86 — Восемьдесят шесть — (Новелла) Том 13 Глава 3 Как можешь ответить ты?

[П/П: Название главы в оригинале — строчка из стихотворения поэта Гисюмонъин-но Танго.]

Утверждалось, что взрыв Актеон в Санкт-Йеддере стал самым смертоносным на сегодняшний день.

Это был первый инцидент с явным злым умыслом. Девушка подорвала себя прямо на большом рождественском рынке, не пытаясь избежать толпы и не предупреждая никого. К тому же при ней находилось множество гвоздей. Эти металлические осколки усилили разрушительную силу взрыва, а она специально вломилась в гущу людей, выбрав для акта место празднества, где людям разрешалось радоваться несмотря на тяготы эпохи.

Самое ужасное заключалось в том, что правда об Актеон стала известна публике как раз перед самой катастрофой.

Республика. Опять эта Республика. Втайне создала бомбы-смертников. Оружие, использующее «восемьдесят шесть».

ᅠ

После взрыва эфир заполонили новости об Актеон, где люди требовали выследить виновных, захватить и уничтожить их как можно скорее. Смертники, замаскированные под обычных людей, опасны именно своей незаметностью, поэтому любого подозрительного следовало арестовывать сразу. Вместе с их создателями — гнусными, развращенными республиканцами.

Миэль слушал подобную передачу по радио, хмурясь от необъяснимого ужаса. Новости не были столь жестокими, когда он только прибыл в эту страну, и радио не пропитывалось такой открытой ненавистью и подозрительностью.

И к Актеон, и к гражданам Республики, таким как сам Миэль. Они не то чтобы… ненавидели или презирали республиканцев, скорее…

— Они боятся нас?..

ᅠ

В любой другой день офицеры штаба и капитаны батальона включали телевизор в столовой на новости, чтобы следить за событиями, но теперь Шиден и ее команда не выдерживали свежих выпусков. Те крутились вокруг Актеон и споров по этому поводу.

— Паршивая ситуация, — пробормотала Шиден себе под нос.

— Я такое уже видел раньше, — отозвался Райден. — Кто виноват, кто предатель… и как наказать этих мнимых предателей.

Да, нечто подобное творилось в их детстве в Республике, когда новостях объявили о начале войны с Легионом.

Конечно, тогда Шиден видела все проще. Империя — зло, и то же твердила ее еще живая младшая сестра. Но Райден дольше оставался в относительной безопасности в Республике, так что, возможно, он заметил, какие новости шли потом. Как народ и СМИ подливали масла в огонь.

— Они будто ищут… — шепнула Митихи. — Нет, они будто жаждут врага… Не Легион, а кого-то попроще.

Врага, которого легче свалить в одну кучу и растоптать — слабого и малочисленного.

ᅠ

— Этого-то и опасался господин Виллем… — шепнул Йонас, пока Фипи подкрадывался к окну и пытался раздвинуть полузакрытые шторы.

Его черные глаза тревожно уставились в сторону базы за окном квартиры, хотя разглядеть ее он не мог.

— Чего «этого»? — недоверчиво спросила Лена.

Йонас растерянно взглянул на нее, но тут же кивнул.

— А, верно, вы же не слышите… У базы собрались гражданские. Похоже, требуют чего-то от армейского командования, а может, просто разжигают прохожих: «Расскажите правду. Задержите всех, кто связан с Актеон, жителей Республики, эвакуированных. Раскройте, где раненые и возвращающиеся солдаты. Мы знаем, они заражены, так что уничтожьте их всех».

Аннет в шоке воззрилась на Йонаса. Слово «уничтожьте» применительно к людям уже перегиб, но еще хуже…

— Погодите… Вы четко слышите голоса у базы снаружи? С закрытым окном?

— Дом Деген — род, наделенный силами, подобными Ониксам.

Исключительное боевое чутье — особая способность Ониксов, и у некоторых кланов сверхчувствительные органы. Семья главы штаба Виллема обладает этим даром. Вернее, их древний воинский клан определяет семью с такой силой. Или, быть может, слуги со временем обрели ее благодаря своему положению.

— Клетки «Прелесть» всего лишь имитируют вирус, они не заражают. Но гражданские, видимо, уверены, что Актеон — это вирусная бомба, и теперь требуют очистить инфицированных. Иначе, грозятся, сделают это сами.

Иными словами, выследить, изолировать и ликвидировать.

Однако ясно, что заражения нет, так что выискивать и изолировать некого. Армия и полиция придерживаются правила сообщать лишь проверенные факты, из-за чего их считают равнодушными к «вирусу-бомбе» или, хуже, утаивающими правду, что только сильнее бесит толпу. И вот результат.

— Уже зафиксированы случаи, когда жертвы взрывов и их родные преследовали возвращающихся солдат и беженцев… Они зовут это «охотой на Актеон». Все из-за теории, что вирус от Легиона… и что все на фронте и окрестностях заражены.

Жители уже затаили обиду на эвакуированных, виня их в потере мира и достатка, и теперь хватались за малейший повод, чтобы наброситься и отодвинуть их подальше. Ярлык «Актеон» навесили не только на подопытных с имплантированными клетками «Прелесть», но и на беженцев, нарушивших их спокойствие. Затем дошла очередь и до военных, которые все так же подводили и терпели неудачи.

Поскольку инфекция пришла с полей сражений, обитатели далекой столицы наверняка чисты. А если чисты, то изоляция им ни к чему. Логика элементарная и прозрачная.

Йонас прищурился. Его чуткий слух, видимо, уловил нечто недоступное для Лены. Гнусное отвращение и злоба, талдычащиеся до рвоты.

— Они уверены, что Республика после всех предательств — воплощение зла, и это зло нужно вытравить… что им позволено отвергать жителей Республики, ведь повод весомый. Вот чего он опасался.

ᅠ

А солдаты на фронте, якобы зараженные, вовсе не рвались в цель для преследований.

— Полный бардак с этими людьми-бомбами… Не может быть, чтоб вирус превращал нас в бомбы.

Они не Актеон. Никакого вируса в них нет.

— Почему бы не новая разновидность самоходных мин?.. Мастерски маскируются, видно, если неотличимы от людей…

Разумеется, если бомба в теле, ее извлекут операцией. Если болезнь — вылечат. Если раньше были людьми, расскажут, что стряслось, и все с радостью помогут, правда же?

Но они молчат об этом, так что же еще думать? Только свежая модель самоходной мины. Разве не ясно, что такое оружие неуправляемо и неподконтрольно? Ясно же?

— А про жучков они тоже умолчали, да? Республика, «восемьдесят шесть», шишки из офицеров.

И пока знатные роды с генералами уютно устроились в своих защищенных кабинетах столицы…

— Вдруг еще что-то от нас утаивают. То, что, по их разумению, нам знать не положено.

ᅠ

— Я бы по-настоящему хотела, чтоб эти бомбы из нас вытащили, — тихо сказала Читори, насадив червяка на крючок и закинув удочку в реку.

Она наблюдала, как круги разошлись по воде.

Они пробирались через земли Веса, огибая лагеря западного фронта, и медленно двигались к линии обороны Зентис-Хистрикс. Но сейчас оказались в лесном ущелье, где голоса не разлетятся далеко, так что Кики с подругами предавались рыбалке и болтали в голос. Юто предупреждал, что шум отпугнет рыбу, но девчонки ловили на ура. А вот он — inexplicably нет.

Похоже, он капитулировал: просто сидел у воды без удочки, глядя на мерцающую реку, в которой отражалось зимнее солнце, проникающее сквозь кроны деревьев. Услышав реплику Читори, Юто повернулся к ней.

Она кичливо хвасталась сегодняшними успехами. Сама собрала удочку, осмелела и взяла червяка из-под камня, насадила его без чьей-либо помощи. И раз все вышло, то и поговорить захотела об этом.

Юто не расспрашивал о деталях экспериментов в лаборатории. Видимо, чувствовал, что они не горят желанием ворошить. Его деликатность как раз и подтолкнула ее открыться.

Открыться о их… о ее уязвимости и лживости.

— Я уже говорила в начале, Актеон взрываются по истечении срока, но механизм этот недоделан.

Мины с ударным взрывателем оснащены таймером безопасности, и у Актеон почти такой же. После боя оставлять мины в земле надолго рискованно, а разминировать все — морока и время. Иногда оружию нужен самоуничтожитель, чтоб не навредить своим.

Но для клеток «Прелесть» ученые не осилили надежный таймер — ни на зверях, ни на людях.

Юто вновь уставился на искрящийся поток.

— Потому вы и рванули из дому до декабря…

— Верно. Срок кончается на Рождество этого года, но точный день в декабре неизвестен. Честно, опасность возникла раньше, так что бежать стоило пораньше.

Роль таймера играли клетки-активаторы, которые будят клетки «Прелесть» по прошествии времени. Однако они активировались преждевременно, и Актеон стали детонировать раньше срока.

Взрыв, намеченный через десять дней, способен сработать на пару дней раньше или позже. При интервалах в месяцы или годы погрешность только нарастает. Запрещено применять оружие, которое способно взорваться непредсказуемо во время доставки или в режиме ожидания, однако и бросать на поле боя людей, превращенных в живые бомбы, без средства их уничтожения тоже нельзя. Особенно если их силой сделали такими бомбами.

Может, для механизма уничтожения сгодился бы стандартный механический элемент, но клетки «Прелесть» придумали, чтобы посеять хаос в стане противника, внедряя их в военнопленных. Механический элемент чужд организму человека, его просто выявить, и тогда элемент скрытности теряет всякий смысл.

— И клетки «Прелесть» не такие простые, как показывала Республика много лет назад, угрожая Империи бомбами из животных. Активатор вживляют хирургически, нас усыпляют во время операции, поэтому мы не знаем, куда именно вводят клеточные ткани. К тому же клетки «Прелесть» делают из собственных клеток Актеон, так что они не инородны и никаким сканированием их не найдешь.

