Три дня счастья (Новелла) Том 1 Глава 1 Обещание на десять лет

~8 мин. чтения · 2,007 слов
И, в конце концов, любовь, которую ты возьмешь, равна любви, которую ты отдашь. (И под конец, Любви ты ровно столько обретешь, сколько сам любви подаришь.) Битлз, "The End" Когда мне впервые рассказали о возможности продать собственную жизнь, я сразу же вспомнил урок этики из школы. Мы были тогда десятилетними детьми, неспособными мыслить самостоятельно. Наша учительница, женщина лет тридцати, задала нам вопрос: – Вам всегда говорили, что жизнь человека бесценна, что она дороже всего на свете. А теперь, если выразить ее в денежном эквиваленте, сколько, по-вашему, она могла бы стоить? Учительница задумчиво застыла. По-моему, ставить такие вопросы было неправильно. Она замолчала на добрые двадцать секунд, с куском мела в руке, спиной к классу, уставившись на доску. Тем временем все ученики напряженно обдумывали вопрос. Многим нравилась молодая и милая учительница, поэтому они хотели дать такой ответ, который ее порадовал бы. Одна всезнайка подняла руку: – В одной книге я читала, что за всю жизнь служащий тратит от двухсот до трехсот миллионов иен. Поэтому я считаю, что стоимость жизни обычного человека находится где-то в этом диапазоне. Часть класса ахнула от удивления, другая же скучала, явно устав от подобных тем. Большинство учеников втайне ненавидели эту девочку. Учительница выдавила из себя улыбку: – Конечно, это правильный ответ. Возможно, взрослые ответили бы так же. Можно сказать, что стоимость жизни равна потраченным на нее деньгам. Но мне бы хотелось, чтобы вы отошли от такого образа мышления… Я понимаю. Давайте попробуем по-другому. Обычно аллегории сложны для понимания. Никто не мог понять, что именно рисовала учительница на доске синим мелом. Можно было разглядеть там фигуру человека, а можно было – просто след от жвачки на асфальте. Но она рисовала именно то, что хотела. – Это «Нечто неизвестного происхождения». У него больше денег, чем ему когда-либо может понадобиться. Оно жаждет прожить жизнь человека. Поэтому оно пытается купить чью-нибудь жизнь. Однажды вы случайно пройдете мимо него. И тогда оно спросит: «Эй, не хочешь ли ты продать годы, которые тебе предстоит прожить?» На этом моменте она прервала свой рассказ. – Что случится, если согласиться? – снова поднял руку слишком серьезный мальчик. – Умрешь, разумеется, – отрезала учительница. – Ты отказываешь ему, но он продолжает настаивать: «Достаточно и половины. Продай мне тридцать из шестидесяти оставшихся лет. Мне очень нужно. Понимаешь?» Я помню, как слушал ее рассказ, подперев подбородок рукой. «Понятно». И в самом деле, случись такое, у меня могла бы появиться мысль продать свои годы. У меня есть предел. И очевидно, что насыщенная, но короткая жизнь предпочтительнее пустой и длинной. – И еще одно задание. Этому нечто, желающему прожить человеческую жизнь, нужно как-то оценить стоимость одного года вашей жизни… Сразу говорю, верного ответа нет. Я хочу узнать, что вы думаете по этому поводу и как пришли к своему ответу. Теперь обсудите это с соседями. В классе поднялся гул от оживленных разговоров. Но я в этом не участвовал. Вернее, не мог участвовать. Потому что такой умник, как я – единственный в этом классе никчемный и противный тип, который способен найти ответ на вопрос о ценности жизни. Я сделал вид, что меня это нисколько не интересует, и просто ждал, пока время пройдет. Мне довелось услышать, о чем говорила компания, сидящая передо мной. – Вся жизнь около трехсот миллионов… Тогда я подумал. Если их жизни стоят по триста миллионов, то… Думаю, не покажется странным, если моя будет стоить три миллиарда. Уже не помню, как проходило обсуждение. А то, что спор от начала до конца был безрезультатным, это вполне очевидно. Такая тема действительно слишком сложна для учеников начальной школы. А будь это кучка старшеклассников, то они бы как-нибудь да замешали сюда секс. По крайней мере, я прекрасно помню одну девочку с мрачными перспективами, которая яростно настаивала на своем: – Нельзя назначать цену человеческой жизни. Ага. Если бы продавали возможность прожить той же жизнью, как у нее. Думаю, тогда бы я не назначил ей цену. Вообще, даже спросил бы, сколько им заплатить за утилизацию. Шут-остряк, такой найдется в каждом классе, видимо, рассуждал схожим образом: – Если бы появился шанс прожить мою жизнь, вы, ребята, даже не заплатили бы и трех сотен иен, – сказал он, рассмешив остальных. Я бы согласился с его суждениями, если бы меня кое-что не раздражало. Мальчишка знал, что стоит гораздо больше, чем окружающая его толпа серьезных людей. В то же время он самокритично смеялся над этим. К слову, учительница сказала, что верного ответа нет. Однако своего рода правильный ответ существовал. Потому что спустя десять лет, когда мне было двадцать, я действительно продал свою жизнь. И получил ее истинную стоимость. Думаю, будучи ребенком, я хотел стать кем-то известным. Считал, что буду впереди всех и преуспею по сравнению со сверстниками. Но я живу в чертовом месте. Здесь это нормально, когда унылые, безнадежные родители рождают таких же унылых, безнадежных детей, которые повторяют ту же самую ошибку. Я смотрел на детей вокруг себя свысока. Я не мог похвастаться ни способностями, ни скромностью. Так что, само собой, одноклассники относились ко мне с черствостью.

