция нравов, то мы, вероятно, террористы. Если же это люди, которым просто нужен глоток свободы, возможно, мы лишь слишком шумные глупцы.

Ютори настолько серьёзно кивнула, словно перед ней озвучили официальную позицию.

Рарако должна была бы испугаться сильнее. Вместо этого она крепче сжала одеяло и, залившись краской, устремила взгляд на Танукичи.

— Тогда... объясните мне, пожалуйста.

— Что именно?

— То, что я ощутила. Почему это произошло? Почему мне страшно, но я всё равно стремлюсь понять?

Танукичи открыл рот, но не нашёл ни одного безопасного ответа.

В обычном мире на такой вопрос можно было бы подобрать осторожные, обтекаемые слова: о теле, взрослении, смущении, волнении, страхе перед неизведанным. В их мире каждое из этих слов было либо под строжайшим запретом, либо искажено пропагандой до полной бессмыслицы.

— Танукичи-кун, — Ютори ткнула его локтем. — Ты ведь сын преступника, занимавшегося пошлыми шутками. Обучать людей непристойностям — это твоя работа, верно?

— Не делай из этого профессию!

— Но она просит.

Рарако снова кивнула. Очень серьёзно. Слишком уж серьёзно.

— Я хочу знать, что со мной происходит. Если это болезнь — мне нужно лечение. Если это преступление — я должна понять, в чём меня обвинят. Если это... не преступление... тогда я хочу понять, почему.

Эти слова склонили чашу весов.

Танукичи выпрямился.

— Хорошо. Я постараюсь объяснить всё, что смогу. Но сначала — одно условие. Тебе не обязательно сразу верить ни нам, ни полиции нравов. Просто выслушай, сравни и реши сама.

— Сама...

Рарако повторила это слово, будто оно было чужеземным.

На следующий день они отправились к следующей точке их операции.

Операция «Пошлая Азбука» уже набирала обороты. Пока по новостям транслировались испуганные репортажи о похищении Мукури Рарако, SOX начали цепь вмешательств по городам: от лёгких намёков и «безопасных» шуток до прямого разрушения словесных табу. Фаза А была призвана поколебать молчание. Фаза B — дать людям первые инструменты. Фаза C, если всё пойдёт по плану, должна была объединить их.

И всё это теперь приходилось делать, пока в машине находилась тайно спасённая айдол, которая каждые пять минут задавала вопросы, способные подорвать последние остатки нервной системы Танукичи.

— Окума-сан.

— Да?

— Почему люди целуются?

— Это... способ выразить близость.

— А почему близость нужно выражать ртом?

— Ну... не только ртом.

— А чем ещё?

Ютори, сидевшая за рулём, едва не врезалась в бордюр.

— Танукичи-кун, отвечай осторожно.

— Да я и так осторожно!

Рарако записывала ответы в маленький блокнот. Буквально записывала. Строка за строкой.

— Значит, если человеку хочется, чтобы на него обращали внимание, это тоже может быть не болезнью?

— Может. Всё зависит от ситуации, от согласия, от того, безопасно ли это для всех.

— Согласие...

— Это когда человек сам делает выбор, а не когда его принуждают.

Рарако задумалась.

Похоже, это слово было для неё не менее новым, чем всё остальное.

— А если я не знаю, чего хочу?

— Тогда никто не должен принимать решение за тебя.

Она медленно кивнула.

Танукичи почувствовал странное облегчение. Ему казалось, что он говорит элементарные вещи. Но в этой стране элементарное давно стало подпольной мудростью.

Тем не менее, объяснение быстро упиралось в пределы допустимого в машине, рядом с Ютори и учитывая, что Рарако оставалась несовершеннолетней публичной фигурой, всю жизнь воспитанной в стерильном информационном вакууме. Самые прямые и опасные детали Танукичи заменял общими фразами, оставляя главное: тело — это не преступление, желание — не вина, а чужая провокация не делает тебя грязной.

Рарако слушала так внимательно, что это становилось ещё более тревожным.

Их первой точкой назначения стал Седьмой район чистоты — вернее, тайная техническая база SOX, которую Эни Браун называла Отделом технологий с таким видом, будто это была настоящая международная лаборатория, а не сборник украденного оборудования, проводов и людей, привыкших чинить PM под угрозой ареста.