Читори и Юто не улавливали пения птиц — видимо, потому что подобрались к полю боя, а холод был такой, что насекомых тоже не слышно. К ним долетал только шелест ручья, sporadic шорох листьев вдалеке и бодрые голоса Кики, Ашихи, Имено и Шиохи.

— Даже если бы нашли способ выявить клетки «Прелесть», риск взрыва при осмотре или операции никуда не девается. Врачи и медсестры, что помогают нам, рискуют жизнью, так что я не верю, чтобы Союз взялся нас спасать. А если бы и взялся, то тем более нельзя допустить гибель медиков… И еще…

Читори ненадолго замолчала.

Она собралась поведать о своей трусости и нечестности. Однако ей потребовалось преодолеть себя, чтобы обнажить перед таким мощным человеком свою мерзкую сущность.

— Еще я… опасалась, что Союз обратит нас в подопытных кроликов. Запрет, препарирует и убьет.

Из-за этого она сбежала, не сказав никому ни слова. Она понимала, что погибнет в любом случае, но больше всего страшилось повторения обращения, как в лаборатории восемьдесят шестого сектора.

— Ты… боялась смерти, — шепотом произнес Юто, чтоб другие не услышали.

Читори ощутила толчок удочки. Клюнуло. Она подсекает, вытаскивает бьющуюся рыбу, набирается духу, бьет о камень неподалеку и добивает. Это станет их обедом.

ᅠ

Правительство Союза не блокировало свободную прессу. Трансляции с призывами изловить Актеон шли по радио без помех, разносясь по всей стране. Они проникали даже на передовую, где смешались изначальные солдаты с бойцами из приграничья.

Изолируйте эвакуированных с границ, зараженных новым вирусом «самоходная мина». Не позволяйте бесполезным крепостным, что только жрут наши запасы, угрожать нашему народу.

Столичные солдаты в бешенстве. Они сражаются здесь, рискуя жизнью, а эти неблагодарные крепостные терроризируют их семьи в тылу.

Приграничные солдаты в бешенстве… Они здесь, сражаются и рискуют жизнью, пока оккупанты в столице гонят их семьи.

И при всех этих противоречиях им… нам все равно приходится охранять крепостных, охранять оккупантов.

ᅠ

С той трагедии на рынке Шин все чаще ловил тревожные вести — и с фронта, и из тыла. Из-за этого его ярость на невозможность потребовать освобождения Лены только росла.

Армия Союза трещит по швам от внутренних конфликтов. Раскол и вражда бьют не только по республиканцам, но по всем подряд, откуда ни возьмись. Если эта вражда выльется в хаос — скажем, Лена окажется под прицелом, — то армия выйдет из повиновения, потеряет дисциплину и развалится.

Вернуть Лену на передовую нельзя, чтобы сохранить структуру войск.

Шин жаждал завершить войну с ней вместе. Но поскольку операция «Оверлорд» состоится наверняка, армию Союза развалить нельзя. А для ее же блага лучше сидеть в тылу, чем лезть на фронт, где свои же солдаты могут пристрелить ее за республиканское происхождение. Теперь это вполне реально.

Шин все осознавал, но гнев сдержать не мог. Ведь это против ее желания, ее свободу отняли, а он вынужден бездействовать. Лена не из тех, кто мечтает о такой односторонней опеке. И он не желал терять ее по такой причине.

Без долга командира... если бы его отъезд не ударил по управлению и боевому духу всей ударной группы... он бы рванул к ней и забрал ее при первой возможности. Самое раздражающее было именно это удушающее бремя ответственности. Ему приходилось изображать зрелого, понимающего взрослого, но помочь ей он был не в состоянии, и за это злился на себя — злился, поскольку просто торчал на месте, борясь с вихрем противоречивых чувств.

— Проклятье!...

ᅠ

К этому времени репортажи об Актеоне почти не отличались от тех новостей в Республике, когда «восемьдесят шесть» объявили виновными, выгнали и загнали в интернированные лагеря.

Дастина это пугало.

Если в каждом эфире и у всех жителей они враги, то Союз может не спасать Читори и прочих, а правда выследить и уничтожить. Союз поступит точно как Республика — объявит их преступниками и скотом, а потом истребит.

Размышляя об этом, он разглядывал карту сражений и маршрут, который указал Юто. От Нива Нова до Нойдафни, дальше Ниантемис, затем — земли республики Нойнаркис.

— Ха…

Обветренные, покусанные губы искривились в горькой, самоироничной усмешке. Примерный путь Юто... Дастин просто не мог осмыслить.

С земель Веса в зону Нива Нова. Потом на юг, к Нойдафни, далее западнее к Ниантемис, и в итоге на запад — к цели, Нойнаркис.

Дастину и Амари придется проскочить мимо двух воюющих армий, чтобы добраться. Шансы успеть малы, несмотря на подсказки Амари. Однако он все равно не находил проходимого пути. Даже с учетом всех известных объездов и предполагаемых патрулей Легиона, мимо которых придется пройти.

Дастин не сумеет встретиться с Юто и остальными на основе имеющихся знаний. Ему недостает мастерства в навигации, чтобы угадать маршрут.

— Ха-ха, ну да… Что ж еще остается? Она просила о помощи, а я даже дорогу не в силах наметить…

«Как долго это будет продолжаться?!»

Просто выкрикнуть эти слова — недостаточно. Всегда было мало, но что он предпринял кроме этого? Ничего. Только обвинял окружающих. Говорил, но не совершал дел.

До нее ему не дойти, навыков не хватит, чтобы выжить в пути. А если даже и дойдет, как он ее спасет? У Дастина нет умений в медицине, чтобы удалить клетки «Прелесть».

Как долго это продлится?! Сколько я еще буду таким? Таким беспомощным? Таким слепым к своей слабости? Сколько еще буду воображать, что что-то делаю, когда на самом деле ничего не добился?

Он стиснул кулаки, и шелест карты ударил по ушам как издевка.

ᅠ

Анжу наконец решилась. В темном опустевшем зале совещаний она глядела на его ссутулившуюся спину.

— Дастин-кун…

Если он уйдет один, не вернется живым. Тогда она присоединится. Будет вести и охранять по всему пути к той, кого ждет его подруга детства. Анжу сможет благодаря годам опыта с процессором.

«Хитри ради меня. Не погибни».

Эти слова явились ядом для Дастина. Они сковали его, словно проклятие. И Анжу ведала, что ей снимать это проклятие, данное под маской любви.

— Дастин-кун, послушай меня… Я пойду с тобой. Я проведу тебя.

Их объявят дезертирами, но ей без разницы. К тому же этот уход не сильно ударит по товарищам. Жаль Шина, раздираемого между любовью к Лене и командирским долгом, но Анжу — лишь капитан взвода. Ее отсутствие не подорвет дух ударной группы и боеспособность, как уход Шина.

Она все осознавала. Это обман, предательство. Не безобидная уловка Дастина из скромного, чистого желания. А чистой воды подлость. Непоправимая измена. Но она спасет сердце Дастина.

— Мы еще успеем, я в этом уверена. Если отправимся туда прямо сейчас, вместе… Давай спасем ее.

Дастин долго не оборачивался. Но потом его ледяные серебристые глаза впились в нее.

ᅠ

«…вместе. Давай спасем ее»

Ты говорила мне… не погибнуть. Вернуться живым, пусть даже для этого мне придется хитрить… Ты наложила это проклятие, веля бросить Читори. И все же…

— И это говоришь ты? Это тебя не касается, Анжу.

Да, с помощью Анжу он, вероятно, доберется к Читори вовремя. «Восемьдесят шесть», с персональным именем и ветеран, сможет обойти Легион и дойти туда, куда направляется Читори.

Она способна на это, в отличие от Дастина.

Она сильная, в отличие от Дастина.

И поэтому это ее не касалось. Его слабость, ярость от бессилия — Анжу тут ни при чем. «Я проведу», — произнесла она, выставляя напоказ его немощь и праздность. А он не желал это слышать.

— Хватит с меня этого ведьминского проклятья… Оставь меня в покое.

И лишь теперь он понял. Осознал лишь при резком вздохе. Парень уразумел, куда завели эмоции и гнев, возобладавшие над ним.

Дастин торопливо развернулся, но узрел лишь удаляющуюся спину Анжу. В его глазах запечатлелся лишь образ развевающихся длинных волос с синевато-серебристым отливом. Потому он и не ведал, какое выражение лица было у девушки в тот миг.

Он так и застыл столбом, пока на смену Анжу не явилась Фредерика — то ли «заметила» эту сцену, то ли смекнула, что нечто случилось. С яростью она набросилась на него, обзывая дураком.

ᅠ

— Ты что творишь?! Там же минное поле! — злобно прикрикнул Генри. Он заметил солдата из другой роты, гнавшего молодых новобранцев прямиком на минное поле.

В той части линии фронта пока не разгорелся бой. И все равно парни из роты отзывались ухмылками, явно планируя пустить новичков в дело — для учебной стрельбы или разминирования поля.

— Да ладно тебе, мы просто возвращаем его к своей мамке.

— Нам вообще-то надо удостовериться, что это не новый вид самоходных мин, ну ты понял. Вернутся, значит мины. Нет — так наши поздравления, значит они одни из нас.

— Остынь, мы тут пошутили малость. Ты глянь на них, все такие разноцветные.

Разноцветные. Люди с отличным от них цветом кожи, волос или глаз. Они и не считали новобранцев самоходными минами. Прямо сейчас с улыбками на мордах они сознались, что гоняют их из-за иной расы. Они веселятся такими забавами, добавляя это к скудному списку развлечений на полях битвы.

