Я построил Клуб Долголетия (Новелла) Том 1 Глава 698 Унесённые бурным потоком

Речь шла уже далеко не о братских узах. Самое худшее, что можно представить в обычном мире, – это посягнуть на жену ближнего, пока тот в отлучке, да подсунуть ему на прощание зелёную шляпу под цвет бескрайних степей Хух-Хото. Но эти двое стоили друг друга: обе семьи спали и видели, как бы подстеречь соперника и прикончить его при первой же возможности.

Почему же Янь-ди остался жив?

Сказать трудно. И не нужно придумывать банальные уловки вроде «сердце у него с правой стороны» или «вместо крови был томатный соус». Тот, кто отмечен великой удачей Небесного Дао, так просто не гибнет. Быть может, под удар подставился двойник, как две капли воды похожий на Янь-ди, и убийцы попросту промахнулись.

Впрочем, этим двоим ассасинам ещё крупно повезло. Окажись они хоть чуточку неудачливее, великая удача вождя раздавила бы их на корню: они бы и до Янь-ди дойти не успели, сгинув по дороге по какой-нибудь нелепой случайности. Это как перейти дорогу хозяину собственной конторы: на людях он, конечно, пообещает не мелочиться, оставаться беспристрастным, не использовать служебное положение в личных целях и не строить козни за спиной.

Но на следующее же утро тебя вышвырнут за дверь под предлогом настолько идиотским, что диву даёшься, – например, за то, что переступил порог офиса с левой ноги.

И ничего не попишешь – против воли начальства не попрёшь. А верховным владыкой над всей Поднебесной стоит само Небо, чья неисповедимая воля правит сущим.

Перейдёшь дорогу любимчику верховного правителя – и смерть твоя будет самой причудливой. К примеру, во время покушения лучник промахнётся и всадит стрелу в напарника под номером 357. Тот от дикой боли дёрнется, пальцы сожмут рукоять кинжала, и клинок, сорвавшись с ладони, вонзится точно в лоб лучнику. Так оба и сложат головы.

Постойте, я вовсе не шучу. Впрочем, если прогневить Небесное Дао, вся твоя жизнь превратится в один сплошной анекдот – пусть сравнение и грубое, но суть отражает верно.

Тут кто-то наверняка возразит: «Если так пойдёт и дальше, Янь-ди станет бессмертным? Никто не сможет его одолеть, пока над ним распростёрта высшая длань! Как же тогда сменятся династии на Центральных равнинах, если он сам не отречётся от власти? Как история человечества и цивилизация будут двигаться вперёд сквозь горнило войн и конфликтов?» – и прочее, и прочее. На самом деле всё устроено иначе.

За каждым приобретением следует утрата. Не зря говорят: ничто не вечно под луной, и сам месяц не всегда полон. Если только удача Небесного Дао не похищена обманным путём с помощью особых чар, её дарование и изъятие подчинены строгим законам. Судьба забирает или воздаёт человеку ровно по делам его.

:?!8.: Тот, кто созидает и несёт благо Поднебесной, всегда храним великой удачей. Но оступись он, соверши нечто, идущее вразрез с благом мира, – и удача тут же покинет его. И конечно, если кто-то сумеет превзойти предков на той самой «единице» – первооснове, заложенной ими, – удача перейдёт к нему.

А потому удача – вещь одновременно и несправедливая, и справедливая. По крайней мере, приобретения и потери видны отчётливо, словно в зеркале, а праведный суд выносится беспристрастно и открыто.

Впрочем, подобные суждения излишне приземлённые, а оттого поверхностные. Пытаться постичь и описать непостижимое с помощью привычных слов и накопленных знаний – значит неизбежно прийти к ограниченным и узким выводам.

Рассказывают, как некто пришёл к Будде с вопросом о жизни и смерти. Будда ответил: «Это неизреченно». Когда же его упрекнули, будто он уходит от ответа из невежества, Будда взял лампаду, зажёг её, а затем задул пламя и спросил в ответ: «Куда же ушёл огонь?»

Дело не в том, что он безмолвствовал. Дело в том, что любое слово здесь оказалось бы ложью.

Если выразить эту мудрость иносказательно и туманно: «Внимай Небесному Дао, следуй велениям Неба – и обретёшь власть над миром».

Проще говоря: пока ты покорно следуешь Небесному Дао, самый главный владыка мира будет оберегать тебя.

Вот только как именно ему следовать – никто не разъяснил. Доходи, мол, собственным умом.