— Добро пожаловать! — Эни выскочила им навстречу, размахивая рукой. — О, Танукичи! Ты снова привез проблемную девочку!

— Не называй её так.

— Но это факт! Топ-айдол, похищение, отключенный PM, паника в стране! Очень большая проблема!

Рарако замерла за спиной Танукичи.

— Иностранка...

— Да! Я Эни Браун! Хакер-мать! Создатель вирусов! Иногда гений, иногда красавица, всегда занята!

— «Мать»...?

— Это прозвище, — поспешно пояснил Танукичи. — Не семейное положение.

Эни уже кружила вокруг Рарако, оценивая браслет PM.

— Хорошая модель. Правительственная версия для чистых айдолов. Много слежки. Очень противно. Я отключу.

— Можно так просто это отключить? — спросила Рарако.

— Не просто. Я — гений.

Эни подняла большой палец.

Через несколько минут Рарако сидела на стуле, а Эни возилась с её PM, подключив несколько кабелей и экранов. На мониторе ползли строки, которые Танукичи не понимал, но видел достаточно, чтобы вновь почувствовать злость: устройство отслеживало не только слова. Оно сохраняло реакции, отклонения, подозрительные паузы, историю контактов, даже данные о расписании выступлений.

— Они следили за всем... — прошептала Рарако.

— Да, — без обычной игривости ответила Энни. — Настоящий идол — очень полезная мишень для камеры. Правительство любит чистоту, потому что она наглядно демонстрирует грязь.

Ютори нахмурилась.

— Грязь видит тот, кто сам её ищет.

— Именно!

Пока Энни снимала блокировки, на одном из экранов транслировались новости. Ведущая с непроницаемым лицом сообщала о «чудовищном похищении национального идола террористической группой SOX» и демонстрировала кадры с концерта. Всё было смонтировано так, чтобы зритель увидел лишь одно: невинную девушку, ставшую жертвой непристойной атаки.

Рарако побледнела.

— Моя мама это видит...

— Мы тебя вытащим, — заверила Ютори.

— А если никто не поверит?

Танукичи хотел ответить уверенно, но врать не мог.

— Тогда придётся сделать так, чтобы им стало сложнее не верить.

Энни тем временем достала из ящика странный пакет.

— А ещё секретное оружие! Мега-презервативы!

— Зачем?! — одновременно воскликнули Танукичи и Ютори.

— Для операции! Для визуального эффекта! Для надежды!

— Твоя надежда всегда какая-то резиновая.

Рарако с ужасом исследователя смотрела на упаковку.

— Это... учебное пособие?

— Нет! — возразил Танукичи.

— Да! — подтвердила Энни.

Ютори закрыла лицо рукой.

Пока Танукичи пытался объяснить, что не всё, что находится в лаборатории Энни, автоматически становится учебным материалом, сама Энни уже успела показать Рарако часть своей «личной коллекции» — настолько отфильтрованную, насколько это вообще было возможно.

Рарако слушала, краснела, делала пометки и всё больше походила не на жертву похищения, а на ученицу, впервые увидевшую настоящую карту мира.

И именно это пугало Танукичи больше всего.

Ведь человек, которому всю жизнь показывали лишь белую стену, мог принять за истину самый первый цветной плакат.

— Энни, — тихо произнес он, когда Рарако отошла к Ютори. — Не перегружай её.

— Я знаю.

— Ты точно знаешь?

Энни, впервые за долгое время, ответила без ухмылки.

— Я знаю, что происходит, когда правительство крадёт все слова. Если дать слишком много слов за раз, это тоже причиняет боль. Я знаю.

Танукичи кивнул.

Тогда они двинулись дальше — в Шестой город чистоты, где их ждала Фува Хёка.

Фува появилась в переулке между двумя пустыми зданиями в образе, который она сама называла гадалкой, а любой здравомыслящий человек счел бы подозрительной школьницей в плаще.

На тротуаре перед ней лежал кусок ткани с нарисованным кругом, рядом — коробочка с картами, несколько непонятных приборов и табличка: «Анализ сексуальных желаний».

— Это точно безопасно? — спросила Рарако.

— С точки зрения закона — нет, — ответила Фува. — С точки зрения истины — полезно.