— Думаете, вы имеете право так шалить? И какого черта вы называете это шалостью? Я доложу наверх. Я не из вашей роты, и меня ничто не обязывает молчать. Повторите свои объяснения своему командиру батальона или военной полиции.

Ему придется донести до начальства, ведь, к его изумлению, даже командир роты и его зам тоже в этом замешаны. Солдаты уставились на Генри с враждебностью, их бесило, что он вечно портит им удовольствие.

— А-а-а, закройся уже!..

— Не лезь не в свое дело, Беловласка! С чего ты взял, что вправе нам нотации читать, когда сам из Республики?!

Но их оскорбления лишь придали ему смелости.

— Да, я из Республики. И вот почему я говорю, что вы будете жалеть о том, что сделали!

Командир роты выглядел ошарашенным, когда Генри наорал на него. Когда тот в страхе отшатнулся, Генри ткнул пальцем прямо в его лицо. Он припомнил слова кого-то, что указывание на человека не дает ему слиться с безликой толпой, где никто не несет ответственности, и заставляет отвечать за свои решения и дела.

— Ты… Да, ты, старший лейтенант Карели. Симони Карели. Если не ошибаюсь, ты женат?

— Что ты…

— Сможешь повторить своей жене то, что ты сказал мне? Сможешь похвастаться ей, что гонял людей других рас до тех пор, пока их не убил Легион? А когда у вас будут дети? Сможешь сказать своему ребенку, что бросил малолеток на верную смерть просто потому, что они принадлежали к другой расе? Нет, не сможешь. Ты не станешь этого говорить, старший лейтенант. И никто из вас не станет, что ты, что ты или ты!

Он тыкал пальцем во всех присутствующих. Их лица приобрели странно одинаковое выражение, словно мысли индивида размылись в коллективе.

Солдат, которого он выдернул из толпы, виновато отвел глаза и покраснел — то ли от злости. Это была слепая ярость того, кого вытащили из-за безопасных чужих спин и вернули индивидуальность, чтобы можно было обвинить и опозорить за грехи.

— М… Мне и не нужно никому ничего гово…

— Ты тупой? — перебил его Генри насмешливым тоном. — Думаешь, они не узнают? Про Республику узнали, хотя вся страна всеми силами старалась подчистить все хвосты. Но остальной мир все выяснил. И о том, чем вы тут занимались, тоже неизбежно станет известно. Вот тогда и посмотрим, как вас будут называть демонами. Как вы останетесь бесчеловечными монстрами до конца своих жизней!

Сам того не замечая, он разразился смехом. Его губы гадко изогнулись, зубы обнажились, в глазах зажегся безумный блеск.

— А даже если нет… даже если никто никогда не узнает, вы-то знать будете. И сбежать от этого ни один не сможет. Однажды правда повиснет у вас прямо перед глазами. Вы сами ее и повесите. Со мной…

Да, я… я один из республиканцев, изгнавших и убивавших «восемьдесят шесть». Я был частью всего этого даже когда та же участь постигла семью моей мачехи, семью Клода. Я отвернулся, заботясь лишь о своей жизни. И поэтому…

— Со мной было также! Я бросил свою семью. Десять лет я праздно шатался, будто все было замечательно. Но нет, ничего замечательного в этом не было — оказалось, что мой младший брат все еще жив. И когда я узнал об этом, то все полетело к чертям. Я осознал, каким уродом стал. Уродом, который выкинул брата собакам и жил десять лет так, будто не сделал ничего плохого!

Вот почему Генри не мог простить солдатам их поступок. Не мог простить свои собственные грехи. Он вновь и вновь клял себя за то, что отвернулся от изгнания и уничтожения.

— Нельзя от этого скрыться. Спустя десять лет или позже, когда подрастут ваши дети, или просто при виде какого-то ребенка на прогулке по городу, вина обрушится на вас словно молот. Сбежать не выйдет. Ведь вы сами себя в любом случае догоните. Поэтому прекратите немедленно, пока не дошло до такого. Пока не стали копией меня!

— Л-ладно, понял! Черт с тобой! — произнес старший лейтенант Карели, глядя на Генри полными испуга глазами. От злости он топнул ногой, точно капризный ребенок. — Эти крики полностью испортили настроение. Я брошу это сейчас и не возьмусь за старое. Доволен?

Его попытка успокоить Генри больше походила на приказ замолчать. Потом старший лейтенант взглянул на новобранцев.

— Простите… Мы перегнули палку с этой шалостью.

Это совсем не походило на простую шалость.

Он ушел, а за ним последовали молодые солдаты. У них не было выбора — это их подразделение. Один новобранец перед уходом обернулся к Генри. Темнокожий парень с бледно-золотистыми волосами и яркими глазами.

— Беловласка…

Юноша замер на месте. Парень сказал правду, и Генри защитил его не ради славы героя или благодарности, но все равно…

Старший лейтенант Нино, подоспевший на шум ссоры и увидевший все собственными глазами, ободряюще положил руку на плечо. Это он рассказал о звонке Клода, после которого братья снова заговорили.

— Старший лейтенант… Я понимаю.

— Ага…

ᅠ

— Капитан Ноузен… — окликнул солдат из другой страны, Оливье.

Тут Шин и осознал, что его гнев, видимо, оказался слишком явным.

— Капитан Оливье… Я…

Оливье служил в другой армии и не подчинялся приказам Шина. Пусть оба капитаны, Оливье был офицером дольше, не говоря о том, что старше и зрелее. Отцом Шину не стать, конечно, но старшим братом или дядей, к кому можно излить душу, — вполне.

— Что мне делать? Я сижу сложа руки, жду, пока проблема сама решится и она вернется, но ничего не меняется. Хуже того, с каждым днем положение ухудшается. Мне кажется, следовало игнорировать приказы, просто пойти и забрать ее. Разве я обязан их выполнять только потому, что командир? Потому что солдат? Я хочу ее спасти, но если поступлю так…

Я — командующий операциями, старший офицер, солдат, лидер процессоров в ударной группе… Но Лены здесь нет, и я хочу вернуть ее…

— Что значит стать взрослым и перестать быть ребенком?.. Когда все идет не так, как хочешь, но ничего с этим не поделаешь?

Услышав такой детский вопрос от Шина, Оливье коротко отрезал:

— Да.

В его синих глазах читалась твердость и холод.

— Быть взрослым — значит больше не быть ребенком под опекой старших. Значит вставать на защиту не только своего блага. Значит брать на себя больше ответственности. Значит жить не только для себя, и когда приходится жертвовать за свой выбор, то отдаешь не только себя.

— …

Точь-в-точь как одноглазый генерал-майор, отдавший все за Союз, за операцию, чтобы дети-солдаты не превратились в убийц. Он пожертвовал жизнью, зная, что бросает жену и ребенка. Пожертвовал, поручая их судьбу армии Союза — Шину и ударной группе.

Я хочу сказать ему, что я — солдат. Именно он велел мне жить правильной жизнью.

— И да, ты не знаешь, что делать сейчас, потому что ощущаешь тяжесть ответственности. Взвешиваешь последствия решения. Беспокоишься о полковнике Миризе, о товарищах, понимаешь свои обязанности… и осознаешь, что нельзя подвергать ее опасности. Ты уже выбрал: ждать и охранять место ее возвращения.

— Но…

Он больше не выдерживал. Не переставал думать, что существует способ устроить все хорошо для Лены и ударной группы, но такого пути не находилось, и с этим он не мог смириться.

— Капитан, ты видел прошлую операцию. Идеального решения, спасающего всех, не всегда существует. Иногда приходится выбирать просто наименее плохой вариант.

А порой нужно принять невосполнимые потери. Шин вспомнил полк Аве Мария — они снова и снова теряли друзей и дома, пока не сломались. Он подумал о их командире, о тех парнях, имен которых не знал.

Члены того полка больше не могли терпеть, и их поступки привели к катастрофе. Они не выбрали меньшее из зол, а рванули по самому страшному пути.

Я слишком плохо думал о них…

Шин понял это только сейчас, когда сам загнан в угол. Он не хотел больше никого терять. Не хотел, чтобы отняли что-то снова. Борьба с желанием защитить всех причиняла ему боль.

Боль оттого, что он сильно дорожил близкими людьми.

Шин опустил голову, и Оливье ответил ему натянутой улыбкой.

— Слова словами, но тебе всё равно требуется выплеснуть гнев, верно? Честно говоря, в следующий раз выпусти пар заранее, до того как взорвёшься… Я даю временное разрешение на спарринг по рукопашному бою на площадке. Можем направиться туда прямо сейчас, если пожелаешь.

С трудом выдавив улыбку, Шин в шутку произнёс:

— Понятно. Тогда воспользуюсь шансом и почерпну что-то новое, капитан.

Оливье улыбнулся ещё шире.

— Но есть одно маленькое «но»… Напоминаю, в рукопашном бою я не так силён, как в управлении бронетанками. Поэтому со мной пойдёт старший лейтенант Шуга…

— Райдена будет маловато. Придётся взять ещё одного человека, а то и двух.

Шин подшучивал над Райденом за его спиной, но тот неожиданно подошёл и заявил:

— Знал, что ты это скажешь, Шин… поэтому пригласил твоего любимого священника к нам.

Шин глянул ему за спину и вздрогнул, узрев священника, который походил не на человека, а на гризли, забывшего про спячку. Тот разминал свои огромные мускулистые руки.

Шину внезапно стало не по себе.

ᅠ

Рито вместе с остальными заметили отвратительное настроение Шина из-за ареста Лены после инцидента с Актеоном. И, возможно, чтобы разрядиться, он затеял дружескую потасовку против Райдена, Оливье и, по неизвестной причине, военного священника — даже «восемьдесят шесть» оказались поражены и ошеломлены.