Меня нередко исключали из компаний, а мои вещи забирали и прятали.

Я неизменно добивался высоких результатов на тестах, но не был единственным. Химено, та самая «всезнайка», тоже могла. Благодаря ей я не мог быть всесторонне первым, а благодаря мне она не могла быть единственной первой.

Поэтому создавалось впечатление, что мы соперничаем, или что-то в этом роде. Мы оба были зациклены на том, чтобы обойти друг друга. Но, с другой стороны, казалось, что только мы понимаем друг друга. Она была единственной, кто всегда понимал, о чём я говорю, без каких-либо недоразумений. Возможно, и я её тоже.

Так мы и оказались всегда вместе. Наши дома стояли почти напротив, так что мы с раннего детства играли вместе. Думаю, термин «друг детства» здесь вполне уместен.

Наши родители общались. До того, как мы пошли в начальную школу, меня присматривали у неё дома, когда мои родители были заняты. И она бывала у нас, когда её родители были заняты.

Мы воспринимали друг друга как соперников. Однако между нами существовала негласная договорённость: перед родителями вести себя как друзья. Так сказать, особых причин для этого не было, мы просто решили, что так лучше.

Тайком наши отношения состояли из пинков и укусов. Перед родителями же мы изо всех сил изображали дружелюбных друзей детства. Но, знаете ли, возможно, это было действительно так.

Одноклассники недолюбливали Химено по тем же причинам, что и меня. Она была уверена в своих интеллектуальных способностях и потому свысока смотрела на окружающих. Такое дерзкое поведение приводило к тому, что её игнорировали в классе.

Наши дома располагались на вершине холма, вдали от домов одноклассников. Нам повезло, мы могли использовать это расстояние как предлог, чтобы не ходить в гости к друзьям.

Лишь от крайней скуки мы навещали друг друга, делая вид, что не хотим этого. С кислой миной, мол, «Я здесь не по своей воле». Во время летних фестивалей и Рождества, чтобы не расстраивать родителей, мы проводили время вместе. На занятиях или мероприятиях с родителями мы изображали, что ладим.

Я полагал, что проводить время с надоедливым другом детства гораздо лучше, чем пытаться угодить слабоумным одноклассникам. Школа для нас была местом, где умерла наша целеустремлённость. Частое притеснение нас с Химено стало проблемой, и мы запросили собрание класса.

Женщина, которая вела наш класс с четвёртого по шестой год, догадывалась об этой проблеме. И, пока всё не ухудшилось, она оберегала нас от того, чтобы родители узнали об этом. Действительно, если бы наши родители узнали, что нас обижают, ситуация бы не изменилась. Наша учительница понимала это: у нас должно быть хотя бы одно место, где мы можем забыть об издевательствах.

В любом случае, мы были сыты по горло. Одноклассники относились к нам одинаково. Я несколько устал от того, что мы не могли построить никаких других отношений. Главная наша проблема заключалась в том, что мы не умели нормально улыбаться. Я не мог смеяться вместе со всеми. Когда я пытался напрячь мышцы лица, я чувствовал, как будто вся моя сущность исчезает. Должно быть, Химено ощущала то же самое.

Даже в ситуациях, когда требовалось выдать одобрительную улыбку, мы не могли даже повести бровью. Сказать, что не могли, значит, не сказать ничего. Поэтому нас всегда дразнили, когда мы вели себя высокомерно или дерзко. Мы и на самом деле были дерзкими и важными.

Но это была не единственная причина, по которой мы не смеялись с остальными. Мы с Химено были иными на более фундаментальном уровне. Словно цветы, которые пытаются цвести не в свой сезон. В наше десятое лето Химено несла сумку, которую десятки раз выбрасывали в мусорку. На мне была обувь, покрытая множеством дырок от ножниц. Мы сидели на ступенях храма, окрашенного закатом в красный цвет, и чего-то ждали.