— Она всегда так говорит, — пояснил Танукичи.

Фува посмотрела на Рарако с профессиональным интересом исследователя, которому представили редкий образец.

— Фаза А прошла лучше, чем ожидалось. В Шестом городе уже появились небольшие группы поддержки SOX. Некоторые называют себя приветственными отрядами. Они плохо организованы, но эмоциональный заряд высок.

— Это хорошо? — уточнила Ютори.

— Это опасно хорошо.

— Как может быть «опасно хорошо»?

— Когда общественное возбуждение растет быстрее, чем способность общества его осмыслить.

Рарако съежилась.

Слово «возбуждение» в устах Фувы звучало не как шутка, а как термин из лабораторного отчета.

— Что касается Мукури Рарако, — продолжила Фува, — предварительная гипотеза: у неё выраженный интерес к ситуации наблюдения. Не просто к тому, чтобы быть красивой на сцене. А к тому, чтобы быть увиденной в момент нарушения границы.

— Нарушения... границы?

— Когда человек показывает больше, чем разрешено социальным сценарием, и ожидает реакции.

Рарако покраснела до кончиков ушей.

— Я... я не...

— Это не обвинение. Это наблюдение.

— Но если это правда, значит, я грязная?

Фува подняла на неё глаза.

— Нет. Грязной тебя делает не желание. Грязным может быть использование желания без твоего согласия.

Танукичи невольно удивился. В устах Фувы, обычно превращавшей любую тему в сухую диаграмму, это прозвучало почти мягко.

— Для подтверждения, — произнесла Фува уже своим обычным тоном, — необходим краткий стимульный тест.

— Какой тест? — насторожился Танукичи.

Фува сделала шаг к Рарако.

— Минимальный визуальный триггер.

— Подожди!

Но Фува уже осторожно приподняла край одежды Рарако — не больше, чем было нужно для проверки реакции, и всё равно достаточно, чтобы та вздрогнула, зажмурилась и покраснела так, словно её вынесли на сцену под свет прожектора.

— Реакция подтверждена, — констатировала Фува.

— Не проводи эксперименты над людьми без предупреждения! — взревел Танукичи.

— Предупреждение исказило бы результат.

— Это не оправдание!

Рарако, к удивлению Танукичи, не заплакала и не убежала. Она лишь прижала руки к груди, тяжело дыша, и с ужасом смотрела не на Фуву, а на самого Танукичи.

— Ты... видел?

— Я отвернулся!

— Правда?

— Да!

На её лице мелькнуло облегчение — и тут же странное разочарование, настолько мимолетное, что она сама, кажется, испугалась его.

Фува что-то записала в блокнот.

— Очень интересно.

— Не говори «интересно» таким тоном, — сказал Танукичи. — Ты пугаешь людей.

— Меня пугает не само исследование. Меня пугает отсутствие слов, чтобы описать результат.

Рарако опустила голову.

— То есть… я хочу, чтобы на меня смотрели?

— Возможно, — отозвалась Фува. — Но есть кое-что более важное: ты хочешь понять, кто на тебя смотрит, как он смотрит, и видит ли он тебя как человека, а не как некий символ.

Эти слова попали в цель глубже, чем Фува, похоже, предполагала.

Рарако замолчала, погружённая в размышления.

Следующей остановкой был Пятый город чистоты. Там, во временной мастерской Саотомэ Отомэ, витал запах бумаги, чернил и усталости человека, который рисует слишком много и спит слишком мало.

Отомэ сидела за столом, заваленным стопками иллюстраций. Рядом лежали заказы от Онигасиры, черновики для SOX, плакаты к предстоящей операции и несколько листов, которые Танукичи предпочёл бы никогда в жизни не видеть.

— Добро пожаловать, — произнесла Отомэ, не отрываясь от работы. — Танукичи, не стой в проходе. Ты нарушаешь линию движения взгляда.

— Прошу прощения.

Рарако, войдя следом, замерла, увидев рисунки.

— Это…

— Эротическое искусство, — спокойно констатировала Отомэ.

— Искусство…?

В голосе Рарако слышалось не осуждение, а отчаянная попытка соединить два слова, которые государство всю жизнь держало в разных концах её сознания.

Отомэ наконец подняла взгляд на неё.