То, что священник — настоящий монстр, никого не удивило, но Райден выложился на полную, а Шин на тренировках обычно не бывал таким беспощадным. Оливье выбыл первым, поскольку рукопашный бой — не его конёк, однако зрители из парней и девушек подбадривали его: «Давай, капитан!» — «Вот это да, ввязаться в кулачный бой с кэпом в таком настроении».

— Чёрт, кэпу сегодня совсем паршиво… Вице-кэп Шуга держится достойно — ему помогает преподобный, но всё равно, — пробурчал Рито, застигнутый врасплох.

— М-м-м, как забавно у вас. Если честь позволит, я помогу тебе, малыш Оборотень!

На площадку вышла Шиден, процитировав фразу из недавнего фильма на кинофестивале, и влилась в драку. Райден вместе с ней прыгнул на Шина, опередив священника. К тому моменту на лице парня уже горела явная ярость.

— А нам тоже можно?

— Марсель, вперёд!

— И я?!

К бою присоединились Тору, Клод и Марсель. Марселя вывели из строя мгновенно, и поединок превратился в четыре против одного. Однако Бог Смерти восточного фронта отстоял свою честь и одолел всех, не исчерпав резервов. Хотя дышал при этом с трудом.

Священник, после атаки Шиден перешедший в оборону, спросил:

— Немного успокоился?

— Ага. В голове прояснилось, уже неплохо, — отозвался Шин, утирая пот рукавом.

Тору свалился и потребовал от Шина напитки, Шиден поддержала, вскинув кулак вверх.

— Вы хотите, чтоб я вам чай заварил? Я? Не ошиблись ли адресом?

Шин, похоже, и впрямь немного расслабился, раз шутил в своём обычном стиле. Райден подошёл сзади и положил руку ему на голову.

— И не вздумай смешать сахар с солью.

— Я планировал с кукурузным крахмалом.

— Я имел в виду, не балуй с едой, идиот. Не время сейчас, ребята из снабжения тебе голову оторвут.

Рито, скромно стоявший в сторонке как зритель, прошептал:

— Идея-то не такая уж плохая. Получится этот… кисель.

— Только пусть не капитан Ноузен этим займётся… — сказала подошедшая Митихи с загадочной полуулыбкой.

— Когда Юто вернётся, дадим ему отведать и проверим вкус киселя.

Юто передал армии Союза данные по Актеону и ушёл с теми девушками. Теперь он — разыскиваемый беглец для военных и полиции.

Он сам понимал, к чему приведёт его уход, поэтому никому не сказал и взял вину на себя. И всё же…

Митихи мягко улыбнулась.

— Да… Когда вернётся.

ᅠ

Как и предупреждал Юто, это заняло время, но они просочились через оборону западного фронта на земли Нива Нова, обходя патрули Легиона. Прошли недалеко, но казалось, дорога бесконечна.

Теперь они оказались на западной окраине Нойдафни, под контролем Легиона, — конкретно в глубине безымянного леса на севере. У большого озера, тоже безымянного, кроме старого местного прозвища от прежних жителей. На берегу, в тени высоких деревьев и их ветвей, плыли белые птицы с длинными шеями.

Даже Шиохи, с её вялым взглядом, уставилась на них широко раскрытыми от изумления глазами. Она прошептала:

— Лебеди?..

— Не все… В основном гуси.

Или утки. Юто не всегда различал их. Похожих птиц он видел в восемьдесят шестом секторе — домашних, но не кур. Вполне годные в пищу.

Крупный скот и прочая домашняя живность, выпущенные во время эвакуации, скорее всего, разбежались из-за ожесточённых боёв и забрели в районы под контролем Легиона. Волков и медведей здесь не приходилось опасаться — машины принимали их за цели для атаки, что позволило мелкой скотине благополучно существовать в этих местах, даже после того как линия фронта сместилась дальше.

Хотя Легион не трогает и лис с хищными птицами, а сбежавший домашний скот слишком приучен к человеческому присмотру. Юто подумал, что местным горным кошкам и лисам добычу в ближайшее время раздобыть будет несложно.

Жестокую мысль он придержал при себе, поэтому Читори и остальные девушки ничего не заподозрили. Они приблизились к стайке ласковых гусей и закудахтали с сияющими улыбками.

— Не сбегают!

— Они такие миленькие… и пушистые!..

Ох…

Глядя на эту картину, Юто решил, что от плана поймать птицу на ужин лучше отказаться.

ᅠ

Он не только не способен спасти Читори, но и обидел Анжу. Такое нельзя было говорить своей любимой. Полностью осознав ошибку, Дастин оказался в тупике. Может, стоит просто шагнуть на поле боя и искать Читори, зная о своём бессилии. Может, в его положении и впрямь нужно предать Анжу и уйти, не помышляя о возвращении или выживании.

Дастин жаждал чьего-то согласия. Чтобы кто-то подтвердил его правоту. Но поддержки не нашлось, и он вновь направился к Амари за утешением. Увидев его, она широко распахнула глаза.

— Прости… Вероятно, зря я тебе рассказала.

— Она ещё что-то говорила? О Читори речь.

Они перебивая друг друга заговорили, но Дастин не унимался. Извинения Амари его не волновали. Важны были слова Читори. Он желал, чтобы она корила его за слабость. Чтобы произнесла что-то, отчего он ринется на поле боя без оглядки, шагая до полного изнеможения.

— Она спрашивала, почему я её не спас? Обзывала отбросом? Говорила… что мне следует умереть?

Амари склонила голову. Отчаяние на лице Дастина было таким глубоким, что её не шокировал этот бессвязный поток. Но…

— Она не просила её спасать…

ᅠ

— Смотри, Юто!

К нему на полной скорости подлетела Читори, сжимая в руках то ли гуся, то ли утку. Видимо, птица сама прыгнула к ней от нехватки ласки. Читори ликовала, точно малышка.

— Смотри, какой ласковый! И избалованный. Любит, когда его гладят. Юто, потрогай его!

Её бледно-фиалковые глаза сияли от веселья, и впервые он увидел у неё такую беззаботную улыбку. Юто непроизвольно протянул руку, но потянулся не к гусю с его чёрными глазками, а к льняным длинным волосам Читори. К её бледной щеке, испачканной после долгого пути.

Читори опешила, но не отпрянула.

Но в тот же миг птица на озере — явно лебедь — испустила ужасающий вопль, совсем не подходящий такому грациозному созданию, и вырвалась из воды. От крика лебедя гуси в панике взлетели. Тот, что был у Читори, тоже замахал крыльями.

— А!

— О-о!

Оба, конечно, отпрыгнули в стороны. Юто отдёрнул руку, не успев коснуться Читори. Гуси вокруг взмыли в небо, перья разлетелись по воздуху. Они напоминали снег, только слишком рыхлый и грязный. Читори и Юто уставились друг на друга, их головы и волосы покрылись перьями.

А потом они расхохотались. Пытались отшутиться, сделать вид, что не заметили того внезапного импульса, который захватил обоих миг назад.

ᅠ

На лице Амари мелькнуло недоумение — она явно не понимала, зачем Дастин так всё усложняет.

— Она просто сказала, что хочет с тобой увидеться. Хочет в последний раз повидать друга… Она переживала за тебя из-за большого наступления. Но узнав, что ты в порядке, пожелала встретиться с лучшим другом, пока есть шанс… А, да, — вспомнила Амари. Дастин затаил дыхание, и она продолжила: — Она хотела как следует извиниться. За то, что нарушила обещание и не пришла в школу на следующий день. За то, что пропала.

Таких слов Дастин и представить не мог. И… да, поразмыслив, он понял, что её желание было простым и очевидным. От этого он и оцепенел.

— Всего-то?..

Он почти ничего не помнил. Не мог вообразить, чтобы она желала чего-то столь банального и ясного — просто увидеть друга снова.

Как бы я спас Читори? С каких пор вообразил, будто она ждёт от меня спасения? Вёл себя как избранный герой или кающийся грешник, взваливший на себя чужие беды. Читори, как и других друзей из городка, я видел трагедией своей собственной жизни. Размахивал ими напоказ, демонстрируя, что стою на верной стороне — что пережил горе.

«Как долго это продлится?!»

Проблема состояла в том, что Дастин полностью утратил из памяти эти простые, но такие бесценные воспоминания о ней и обо всех остальных. Он позабыл, что она в первую очередь обычный человек, некогда живший рядом с ним. И опустил ее до уровня оправдания своих поступков, эгоистично эксплуатируя для личного искупления.

— Я…

ᅠ

Новости по телевидению, радиопередачи, настроения в столице за пределами жилых покоев усадьбы Эрнеста и по всему Союзу пропитались яростью и муками. Ненависть к безжалостному Легиону вроде бы отступила на задний план, но на передний вышел не гнев по поводу злодеяний Республики. Жители Союза кипели от злобы на своих же сограждан.

Ненавидели всех подряд: Республику за рождение Актеона, власть за утаивание этого, «восемьдесят шесть» и возвращающихся бойцов за заражение. И просто за невозможность выявить тикающую бомбу. Эвакуированных считали назойливыми нищебродами, не ведающими места: они понимали, что их отход с ферм и фабрик ухудшает жизнь всем, но продолжали ныть и вопить о несправедливости и несогласии.

Масса смертей от бомбардировок Морфо, армия не одолела Легион до катастрофы, правительство, знать, рулившая армией, Варги — полные бездари, хоть их и кормили для битв. А эти якобы элитные герои, ударная группа, тоже никудышные. Бесполезные «восемьдесят шесть».

Эрнест выдохнул, и в его выдохе полыхнуло пламенем.

Раз они орут на святых на кресте за то, что погибли, но не спасли… Раз проклинают всех на поле боя за никчемность, сами затаившись в тылу…

Раз им лишь важно обвинить окружающих в бесполезности… то разве не они сами — самые никчемные?