С другой стороны, Чи Ю и Хуан-ди хоть и не могли похвастаться столь блистательными деяниями, как Шэньнун-ши, чтобы заслужить особое внимание Небесного Дао, и уж точно уступали ему в искусстве земледелия, вовсе не собирались складывать руки. Зачем биться головой об одну и ту же стену? Чи Ю выбрал плавку металлов и ковку оружия, в чём со временем достиг едва ли не божественного мастерства. Хуан-ди же предпочёл куда более мирный путь. Он не стал совершать столь резких преобразований, как Чи Ю, а пошёл по стопам Янь-ди, рассудив так: «Твоё начало велико и долговечно, но во многом несовершенно и не имеет должного размаха».

Когда у людей появилось зерно, им больше не нужно было бояться голодного утра. Но как же им питаться? Мелкое просо и пшеницу нельзя было нанизать на ветки и запечь на огне. Тогда Хуан-ди слепил из глины первую посуду, придав ей нужную форму. А поскольку появилась еда, то как обойтись без приборов? Из дерева вырезали парные палочки, в горнилах плавили металл, затачивали лезвия сабель – теперь можно было справиться с любой пищей.

Но и этого было недостаточно. Сравнивая себя с Чи Ю, открывшим совершенно новое направление, или с Янь-ди, опередившим его, Хуан-ди понимал: у него есть заслуги, но заявить свои права на Поднебесную он пока не мог. Что же делать? Простое исправление чужих упущений не вознесёт его на вершину. Значит, нужно искать иные пути, стремясь туда, куда ещё не простиралась длань Янь-ди.

Как же обширна Поднебесная! Чтобы просто объехать дозором собственные владения, требовались недели, а то и месяцы. Человеческих сил вечно не хватало. Как быть? Верховая езда на приручённых диких зверях увеличивала скорость, но не давала устойчивости. К тому же свирепых тварей было непросто подчинить своей воле – их боевые потери и без того заставляли горько сожалеть о растраченных силах, куда уж тут использовать их для пустых поездок.

Тогда Хуан-ди собрал лучших мастеров со всех своих земель. Вместе они корпели над чертежами осей и колёс, раз за разом испытывали новые изобретения и наконец создали колёсные суда – повозки, способные мчаться по суше, и лодки, легко скользящие по воде. Это принесло ему великую славу. Прибавьте к этому искреннюю любовь к простому народу и стремление к гармонии. Ранее он уступал Чи Ю в военном искусстве, а Янь-ди – в управлении государством. Казалось бы, его участь была незавидной, но Хуан-ди сумел переломить ход судьбы. Он обрёл небывалую силу, готовую взмыть в небеса. Впрочем, пока это был лишь скрытый порыв – как и нераскрывшийся гений, который до поры до времени ничем не отличается от обычного человека.

Янь-ди тоже не был глупцом. Он прекрасно видел, чем заняты Чи Ю и Хуан-ди, и точно знал об их намерениях, но не спешил раскрывать свои карты. Один был ему родным братом, другой – бывшим соратником. С годами стареющий вождь становился всё мягче, невольно поддаваясь воспоминаниям о прошлом.

Как ни крути, а былые привязанности бессильны перед слепой одержимостью величием и властью.

Слова о том, что нет никого безжалостнее правителей, имеющих одну кровь, родились не на пустом месте.

Вот и в племени Цзюли, подвластном Чи Ю, некоторые роды лишь делали вид, что преданы своему новому вождю. Те, кого заставили подчиниться силой, втайне сохраняли верность прежнему правителю.

Или взять Хуан-ди: пусть он и был законным наследником, наделённым землёй самим Шаодянь, его путь никогда не был таким гладким, как у старшего брата. Каждое его начинание натыкалось на невидимые преграды. Стоило ему задумать благое дело, как советники начинали наперебой отговаривать его. Но стоило ему уступить и отказаться от замысла, как эти же самые идеи удивительным образом воплощались на землях его брата.

Никто не мог понять и того, с какой стати Лиму из уступчивого племени Юсюн вдруг осмелился пойти наперекор могущественному воинству Чи Ю.

Однако Небеса не жалуют тех, кто строит козни за чужими спинами. Каждая низость, мелкая или крупная, ложится на весы судьбы. Рано или поздно за всё придётся расплатиться.

— Так скажите, старейшина Ши, — в голосе Лу Ли послышалась тревога, — отправил ли в итоге вождь Цзян весть нашему племени?

В глазах Лу Ли читалось беспокойство. Больше всего на свете он боялся вождей, которые в решающие моменты не решались на смелые шаги, безропотно снося тяготы день за днём, чтобы на склоне лет вкусить горький плод, взращённый десятилетиями упорного труда, и излить душу первому встречному.