— Ты видела на концерте изображение, из-за которого сработал PM?

Рарако кивнула.

— Мне сказали, что это вирус. Что такие картинки заражают людей.

— Картинки не заражают. Они пробуждают воображение. Иногда слишком сильное. Иногда неприятное. Иногда спасительное. Но болезнь — это другое.

— Тогда почему моё тело…

Она не закончила фразу.

Танукичи уже готовился снова подбирать осторожные слова, но Отомэ протянула руку к бутылке воды, стоявшей на столе. На бутылке был грубо нарисован птичий клюв, и к ней была приклеена бумажная бирка с надписью: «Инко-тян».

— Это мой помощник для объяснений, — сказала Отомэ.

— Почему помощник выглядит как подозрительная птица? — поинтересовался Танукичи.

— Чтобы не было слишком прямолинейно.

Отомэ взяла бутылку и, с абсолютной невозмутимостью художника, начала объяснять Рарако основы, используя метафоры птицы, воды, тепла и реакции на прикосновение. Всё, что могло бы показаться запретной подробностью, она сворачивала в образ или жест, но смысл оставался ясен: тело реагирует на стимулы; ответ тела не означает согласия; интерес не налагает обязанностей; стыд часто возникает не изнутри, а из-за запрета на понимание.

Рарако слушала, уставившись на «Инко-тян» так, словно это был пророк.

— Значит… если человек что-то почувствовал, это не значит, что он плохой?

— Нет, — ответила Отомэ. — Это значит, что он живой.

Рарако закрыла глаза.

— Я думала, что заболела.

— Тебя заставили так думать.

Фува, стоявшая у стены, добавила:

— Синдром публичной непристойности и Вирус публичной непристойности — это политико-медицинские конструкции. Их нельзя воспринимать как буквальное описание всех телесных реакций.

— То есть… мне можно учиться?

Танукичи хотел сказать «помедленнее». Ютори хотела сказать то же самое, только в более резкой форме.

Но Отомэ опередила их:

— Учиться можно. Торопиться не стоит.

Так началось необычное обучение Мукури Рарако.

Оно не походило ни на урок, ни на репетицию. Отомэ предлагала ей рассматривать иллюстрации — сначала самые мягкие, почти символические. Фува задавала вопросы и отмечала реакции. Ютори следила, чтобы никто не выходил за установленные рамки. Танукичи держался в стороне, потому что любое его участие делало ситуацию в десять раз более неловкой.

Рарако училась не «грязным вещам», как выразились бы представители полиции нравов. Она училась различать собственное смущение, страх, любопытство, желание быть замеченной и желание спрятаться. Училась тому, что одно чувство может не отменять другое.

После нескольких таких сессий она опустилась на стул и выдохнула, словно вернувшись после долгой прогулки.

— Это странно…

— Что именно? — уточнила Отомэ.

— Мне не стало хуже. Я думала, что если узнаю больше, то испачкаюсь. А сейчас… наоборот. Словно внутри стало спокойнее.

— Потому что неизвестное перестало быть чудовищем, — заметила Фува.

— Значит, Вирус публичной непристойности…

— Ложь, — отрезала Ютори.

Просто, без всяких академических отчётов и художественных метафор.

Рарако медленно кивнула.

Когда Танукичи вернулся из соседней комнаты, где Энни устанавливала связь с очередной ячейкой SOX, в мастерской уже царила почти рабочая атмосфера. Рарако сидела между Отомэ и Фувой, держа в руках лист с набросками. Уми и Сора — две участницы местной группы поддержки — оживлённо спорили, какой плакат лучше всего подойдёт для заключительного этапа операции.

— Людей стало больше, — констатировал Танукичи.

— Очень много, — подтвердила Отомэ. — Похоже, фаза B дала ожидаемый эффект.

— Люди сами подходят, — добавила Уми. — Говорят, что хотят помочь. Некоторые впервые в жизни произнесли слово, за которое раньше PM немедленно бы их наказал.

— А некоторые пока только краснеют и убегают, — заметила Сора. — Но потом возвращаются.

Танукичи почувствовал, как внутри него смешались надежда и тревога.

SOX росли. Но чем больше людей узнавали эти слова, тем больше они рисковали совершить ошибку, сорваться, превратить свободу в хаос — именно так, как всегда утверждала власть.