ᅠ

— Нашла! Глянь, Юто!

Юто не удержался и изумленно воззрился на Ашиху, которая примчалась, сжимая в руках курицу со свернутой шеей.

— Ты ее поймала?

— Лиса!

Хищник схватил добычу, и тут из ниоткуда возникло огромное существо, показав свое превосходство, — лиса бросила курицу и дала деру.

Что ж, бывает…

В природе звери дерутся за пищу, так устроено. И кто ведает, вернется ли лиса к оставленной добыче.

— Впечатляюще…

— Правда же?!

Ашиха гордо вскинула курицу, отобранную у лисы.

— Ух ты, круто!

— Настоящая курица. Где ты ее раздобыла?

— Ого, супер! Теперь замутим настоящий праздник!

Читори, Шиохи и Кики как раз вернулись. Шиохи тащила хворост, а Читори с Кики несли полные руки яблок.

— Можно кинуть пару яблок… — восторженно закивала Читори. — А из остатков слепим кекс. У нас есть сахар и хлеб, пора их пустить в дело.

— Порежем яблоки, поджарим, выложим на хлеб, присыплем сахаром. За кекс сойдет. Как думаешь, Юто?

Юто прикинул, что яблок собрали чересчур много даже для их идей… а потом, услышав вопрос Шиохи, моргнул. Кекс?

— Не говори, что забыл, — хихикнула Читори.

— Невероятно, как ты смог проглядеть это, Юто? — подхватила Шиохи.

— Извините… А в чем дело?

Увидев, что он не догоняет, девчонки обменялись лукавыми ухмылками и хором произнесли:

— Сегодня Рождество!

ᅠ

Последние десять лет вояки Союза на передовой старались готовить рождественские яства. Восстановленный стейк* с классическим яблочным соусом, кексы с сушеными фруктами.

ᅠ

[П/П:Под «восстановленным стейком» подразумевается стейк, собранный из мелких кусочков говядины.]

ᅠ

Но нынешняя реальность не приукрасишь ничем.

Один бронированный пехотинец, Вев Като, глазел на замысловатый десерт из сахара и яиц. В родном доме такого не видал. Они жрали эту роскошь даже в такой беде. Вев упрекнул:

— Городские, знать, «восемьдесят шесть» — все важничают, а нам ни хрена. Это их вина. Из-за них люди мрут пачками.

Несколько товарищей рядом раздраженно закивали. Последние атаки Легиона принесли уйму потерь, ведь бесполезные танковые дивизии отстают, а трусливая артиллерия не дает полной поддержки. И все равно выживали — друзья, родня.

— Кто-то должен ответить за бардак. Точно их рук дело.

ᅠ

— Честно говоря, война должна была кончиться к Рождеству в этом году.

Измаилу только-только дошло, что такие речи он слышит все чаще — в них сквозила обида, а не надежда.

— Надо было шмальнуть ядеркой. Давно бы Легион разнесли. Все должно было уже закончиться.

— Технический институт втихаря ковырял бомбу как супероружие. Металлолом бы спалили. Но нет, левиафан вылез.

— А Страны флота еще с морским зверем снюхались.

Эти сплетни родились из случая с полком Аве Мария, их извратили с злым умыслом, сделав поводом для подозрений. На поле боя, где витало недоверие и сомнения, слухи по северному фронту разлетались как пожар в лесу.

Жители Стран флота — чуждины. Они затаили ненависть к Империи за вторжение. По сути, это не люди, а монстры, наследники левиафанов.

Такие оскорбления бросались за спиной, но достаточно громко, чтоб их услышали, однако в них сквозил скорее страх, нежели презрение, и именно это люди Стран флота сочли самым пугающим. Граждане Союза вели себя словно раненый, перепуганный зверь, слепо ужасающийся неизвестному.

И невозможно угадать, куда заведет страх и инстинкт выживания у загнанного в угол раненого и напуганного животного.

ᅠ

— Вот повезло же раненому солдату. Им-то, в отличие от нас, сражаться не придется! — выдал резервист.

Эти слова теперь были адресованы не Сео, а капралу с протезом на ноге, который занимался бумагами.

Капрал только молча бросил укоризненный взгляд, а резервист вернулся к своим приятелям, самодовольно ухмыляясь. Его встретили веселыми смешками, все расхваливали за смелость.

Сео уже привык к подобным картинам. На базе подобная болтовня звучала все чаще.

«Они иные. Не такие, как мы. Где-то подкупили и теперь упиваются несправедливой выгодой. Мы рискуем жизнями, а виноваты в этом вы, мошенники. Всё ясно, вы предатели. Вам и умирать на передовой».

Сео прикусил губу. Он считал, что Республика, создавшая восемьдесят шестой сектор, уникальна в своей жестокости. Но как только дела пошли хуже, таким же стал и Союз — страна, которую он почитал нормальной.

Значит, дело не только в Республике. Такова суть людей. Когда механизм общества дает сбой, легко скатиться к презрению и отторжению своих же. Отказ терпеть боль от потерь толкает сваливать все беды на других, словно это справедливое возмездие.

— И это…

ᅠ

Лена с замиранием сердца читала предложение на Совете вернуть беженцев, идущих в столицу, на передовую силами резервистов, плюс одобряющие отзывы. В нём говорилось, что такие шаги нужны, чтоб избежать трагедии с мобилизацией гражданских. Ведь беженцы бесполезны — бросили работу на заводах и теперь просто тунеядцы, жрущие скудные запасы пищи.

Союз стал демократической республикой недавно, многие еще не умеют читать или писать, особенно с окраин: школ там мало. Газета, которую держала Лена, выходила в столице для образованных, и те полагали, что вправе открыто спорить о подобном, когда большинство беженцев и не поймут.

Лена вспомнила слова одного человека: «Пятицветный флаг — просто лоскут ткани, если никто не следует ценностям, в нём заложенным». Свобода, равенство, гуманизм, справедливость и благородство оказались пустыми тенями. Перед глазами встало лицо того человека, выплюнувшего эти слова.

Может, демократия для людей пока недостижима.

Это касалось не одной Республики. Возьми этот Союз или любую другую страну.

Но мысли её прервал низкий незнакомый голос.

— Предложение на Совете еще не приняли, но за кулисами уже проголосовали. Отправят жителей с малопродуктивных земель и нищебродов из столичных трущоб, у кого нет средств к существованию. Всё равно затронет самых «бесполезных» беженцев, так что ни Совет, ни народ не пикнут… Что вы ощущаете, услышав это, Серебряная королева Республики?

Лена обернулась и увидела в дверях молодого офицера с черными волосами и черными глазами, ему было около двадцати. Пронизывающий, жесткий взгляд, фигура бойца. На форме красовалась эмблема подразделения — костлявая рука, сжимающая длинный меч.

Йонас, стоявший за спиной Лены, громко сглотнул.

— Господин Ноузен…

Мужчина, впрочем, оборвал его, даже не взглянув:

— Кто тебе разрешал лаять?! Марш на место, шавка.

Йонас замолк. Он отошел к стене, на лице его мелькнуло не унижение, а скорее тревога за своего господина.

Лена отвернулась от волнующегося Йонаса, повернулась к юноше и тихо, осторожно ответила. Никто из Ноузенов не удостоил взглядом Аннет, хотя она была в той же комнате с Леной. Говоря, она заглянула в эти мрачные черные глаза, столь отличные от глаз двух известных ей Ноузенов.

— Я не вполне понимаю ваш вопрос.

— Просто любопытно ваше мнение республиканки о воплях граждан Союза, что в итоге развалят страну.

— Это такая язвительность?

Улыбка юноши напоминала оскал. И ей полегчало еще больше — даже этот жест ничем не походил на Шина.

— Вероятно, и впрямь могло показаться именно так. Если это так, прошу извинения. Нет, я просто хотел услышать ваше мнение на будущее. Чтобы разобраться, как поступать, когда граждане, пусть молча, но все равно признают, что наши драгоценные убеждения в итоге ничего не стоят. Когда те, у кого все есть, используют свободу и равенство, чтобы переступать через тех, кто лишен всего.

Права человека представляли привилегию, доступную лишь имущим. Эту мысль передавали неимущим. Эти «умные» откровенно приклеивали новый ярлык — бесполезные — к тем, кому не повезло с талантами, образованием или мотивацией. Только их «мудрость» упорно отказывалась замечать, что даже бесполезные, необразованные, ленивые и слабые ощущали недовольство.

— Здесь стало ясно, что Союз далеко не страна здравомыслия. Идиоты, мнящие себя умными, убеждают других идиотов, будто Союз отвернулся от надменной знати и обратился к талантливым, умным гражданам. Что вы об этом думаете, гражданка Республики — той страны, что продержалась под своим пятицветным флагом три века?

Ятрай искренне считал демократию крайне проблематичной системой. Каждый — сам себе правитель. Каждый отвечает за свою жизнь. Естественно, не все выдержат подобное бремя. Под знаменами свободы и равенства неизбежно возникнут те, кто проживет жизнь в беспомощности и сокрушении от своих неудач.

Однако для таких людей Союз, стремящийся сохранить свободу и равенство, обязан был создать механизм. Механизм для слабых и немощных, дающий бесполезным иллюзию исполненного долга. Будь то вера, патриотизм или зрелища в цирке. Даже милитаристские обычаи Древней империи — вроде публичных казней, гонок на колесницах и гладиаторских боев — дарили ощущение справедливости, единства и воодушевления.

То, что не только насытит пустые желудки, но и позволит почувствовать себя значимым.

А если не учитывать это, общество неизбежно рухнет. Общество, где место только для желающих учиться и преуспевать, в итоге разрушат те, кто не хотел ни того, ни другого.