Заняв там место, мы могли наблюдать за фестивалем. Узкая дорожка к храму была запружена тележками. Два ряда бумажных фонариков тянулись прямо, заливая всё вокруг тусклым красным светом, напоминая огни взлётной полосы.

Мы оба молчали, потому что знали: если откроем рот, наши голоса польются непрерывным потоком. Терпеливо мы сидели у храма, держа язык за зубами. Химено и я сидели и ждали чего-то, что признало бы наше существование и полностью нас поняло.

Мы устроились у храма, вокруг которого непрестанно стрекотали цикады. Вполне возможно, что мы молились. Когда солнце наполовину село, Химено внезапно встала. Она отряхнула юбку и устремила взгляд вперёд.

– Наше будущее будет по-настоящему замечательным, – произнесла Химено своим ясным голосом. Она говорила так, будто констатировала недавно осознанный факт. – О каком далёком будущем ты говоришь? – спросил я.

– Не скоро, думаю. Но и не совсем в далёком. Может быть, лет через десять. – Десять лет, – повторил я. – Нам будет тогда двадцать.

Для десятилетних нас это казалось поистине взрослым возрастом. Поэтому я почувствовал определённую правду в словах Химено. Она продолжила:

- Да. Непременно что-то произойдет летом. Через десять лет случится что-то хорошее. Тогда мы, наконец, почувствуем радость от прожитых лет. Станем обеспеченными и известными. Оглядываясь на времена начальной школы, мы скажем: "Эта школа ничего нам не дала. Ученики в ней были бездарными. Обучать их было ошибкой. Действительно отвратительная начальная школа".

- Ага. Полная идиотов. Действительно паршивая.

Такая точка зрения была для меня, подростка, весьма необычной. Для учеников младших классов школа - это весь их мир. Поэтому такие мысли были мне несвойственны.

- За эти десять лет мы достигнем большого богатства и славы. Настолько, что наши одноклассники будут умирать от зависти.

- Они будут скрежетать зубами от зависти, - согласился я.

- А если мы этого не добьемся, все это не имеет смысла, - хихикнула Химено.

Я не воспринял это как утешение. Когда она произнесла эти слова, я почти уверился. Такое будущее нам гарантировано. Это отозвалось в моем сознании как видение.

Возможно, нам не обязательно становиться знаменитыми. Но за эти десять лет мы одержим верх над одноклассниками. Мы заставим их до самой смерти сожалеть о том, как они с нами обошлись.

- ...В конце концов, быть двадцатилетними, должно быть, здорово, - сказала Химено, заложив руки за спину. Она устремила взгляд на закатное небо. - Двадцать лет через десять лет...

- Мы сможем пить. Курить. И жениться. Подожди, это можно будет сделать раньше, - возразил я.

- Верно. Девушки могут выйти замуж в шестнадцать.

- А юноши в восемнадцать... Правда, я чувствую, что никогда не смогу жениться.

- Почему?

- Мне многое не нравится. Я ненавижу многое из того, что происходит в этом мире. Поэтому не думаю, что смогу сохранить брак.

- Да. Со мной то же самое, - Химено опустила голову.

Ее лицо, освещенное закатом, казалось иным. Более зрелым. Но столь же уязвимым.

- Слушай, - начала Химено, глядя мне в глаза, но потом быстро отвела взгляд. - Когда нам будет двадцать. И мы станем популярными... если, как бы это ни было стыдно, мы не найдем себе пару...

Она тихо прокашлялась.

- Если такое произойдет... И мы оба окажемся на задворках общества. Ты не хотел бы остаться со мной?

Изменения в ее голосе выдавали ее волнение. И тогда я прекрасно это понял.

- Что ты имела в виду? - вежливо уточнил я.

- ...Шутка. Забудь. - Химено рассмеялась, будто отбрасывая сказанное. - Просто мне хотелось это услышать. Будто бы я останусь никому не нужной!

Это хорошо. И я рассмеялся.

Знаю, это прозвучит глупо. Но даже после того, как наши пути с Химено разошлись, я помнил о данном обещании.

Поэтому, когда даже очаровательные девушки проявляли ко мне симпатию, я неизменно им отказывал.

В средней школе. И в старшей. Даже в университете.

Но когда я снова встречусь с Химено, она увидит, что я по-прежнему одинок.

В сущности, да. Считаю это глупым.

Десять лет уже пролетело с того момента.

Оглядываясь назад, думаю, те времена были по-своему чудесными.