— Поэтому фаза C — самая важная, — сказал он. — «Развращённая коммуникация».

Рарако подняла голову.

— Развращённая... коммуникация?

— Да. Не просто показывать запрещённое. Не просто кричать. Нужно, чтобы люди начали говорить друг с другом. Слушать. Спрашивать согласие. Понимать, что у каждого свои границы и свои вкусы.

— Сексуальные вкусы каждого...

Она произнесла название так тихо, будто проверяла его на языке.

Танукичи кивнул.

— Если мы не научим людей общаться, государство скажет: «Смотрите, мы были правы. Без запретов они превращаются в животных». И многие поверят.

Рарако смотрела на него. Долго.

Танукичи вдруг почувствовал этот взгляд и смутился.

— Что?

— Ты всегда думаешь о Кадзё-сан, когда говоришь это?

Он замер.

— Э-э...

— Когда ты говоришь о свободе, ты будто смотришь куда-то за меня.

Отомэ подняла глаза от листа. Фува тоже. Ютори сжала губы.

Танукичи хотел отшутиться, но Рарако сказала это не обвиняюще. Скорее, как человек, который впервые понял: на него смотрят не так, как ему казалось.

— Аямэ... многое начала, — сказал он наконец. — И многое взяла на себя. Я хочу вернуть её.

— Понятно.

Рарако улыбнулась сценической улыбкой — идеально мягкой, идеально чистой и совершенно пустой.

От этого Танукичи стало не по себе.

Вечером они вышли на связь с Северными землями.

Экран в мастерской мигнул, зашипел, и на нём появилась Косури Онигасира.

— О-о, Танукичи-сэмпай! Давно не виделись!

— Косури?!

Она выглядела старше — или, может быть, просто держалась иначе. В её улыбке осталось прежнее опасное удовольствие, но теперь вокруг него появилась организованность. За её спиной двигались люди, мелькали карты, кабели, вывески, куски оборудования, будто на севере выросла не просто база, а отдельный узел сопротивления.

— Ты как-то... выросла.

— В опасной среде люди быстро растут, — сказала Косури. — Особенно если вокруг много взрослых, которые делают вид, что не нуждаются в присмотре.

— Это про нас?

— Про всех.

Ютори прищурилась.

— Косури-чан стала ещё опаснее.

— Спасибо!

Затем экран дёрнулся, и в кадре появилась Аямэ.

Точнее, человек, которого Танукичи хотел увидеть больше всего на свете, но который по какой-то причине был одет в нелепейший костюм, напоминавший ходячую карикатуру на мужской символ.

— Привет, Танукичи! Видишь? Северная версия боевого костюма!

— Аямэ, почему ты выглядишь как... как...

— Как Пэнис-мен! — гордо сказала она.

В комнате повисла тишина.

Рарако, похоже, записала и это.

— Не записывай, — прошептал Танукичи.

— Почему?

— Потому что некоторые знания лучше получать позже.

Аямэ на экране засмеялась.

— Судя по лицу Танукичи, у вас всё идёт отлично.

— Отлично — громкое слово, — сказал он. — Но мы движемся. Поддержка в городах растёт. Рарако с нами. Фаза C готовится.

— Тогда пора назначать День секса, — сказала Аямэ.

Рарако уронила карандаш.

— День... чего?

— Рабочее название, — быстро сказал Танукичи.

— Великолепное рабочее название, — сказала Косури. — Его легко запомнить.

— Слишком легко!

Аямэ стала серьёзнее.

— Северные группы готовы. Если вы откроете канал, мы подхватим распространение. Мидзукумэ и Мацукагэ всё ещё пытаются представить вас как источник заражения, но люди устали бояться слов. Сейчас у нас есть шанс.

— А ты? — спросил Танукичи тише. — Ты в порядке?

Аямэ на миг отвела взгляд.

— Я в порядке настолько, насколько может быть в порядке человек в костюме Пэнис-мена.

— Это не ответ.

— Зато честно.

Они смотрели друг на друга через экран, и все в комнате внезапно стали лишними.

Рарако поняла это первой.

Её пальцы сжались на блокноте.