Всё завершится тем, что народ вздернет могущественного правителя на площади. Нуждающиеся умертвят богатых, владеющих всем. Неимущие возненавидят имущих. Нож не учитывает достаток жертвы, вонзаясь в тело. И этот нож может взять в руки любой — сколь бы высокомерным или слабым он ни был.

А если не осознавать этого… Если граждане не возьмут на себя ответственность и хотя бы не постараются сохранить видимость прав человека, даже не понимая, что своими действиями подрывают собственную безопасность…

— По-моему, создание второго имперского правительства принесет больше проблем, чем пользы, но… Скажите, Серебряная королева Республики, хватит ли народу Гиаде…

Хватит ли людям вообще…

— …мудрости, чтобы выдержать бремя свободы?

Заслуживают ли они свободу и равенство?

Лена задумалась, а потом произнесла:

— Я думаю, что вы, назвав людей глупыми, доказали, что сами такой же глупый.

Челюсть Ятрая чуть напряглась.

— Чего?..

— И со мной тоже. Да, люди глупы. Я тоже глупа. Может, мы никогда не станем мудрыми. Свобода и равенство могут быть всего лишь иллюзиями, и воплотить их нам, возможно, не удастся. Но все равно.

Отвечая, Лена ощущала, что понимает. Она способна подобрать верные слова для этого вопроса. Все эти речи о правах человека, свободе и равенстве — да, они иллюзорны, абстрактны, и потому народ не справляется с их защитой. Эти пустые слова обретают значение лишь когда каждый в обществе придает им вес и следует им.

Например, прилагает усилия в жизни, поскольку равенство ради свободы подразумевает равные обязанности. И при этом тянется к другим, живя с ощущением гуманизма, благородства и справедливости.

Я знаю… что в душе сама этим грешила. Знаю, где — в Республике. В душе я свысока смотрела на тех, кто укрывался в сладком сне в стране, закрывшей глаза и уши. Я много раз считала их отвратительными. И потому я такая же глупая.

— Нам нужна не мудрость вовсе, господин Ноузен.

Она назвала его титулом, не употребляемым в Республике, но сохранившимся у бывшей знати в Союзе. Лена сделала это нарочно. Ведь говорила с анахроничным имперским аристократом, уверенным в своем превосходстве и руководствующимся устаревшей дворянской логикой в современном мире.

Людям следует попробовать жить ради себя. Попробовать спасти тех, кого можно. И… попробовать не возненавидеть тех, кто не смог помочь. Не утащить на дно тех, кто способен вести за собой. Не изгонять и не уничтожать тех, кто с трудом существует.

— Нам требуется не мудрость, а доброта. Решимость и отвага цепляться за жалкие остатки человечности, которых достаточно, чтобы не желать исчезновения других, даже если они нам не по душе или мы их презираем. В Союзе сейчас нет ни того, ни другого… В вас тоже отсутствует доброта… и, вероятно, не появится.

Произнося эти слова, Лена поймала взгляд Ятрая. Ее серебристые глаза полыхали, уставившись в глаза имперского аристократа, черного как ночь.

ᅠ

На западной окраине зоны боевых действий Нойдафни Легиона машин было немного, однако это не означало их полного отсутствия. Юто, Читори и остальные проскользнули сквозь промежутки в маршрутах их транспортировки и пунктах сбора, пересекая восточную границу Ниантемис.

Раньше это земля принадлежала Республике, примерно столетие назад ее захватила Империя. Заглубившись в лес, Юто и Читори устроились у костра, и тут Шиохи рассмеялась. Переплетающиеся кроны сверху рассеивали дым, пламя в выкопанной яме освещало лишь близкий круг. В густой тьме лесной чащи…

— Мы справились, Юто… Спасибо тебе.

С первыми лучами солнца следующего утра она растворилась в тенях деревьев.

ᅠ

Поместье опустевшей знатной семьи, усыновившей ребенка-жучка, полностью сгорело. Ведь знать — враги для жителей Союза, и они могли снюхаться с Легионом.

ᅠ

Немногим солдатам Союза, плененным Легионом во время охоты за головами, удалось вырваться и добраться до оборонительной линии, но ни один лагерь их не впустил, и машины все равно уничтожили каждого. А вдруг они не сбежали, а Легион подослал их как предателей?

ᅠ

С позиции, которую постепенно уступали под напором Легиона, пришел сигнал тревоги, но ближайшие части Союза просто ее покинули. Там было подкрепление, в основном из добровольцев и республиканских солдат.

Ведь республиканцы и их союзники в бою могли быть превращены в бомбы.

ᅠ

В одном отряде на втором северном фронте уничтожили всех солдат из бывших крепостных. Их жизни забрали товарищи из Союза — за то, что они охраняли эвакуированных детей, спасенных в операции по восстановлению реки Рогиния.

Ведь все беженцы и их защитники могли быть «заражены» Легионом.

ᅠ

И…

ᅠ

Никаких театральных сцен.

Небо не затмила буря снарядов. Горизонт не разрывали молнии. Ничто не намекало на надвигающуюся катастрофу.

Обычный бой: на оборонительную линию наступала все та же армия из металла под привычным артиллерийским огнем, как вчера и позавчера. А бесчисленные тени вдали напоминали, что завтра и послезавтра будет то же самое.

Несчастье обрушилось не на передовые позиции первой линии, где бушевали самые яростные схватки. А на отряд, двигавшийся к фронту как подкрепление. Этот отряд первым сломался под гнетом отчаяния. Передовики рубились с авангардом Легиона под свистом пуль, но в этом подразделении дух подтачивали фанатизм и возбуждение. Они оставались спокойны, и это спокойствие хрупало их волю.

— И к этому мы идем?

Солдаты будто шагали на верную смерть. И верно, многие полегли под волной стали. Они не желали туда. Не желали умирать. Нет. Нет. Нет.

Они же…

— Они просто псы знати.

Подданные. Варги. Чужаки. Крепостные. Разные языки. Разные расы. Глупцы, слабые, бесполезные. Сильны и могут драться, но зря — жиреют на чужих заслугах.

И за них сражаться?

Отдавать жизни за слабаков и дураков, ничего не сделавших?

Становиться пушечным мясом для лентяев и сильных, которые никогда не помогут?

— Я не стану умирать за них.

Значит…

Поэтому…

— Мы не обязаны за них воевать.

ᅠ

На самом деле это не отражало их подлинных чувств.

Они просто утратили контроль. Выбрали не воинов, яростно бьющихся с врагом, не беззащитных гражданских с тылов или родины — а себя. Только.

Они оправдывались перед собой, чтобы не смотреть правде в глаза. Ложь, чтобы не встречаться с собственной трусостью лицом к лицу. Убеждали самих себя.

Повод дали беспорядки в Союзе после провала второго большого наступления и ошибок Республики. Но корень — в пике трещин, ненависти и обид, копившихся со дня основания Союза.

Настоящий толчок — когда каждый отвернулся от идеалов «страны справедливости», за которые Союз цеплялся десять лет войны.

Солдаты замерли и переглянулись, все разделяя недовольство и стремление спастись самим.

«Почему мы должны гибнуть за них? Нам нельзя жертвовать нашими драгоценными товарищами ради них. Да, и это правильно, совершенно точно. Значит, мы будем правы, если бросим их. Мы не должны спасать этих людей». Эти повторяющиеся слова и чувства передавались от взвода к роте, словно эхо плача в замкнутом помещении. Когда грань между личностью и коллективом стерлась, они заговорили не «я», а «мы». Страхи индивидов смешивались с раздражением остальных, пока различия между ними не растворились полностью.

«Они не такие как мы. Они не на нашей стороне.

Они не такие как мы — а потому что́ бы с ними не случилось, это не наша проблема».

Предел был пересечен.

Как только они превратились в группу под названием «мы» — единый организм, пылающий общим гневом, — их решение мгновенно охватило всех, и никто не стал спорить. В конце концов, какая воля одного человека устоит против коллективной воли массы? Всего лишь слабый шум помех. Особенно когда дело касалось справедливости и чести.

Часть подкреплений, спешивших на передовую, развернулась вспять. Они оставили «их» ради «нас». Несколько взводов и рот покинули поле боя в панике.

Одна белая бабочка, почти невидимая, словно призрак, порхала в снежной мгле.

†

Командирский Легион наблюдал через глаза Ворона, парящего на высоте двадцать тысяч метров, как оборонительная линия Союза начала распадаться. Это затронуло не один участок, а все фронты сразу. Десять фронтовых линий Союза в разное время стали рушиться — от передовых позиций до тыловых, включая даже прибывающие подкрепления.

Их не смяли внезапным артиллерийским ударом, не окружили Львы. Им не отдавали приказ передислоцироваться. Солдаты за линией обороны могли отступить по своей воле, и именно поэтому они первыми поддались панике.

<<Вторая фаза по оказанию давления завершена.>>

Конечно, фронт Союза простирался на огромные расстояния — только западный участок занимал четыреста километров, — так что полное поражение еще не наступило. Те несколько взводов и рот пехоты, покинувших позиции, были лишь каплями в океане всей линии.

Если бы Легион успел их добить в этот миг…

<<Переходим к третьей фазе — созданию бреши. Отправить тяжелобронированные машины.>>

†

У людей существует инстинкт самосохранения. Когда на них надвигается металлическая мощь Легиона, кое-кто бросается бежать. За одной ротой следует другая. Увидев, как пехота покидает окопы, соседи тоже срываются с мест. Бойцы, ждущие огневой поддержки из дота сзади, удирают, обнаружив его пустым. Первую линию обороны оставляют посреди сражения, вместе с противотанковыми орудиями и артиллерией, дающими прикрытие.

Некоторые участки на каждом фронте, уже ослабленные затяжным наступлением Легиона, начали потихоньку расползаться с тыла.

Именно в эти ослабленные зоны Легион бросил свой авангард — тяжелобронированные машины, ударившие в идеальный момент.

†

На этом участке обороны потери от атак Легиона были огромны, подкрепление требовалось немедленно. Однако оно не прибыло, а позиции с противотанковыми пушками на второй линии были заброшены — окопы первой линии оказались лицом к лицу с ордой Динозавров.

Отразить такое невозможно.

Несколько позиций прорвало: они не выдержали натиска Динозавров и рухнули под давлением. Как вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине и рушащая ее, тяжелобронированные машины Легиона прокатывались по окопам, прорывали первую линию и захватывали плацдарм, поглощая фланговые формирования и траншеи.

Подкреплений не появилось. Вторую линию, откуда поддерживали огнем бойцов против захватчиков, оставили. Артиллерия молчала, боясь задеть своих: прямой обзор на первую линию отсутствовал, а корректировщики исчезли. Бронетанковые отряды, предназначенные для мобильной обороны и отбрасывания Легиона, тоже не подошли.

— Плохо дело, капитан… Куда ни плюнь, везде путь преграждают союзные войска!

— Твою мать…

Командир бронетанковой дивизии скрипнул зубами, выслушав доклад разведки. Его дивизия отвечала за мобильную оборону и располагалась на второй линии, за пехотой первой.

Беженцы с первой линии проходили мимо бронетанковой дивизии, блокируя маршруты. Их хаотичный отход парализовал движение танков, и поскольку они рассыпались по всей зоне, пробки возникли повсюду. Для мобильной обороны ключева подвижность. А стычки с перепуганными солдатами превращали танкистов в неподвижные башни, бесполезные против врага.

Дивизия, славившаяся скоростью и мощью, оказалась выведена из строя своими же беглецами.

Нет подкреплений, огневой поддержки нет, бронетанковые дивизии оказались не в силах перехватить врага. Легиону ничто не мешало, и это дало возможность еще большему количеству машин прорваться вперед. Ближайшие подразделения, опасаясь, что Легион отрежет пути отступления фланговым ударом, кинулись бежать, побуждая другие части тоже уходить, чтобы не остаться в изоляции.

В обычных условиях армии эту брешь в обороне еще сумели бы закрыть. Но ее бросили без присмотра, и прореха лишь продолжала расти.

ᅠ

— Мама. Мамуля. Подожди. Подожди.

На поле боя раздался детский плач — на поле боя, откуда все гражданские давно эвакуировали.

Один артиллерист невольно замер и оглянулся, и тут же к нему прильнул силуэт ребенка. Через миг грянул взрыв. Самоходная мина в облике ребенка. На фронтах Союза они появлялись реже, чем модель раненого солдата, но эти бомбы на ножках от Легиона кишели здесь еще десять лет назад.

Хоть это оружие и не было новинкой, воздух пропитался не только кровью и запахом жженого мяса, но и первобытным ужасом.

— Р… ребенок только что взорвался!

— Зараженные! Они прорвались к фронту!

— Новая модель самоходной мины. Похожи на людей как две капли воды! Они и правда их на нас спустили!

Искусственный вирус, превращающий в бомбы, свежие самоходные мины, неотличимые от людей. Теории заговора, родившиеся после инцидента с Актеон, случайно совпали со взрывом мины-ребенка — резервисты их не знали, и это лишь усилило панику и сомнения.

Сами мины, равно как и командирская машина, что направила их для прорыва и сеяния смятения среди отступающих, скорее всего, не предвидела такой сильной реакции.

Враг, похожий на человека и неотличимый от него, и впрямь скрывался среди них. Они выглядели по-человечески, вели себя по-человечески, но хладнокровно выискивали шанс убить.

А значит…

В хаосе паники солдаты стали подозрительно озираться. Их глаза застилало недоверие. Они выискивали чужаков за пределами своей группы, тех, кто не из «наших». Тех, кто не с ними, не товарищ, возможно — враг.

Ведь перед ними могли прятаться самоходные мины — бомбы в человеческом облике.

Это уже не гипотетический противник. Они реальны, эти истинные враги жаждали их погубить.

ᅠ

Хоть первая линия пала и зародились ложные подозрения, немало подразделений держали позиции, а подкрепления мчались на выручку. Но им мешали беглецы и разбитые солдаты вместе с танковыми частями. Обе стороны блокировали пути и сектора огня, замирая на месте.

Беглецов здесь быть не должно, но они не сходили с дороги. Получилась патовая ситуация. Группы яростно требовали друг от друга расступиться. Все кипели — от ужаса и смятения или от спешки и решимости, — и скоро перешли к мату и крикам. Их яростные вопли, полные тревоги и упорства, обернулись ссорами.

А затем раздался шепот:

— Они все равно не наши. Мы все знаем: они — враги.

— Они кинули наших. Мы все знаем: они — дезертиры, подлые предатели.

— Хотят встать на пути… Значит, проще всех их перестрелять.

Солдаты в одинаковой форме цвета черного металла навели оружие друг на друга и нажали на гашетки.

ᅠ

Беглецы открыли огонь по союзникам.

Союзники расстреляли разбитых солдат.

Об этом донесли встревоженные очевидцы, и весть разлетелась в вихре паники и хаоса отступления. Недопонимание, презрение и скрытая злоба сплелись в нечто чудовищное.

Пока враг давил спереди, с тыла солдаты принялись резать своих — не веря даже товарищам. Все стали врагами, разум не выдерживал вечного страха смерти.

Солдаты видели, как трусливые чужаки расстреливают их земляков, сбежавших с боя.

Солдаты видели казненных без приговора родичей. Нет сомнений — это дело рук тех, с кем не ужиться, жителей соседних земель.

Они убивают наших. Они — знать, зверолюди, крепостные, оккупанты, чужаки, дезертиры, заносчивые старшины с дурью от чинов, никчемные резервисты. Они истребляют нас, наших дорогих товарищей.

Они — враги. Как сражаться с врагами бок о бок? Они предадут, бросят гнить, просто… прикончат, как эти железяки. Мы не пойдем с ними в бой. Нас тошнит от соседства с ними.

Теперь верить можно только себе!

Гигантская организация, известная как армия Союза, объединяла выходцев из бесчисленных социальных слоев и обладала самыми разными характеристиками. Это порождало обманчивое впечатление, будто все сражаются плечом к плечу. Но в этот миг мираж развеялся. И все разлетелись на бесчисленные мелкие группировки.

†

Для офицера Республики по имени Вацлав Миризе соседняя Империя Гиаде представляла собой скрытую опасность, и как полковник он был осведомлён о её структуре и уязвимых местах.

<<Третья фаза, обращение западного фронта против Союза, завершена. Провести полномасштабную атаку.>>

Хладнокровно следя за распадом армии Союза по данным разведки Ворона, Безликий выдал команду.

В Империи специально делили народ на множество фракций и разжигали между ними вражду, чтобы предотвратить объединение и бунт. Различные группы подчинялись разным аристократическим родам, которые сплачивались благодаря общим выгодам и родственным связям.

Знать, служившая мостиком между людьми, была сметена революцией, но глубокие трещины в обществе так и остались, а демократия утвердилась лишь на бумаге. Теперь же она полностью обвалилась.

Десять лет Союз отважно сражался за счёт огромных территорий и огромного населения, но их «победа» в первом масштабном наступлении в итоге обернулась крахом. Под предлогом войны они игнорировали нарастающее внутреннее напряжение, копившееся месяцами и годами. Уничтожение Морфо выглядело триумфом на поверхности, но на деле не имело никакой ценности.

Острота внутренних проблем не требовала немедленного решения, и именно поэтому жители Союза до последнего оставались слепы к гибели своей страны.

Последним ударом, забившим гвоздь в гроб, стало обнародование новостей о жучках и предательстве Республики. Они сами рассеяли по всей нации семена недоверия, семена разрушения. Внедрили в умы своих граждан поверхностное убеждение, что сограждане теперь — чужаки, что никому из остальных верить нельзя. Так они раскололи общество на множество мелких групп.

<<1-й эшелон, выдвигайтесь. Преследуйте обращенную в бегство армию западного фронта.>>

†

Солдаты отбросили ярлык «армия Союза» вместе со всеми иллюзиями, фантазиями и навязанными связями. Армия как структура рухнула, и, возможно, в тот же миг Союз как государство тоже.

Эта мрачная картина отражалась на голографическом дисплее в командном центре, и начальник штаба Виллем обратился к старшим офицерам и штабным командирам западного фронта. К этому времени вооружённые силы Союза прекратили существовать как coherentная армия. Легион больше ничто не удерживало.

И всё же…

— Есть предложение, генерал-лейтенант. Прошу развернуть резервы центрального региона и подразделения гражданских Варгов на рубеже прикрытия Харутари. С их помощью…

В составе армии западного фронта насчитывались сотни тысяч солдат, включая тыловую логистику протяженностью свыше ста километров.

Если они покинут линию Зентис-Хистрикс на восточной границе зоны боевых действий, все фермы и фабрики по маршруту будут стёрты с лица земли, а земли станут полем сражения. Отход нанесёт удар по производству, включая продовольствие. Это будет медленная, но неминуемая гибель.

Но это всё равно предпочтительнее полного истребления здесь и сейчас.

— Всем силам западного фронта отступить к линии Харутари.

ᅠ

Аналогичные решения принимались на других фронтах Союза. Все фронты отходили к своим рубежам прикрытия. Текущую оборону, и без того построенную на самом краю боевых территорий, пришлось бросить по приказу на производственные районы.

Все понимали, что это по сути самоуничтожение. Но альтернатив не существовало.

ᅠ

— Господин Ятрай…

— Мы должны выдвигаться, ведь выбора нет, верно? Паршиво.