Связь прервалась после короткого общего совещания. Северные территории обещали поддержку. Косури обещала не делать ничего «совсем уж лишнего», что из уст Косури звучало как угроза. Аямэ напоследок подняла руку, и Танукичи ещё долго смотрел на погасший экран.

На следующий день Рарако сидела в укрытии одна.

Она не плакала. Не паниковала. Не требовала вернуть её домой.

Она просто смотрела на свои руки и пыталась понять, почему внутри так пусто.

Она узнала много нового. Узнала, что её тело не преступление. Что Вирус публичной непристойности — ложь. Что SOX не похищали её ради грязной забавы. Что люди вокруг неё рискуют собой, чтобы дать другим слова.

И всё равно в груди саднило.

Потому что, когда Танукичи смотрел на неё, он видел спасённую девушку, важного свидетеля, символ чистоты, который можно вырвать из рук государства.

Но не её.

И когда он говорил о свободе, его взгляд уходил к Кадзё Аямэ.

Дверь открылась.

— Рарако? — Танукичи заглянул внутрь. — Ты в порядке?

Она подняла лицо и улыбнулась.

— Да.

Он не поверил. И это почему-то обрадовало её.

— Если тебе нужно что-то, скажи. Мы ведь фактически втянули тебя в нашу войну. Я хочу, чтобы ты могла сама выбирать, чего хочешь.

— Сама выбирать...

Она встала.

— Тогда посмотри на меня.

— Я и так смотрю.

— Нет. Не так.

Рарако медленно взялась за край одежды.

— Подожди, — сказал Танукичи, сразу поняв опасность. — Если ты хочешь что-то сделать, сначала надо...

— Ты сказал, что я могу выбирать.

— Да, но выбор не обязан быть прямо сейчас и прямо здесь!

Ткань была приподнята лишь слегка, но этого оказалось достаточно, чтобы между ними возникло обжигающее, неловкое напряжение. Это была не сцена для чужих глаз, а скорее отчаянный жест, направленный на то, чтобы заставить одного конкретного человека наконец увидеть её настоящую, а не ту роль, которую он привык ей приписывать.

Танукичи резко отвернул взгляд.

— Рарако, стой.

Она замерла.

— Ты не хочешь смотреть?

— Дело не в желании. Если тебе нравится, когда на тебя смотрят, это не делает тебя плохой. Но если ты делаешь это сейчас лишь потому, что тебе больно, и ты хочешь проверить мою реакцию, то это не свобода. Это новая ловушка.

Она опустила руки.

— Я просто хотела, чтобы ты посмотрел на меня.

— Тогда давай сделаем так, чтобы тебя увидели как тебя. На сцене, где ты сама решишь, что сказать. Не в этой комнате, где потом ты будешь ненавидеть себя за миг слабости.

Слова были верными.

Рарако понимала это.

И всё же ей стало ещё горше.

Ведь даже сейчас он защищал её, как спасают того, кто нуждается в помощи. А она мечтала, чтобы он хоть раз растерялся из-за неё самой.

— Уйди, пожалуйста, — попросила она.

Танукичи колебался.

— Рарако...

— Пожалуйста.

Он вышел.

Оставшись в одиночестве, Рарако опустилась на пол, обхватив колени руками.

— Значит, я всё-таки больная…?

Но теперь этот вопрос звучал иначе. Не как эхо слов полиции нравов, а как страх человека, который впервые обрел свободу и не знает, как ею распорядиться.

Ответ пришёл не от Танукичи.

Дверь с треском распахнулась от сильного удара.

В комнату ворвались люди в форме полиции нравов. Следом за ними, неторопливо, вошла Анна Нисикиномия.

Её лицо было спокойным. Чересчур спокойным. Красивым, безупречно воспитанным — и пустым, подобно клинку перед роковым ударом.

— Мукури Рарако-сан, — произнесла она. — Я пришла вас спасти.

— Нисикиномия-сан…

— Не бойтесь. Я знаю, что SOX сделали с вами. Я знаю, какие слова они вкладывали вам в голову. Я знаю, какие грязные желания они пытались выдать за вашу собственную волю.

Рарако отступила.

— Нет. Они…

Анна мягко улыбнулась.

— Вам сейчас кажется, что вы защищаете их. Это естественно. Заражение часто заставляет жертву оправдывать источник своей болезни.

— Я не заражена.

В глазах Анны на мгновение сверкнуло что-то острое.

— Эти слова тоже от них?

Рарако не успела ответить. Один из полицейских схватил её за руку. Браслет PM на её запястье коротко пискнул — Энни отключила многое, но не всё. Анна подала знак, и Рарако увели.

Когда Танукичи и Ютори вернулись, укрытие уже было опустошено.

— Рарако?!

Танукичи ворвался в комнату, увидел перевёрнутый стул, разбросанные бумаги, следы обуви — и понял всё раньше, чем Ютори успела произнести это вслух.

— Её забрали.

На столе мигал аварийный канал. Из динамика хрипел голос Энни:

— Tanukichi! Hideout attacked! Anna Nishikinomiya confirmed! Rarako taken! Signal direction: National Diet Library area! Maybe Mizukume!

— Анна… — Танукичи сжал кулаки.

Ютори посмотрела на него.

— Что будем делать?

Вопрос был излишним.

Если это ловушка, они уже попали в неё. Если же нет — времени тем более нет. Мидзукумэ не оставит Рарако в живых как свидетеля; она превратит её в доказательство, в предостережение, в очередную «больную», которую следует изолировать ради чистоты общества.

— Спасать, — ответил Танукичи.

— Понятно.

Ютори улыбнулась так, словно только этого и ждала.

Тем временем Рарако сидела в фургоне полиции нравов между двумя сотрудниками. Анна расположилась напротив. Она не кричала, не угрожала, не давила силой. Это было гораздо хуже.

— Вам страшно? — спросила Анна.

Рарако кивнула.

— Это хорошо. Страх означает, что ваше здоровое сознание ещё сопротивляется.

— Я боюсь не SOX.

— Тогда кого?

Рарако посмотрела на неё.

— Вас.

В фургоне повисла тишина.

Анна моргнула, будто это слово не могло относиться к ней.

— Меня?

— Вы говорите, что спасаете меня. Но вы не спрашиваете, чего хочу я.

Анна наклонила голову.

— Жертва не всегда способна осознать собственные желания.

— А вы способны понять их за неё?

На лице Анны появилась трещина. Не злость — скорее боль, стремительно трансформировавшаяся в непоколебимое убеждение.

— Если бы я не понимала, SOX давно бы уничтожили всё. Они отнимают чистоту, превращают людей в животных, рушат семьи, слова, тела…

— Они научили меня, что тело не является преступлением.

Анна побледнела.

— Не повторяйте этого.

— Почему?

— Потому что это их слова.

— А если это мои?

Ответить Анна не успела. Фургон резко остановился.

Их привезли к зоне возле Национальной парламентской библиотеки. Подземный уровень, казалось, вновь притягивал к себе всё, что было связано с тайнами, архивами и чужой волей. У служебного входа их ожидала Мидзукумэ.

Она улыбалась, словно уже предвкушала финал представления.

— Ах, какая трогательная сцена. Чистая айдол, спасённая благородной Нисикиномией-сан. Прекрасный материал для новостей.

Рарако вздрогнула.

У ног Мидзукумэ что-то звякнуло. Небольшой предмет, похожий на деревянную игрушку, покатился по полу. Рарако не успела понять, что это, но Анна резко отвернулась, а полицейские сделали вид, что ничего не заметили.

— Простите, — лениво произнесла Мидзукумэ. — Выпало.

Танукичи, будь он здесь, наверняка лишился бы чувств от невозможности подобрать подходящую реакцию.

— Рарако-сан, — продолжила Мидзукумэ, — SOX отравили ваше сознание. Но не волнуйтесь. Мы поможем. Некоторое время вы проведёте под защитой. СМИ получат нужное объяснение. Общество узнает, что даже чистейшая айдол может стать жертвой их грязного воздействия.

— Я не хочу.

Мидзукумэ улыбнулась шире.

— Вот видите? Уже говорит как они.

Анна отвела взгляд.

Рарако поняла: её не слышат. Вообще. Ни как айдол, ни как жертву, ни как человека.

И именно в этот момент с потолка что-то мокро шлёпнулось на одного из охранников.

— Гья-а-а?! Горячо?! Скользко?! Что это?!

— Конняку, — донёсся знакомый голос. — Подогретый.

Из вентиляционного люка вывалился Танукичи.

За ним, с другой стороны, ударом влетела Ютори.

— Рарако!

— Окума-сан!

— Простите, что задержался! Подготовка с горячим конняку заняла больше времени, чем хотелось бы!

— Это точно должно звучать как геройское появление?! — крикнула Ютори.

Но хаос уже начался.

Подогретые куски конняку и скользкая слизь летели в сотрудников полиции нравов, превращая их строй в нелепое месиво. Кто-то поскользнулся, кто-то схватился за форму, кто-то пытался вызвать подкрепление, но Энни явно вмешалась в связь: из раций доносился только искажённый рекламный джингл SOX.

Мидзукумэ смотрела на это с выражением человека, которому испортили не план, а удовольствие.

— Окума Танукичи-кун. Вы всё-таки пришли.

— Конечно. Вы же сами подготовили место, где нужно появиться.

— Самоуверенно.

— Нет. Просто если вы хотите превратить человека в символ, значит, его надо вернуть обратно человеком.

Рарако смотрела на него, и в этот раз он смотрел прямо на неё.

Не как на айдол. Не как на чистый символ. Не как на доказательство для операции.

— Ты сама решаешь, — сказал он. — Хочешь идти с нами?

Рарако вдохнула.

И впервые ответила без оглядки:

— Да.

Мидзукумэ прищурилась.

— Как жаль. Значит, придётся считать вас окончательно заражённой.

— Если заражение — это когда я наконец слышу собственный голос, — сказала Рарако, — тогда я не хочу лечиться.

Ютори рассмеялась.

— Хорошо сказала!

Побег был не красивым. В нём не было ни идеального плана, ни геройской чистоты. Были скользкий пол, разъярённые сотрудники полиции нравов, Энни, кричащая в наушник на смеси английского и японского, и Танукичи, который дважды едва не упал лицом в собственную «тактическую слизь».

Но Рарако бежала сама.

Когда очередная группа преследователей перегородила коридор, она остановилась раньше всех.

— Рарако? — Ютори обернулась.

Девушка глубоко вдохнула.

— Я попробую.

— Что?

Рарако вышла вперёд.

Она не повторила чужую провокацию с концерта и не позволила чужим рукам сделать из неё реквизит. Она сама выбрала момент, сама выбрала меру и сама посмотрела на тех, кто хотел снова превратить её в вещь.

Её жест был коротким, дерзким, больше вызовом, чем демонстрацией. Но для людей, воспитанных в абсолютном страхе перед любым нарушением чистоты, этого оказалось достаточно.

— М-мукури Рарако?!

— Она... сама...?!

Строй посыпался.

Ютори присвистнула.

— Работает.

Танукичи, красный до ушей, крикнул:

— Не анализируй сейчас! Бежим!

Они выбрались через служебный выход, где их уже ждала машина с Уми и Сорой. За спиной завывали сирены. Мидзукумэ не преследовала их лично — она стояла в проёме и смотрела, как исчезает Рарако.

— Вы пожалеете, — сказала она тихо.

Но Рарако не оглянулась.

Несколько недель спустя имя Мукури Рарако больше не произносили в новостях прежним голосом.

Официальные каналы называли её жертвой, заражённой, прискорбным примером того, как SOX способны развратить даже национальный символ чистоты. Они показывали старые кадры концертов, чистые улыбки, интервью о здоровой молодёжи и пытались вернуть зрителям прежнюю Рарако — ту, которая существовала только под светом разрешённых прожекторов.

Но сеть уже жила иначе.

В подпольных каналах её называли по-разному. Кто-то — спасённой айдол. Кто-то — свидетелем лжи о Вирусе публичной непристойности. Кто-то, с обычной для SOX безответственностью, запустил прозвище «трусиковая террористка», и оно, к ужасу Танукичи, прижилось быстрее, чем любые серьёзные лозунги.

Рарако ненавидела это прозвище. Потом смирилась. Потом, кажется, начала использовать его сама — только так, чтобы каждый раз было непонятно, смеётся она над собой, над обществом или над теми, кто пытался украсть у неё право выбирать.

На деле казалось даже не то, что растёт SOX, а что сама Рарако стремительно превращается в отдельную фракцию.