Ятрай шагал по коридору широкими шагами, за ним следовал напряжённый лейтенант. Его дивизия Безумные кости должна была участвовать в операции «Оверлорд». То есть они обязаны оставаться в полной боевой готовности, и их нельзя задействовать в обороне на любом фронте.

Но теперь, когда все фронты пали, дни Союза были сочтены. Дивизия Безумные кости и элитные отряды других аристократических домов обязаны были предотвратить полный разгром, даже ценой операции — их последней надежды.

— Столичная дивизия Блуждающий огонек тоже в деле? Ага… И я так понимаю, Брантолотам также придется послать свой «Пламенный леопард».

Каждая фракция держала свои подразделения на окраинах столицы якобы для поддержания порядка, но на деле чтобы держать соперников в узде. Однако ситуация ухудшилась до предела, и теперь им действительно предстояло восстанавливать порядок. Раньше эти силы усмиряли враждующие кланы и охраняли столицу Империи, которая расширялась и управляла завоёванными землями, и никто не думал, что их бросят на передовую, но теперь выбора не осталось — придётся выступить из столицы.

— Впрочем, разберёмся. У нас хватит сил, чтобы сохранить спокойствие, плюс есть повод сплотиться.

Если эрцгерцогиня Брантолот окончательно потеряла рассудок и затеет политические стычки даже в такой момент, то кто-то из её фракции вмешается и восстановит порядок. После этого они вряд ли смогут предаваться глупым и бессмысленным забавам.

Ятрай сдержался, чтобы не цокнуть языком, но всё равно отреагировал резко. Дом Ноузенов скрывался в тени марионеточного императора Империи, но только для того, чтобы потом уйти от собачьей кончины, укрывшись за спиной президента-демократа.

Дому Ноузенов не удалось насадить демократию и править людьми из-за войны с Легионом. Или, быть может, потому что старший сын главы сбежал в другую страну, предвидя все эти волнения.

— Я зол на вас, маркиз Ноузен, господин Рейша. На этот раз дом Ноузенов по-настоящему потерял своё положение.

ᅠ

Раз элитные подразделения, отозванные с боёв для охраны столицы, уже выдвинулись, то и ударной группе нет смысла оставаться на месте. Им приказали направиться на ближайший фронт — западный.

— Обеспечить безопасный путь отступления?.. — уточнил Шин.

— Защищать пути Сильвас с четвёртого по седьмой. Сейчас наша задача — вывести отступающие подразделения из зоны боевых действий Блан Роуз.

Грета, сидевшая за столом, посмотрела на Шина и продолжила холодным голосом:

— О возвращении полковника Миризе пока не говорится. И это не даёт вам права действовать по своему усмотрению.

— Да… Я понимаю.

Шин говорил покойному генерал-майору Альтнеру, что он солдат. Сражаться до конца — вот гордость «восьмидесяти шести».

Но внутри него бушевали эмоции, побуждая к предательству, ведь Союз предал первым. Разум же твердил: уступи сейчас — и уступать придётся всегда.

Не прощай предательства. Бейся с полной решимостью.

Однако… он понимал, что сейчас нельзя следовать своим порывам. Поэтому стиснул зубы.

— Понимаю. Я «восемьдесят шесть» и солдат.

Впервые звание «восемьдесят шесть» стало для него тяжким бременем.

ᅠ

Линия фронта сместилась к промышленным зонам, и новой базой стала главная позиция ударной группы на западной окраине Сильвас. Это место уже не годилось для пребывания члена иностранной королевской семьи или дочери влиятельного рода.

Офицеры Союза прилетели на главную базу на лёгком самолёте, видимо, под сильным давлением. Им предстояло эвакуировать Вика и Зайшу. Прямо перед ними стояла именно Зайша. Одна.

— Его высочество никуда не уйдёт. Дом единорогов не позволит себе позора бегства и оставления товарищей.

Её тон и лицо были ледяными, ясно показывая, что она не уступит. Она встала спиной к двери покоев принца — пустой комнаты, но молчаливо дав понять, что никого не пустит.

— Госпожа, пожалуйста… — встревоженно сказал один из офицеров.

— Я позволяла тебе говорить, плебей? — холодно оборвала она, в глазах блеснул бледный оттенок молнии — цвет королевского дома. — Я уйду одна, и вы это примете. Этого хватит, чтобы Союз мог заявить о своей бдительности.

ᅠ

Увидев приближающийся самолёт, Вик схватил Фредерику и укрылся в контейнере Файда, откуда внимательно наблюдал за происходящим снаружи.

— Со мной одним должно сработать, но тебе тоже нельзя отступать. Пусть у «восьмидесяти шести» окажется побольше козырей, чтобы от этой базы не отказались просто так.

Ключ к спасению Союза и человечества. Императрица должна быть в надёжных руках «восьмидесяти шести».

— Но Зайшу ты всё равно отправляешь?..

— Она моя страховка, человек, который меня заменит… Пока она жива, даже если обо мне или моём полку ничего не услышат, Объединённое королевство всё поймёт.

Если Союз таким образом сохранит хоть каплю уважения, ему не придётся терпеть эгоистичные требования иностранцев, даже королевских.

Ведь сейчас страна не могла позволить себе такие проблемы.

Фредерика опустила глаза… Вик тоже сбросил карту из рук. Принц-гадюка сражался рядом с Шином и остальными, оставаясь на их стороне. Он делал это, чтобы не бросать их сейчас.

— Прими мою благодарность.

— Пи, — подтвердил Файд.

Вик усмехнулся.

— Тебе не за что меня благодарить. Ты сама лишь винтик в машине… Я действую по своей воле.

ᅠ

Когда на Дастина легла тень высокой девушки, он заговорил первым, не дав ей открыть рот:

— Я сделал выбор. Я не причиню тебе боли.

Хотя Дастин в душе понимал, что эти слова её ранят. Но по-другому нельзя. Он — беспомощный, ленивый трус, возомнивший себя святым. Ничего не сделал тогда, а теперь его подразделению пора выдвигаться. Он не решился ни на что и знал, что этот выбор её заденет.

— На церемонии фестиваля Революции…

Два года назад, на фестивале Революции, когда он ещё не сомневался в себе…

— …Я спросил, сколько это будет длиться. Сколько мы, Республика, будем гоняться за «восемьдесят шесть». В те времена я полагал, что сам никогда не поступал так же. Однако это неправда. Мы все одинаковы. Мы клали на одну чашу весов все, что было нам дорого, а остальное — на другую. Нам недоставало сил выбрать обе стороны, поэтому мы стремились охранить то, что ценили превыше всего.

Республика и Дастин оказались слишком слабыми, и они остановились только на одной чаше.

— Мы отказались от «восемьдесят шесть». От справедливости. От Читори. Мы отвергли любовь и узы. А избавившись от того, что почитали прекрасным…

От того, что было честным и верным. От любви и связей. Избавившись от них, они также лишились чего-то столь же прекрасного, правильного и незаменимого.

— …люди отвергли… справедливость.

Анжу, стоявшая сзади него, промолчала. Он ощутил неудержимую враждебность — такую ауру от Анжу исходить не могло. Поэтому с опаской оглянулся и увидел Шиден.

Он замер в растерянности. Шиден прищурилась, глядя на него как на отброс.

— А теперь слушай сюда повнимательнее…

— П-прости! Я подумал, это Анжу…

Дастин взволновался еще больше, поскольку осознавал, что их нельзя перепутать. Обе девушки высокие, верно, но Шиден явно выше, имеет иную фигуру, да и волосы у нее покороче. Не говоря о цвете кожи, волос и глаз.

— Тебе чертовски повезло, что это не Анжу явилась, идиот. И не Крена или Фредерика, не малыш Бог Смерти или Райден. Я им не проболтаюсь. И твоя болтовня меня нисколько не задела, — огрызнулась Шиден.

Дастин понял, что своими словами и впрямь хотел ранить. Шиден, заметив его оцепенение, повернулась спиной и махнула рукой.

— Сделаю вид, что ничего не слышала… Хорошенько все обдумай к нашему возвращению.

ᅠ

— Анжу…

Время выдвигаться приближалось, но Анжу все еще застыла в раздевалке, лишь вяло приподняв голову на зов. Так она вела себя после ссоры с Дастином. Крена узнала об этом от Фредерики, закусила губу и пришла ее навестить.

Какой же придурок этот Дастин, его точно обольют ледяной водой по возвращении группы с задания. Или пусть все подразделение выльет на него вёдра с краской, как чуть не случилось с Леной в ее первый день. Пока отмывает краску и стирает одежду, наверное, еще и простудится.

Когда они вернутся…

Анжу еле-еле улыбнулась, ее небесно-голубые глаза уставились на Крену. Эти глаза переполняла любовь к Дастину. Эти глаза имели оттенок, который она ненавидела.

— Крена-чан… Прости, что заставляю волноваться. Я всем столько хлопот причиняю, правда?

Крена помотала головой, но улыбка Анжу оставалась тусклой.

— Мне жаль. Я… Я, наверное, стану обузой в этой операции. Наверное, потяну всех ко дну. Посмотри на меня. Я вроде капитан, но не могу сохранять спокойствие… Мне жаль. Правда жаль. Я слабая и ничего не в силах изменить, но корю себя сильной и умелой… и даже прокляла Дастин-куна, поэтому…

Крена перебила ее:

— Я!

Я… Я всегда…

— Я всегда восхищалась тобой, Анжу. Ведь ты умела желать счастья. Ты желала счастья с кем-то другим и смогла признаться в своих чувствах.

Даже на смертоносном, пропитанном кровью поле боя восемьдесят шестого сектора, где каждому предстояло исчезнуть по истечении пятилетней службы, где никто не ведал, переживет ли он следующий день.

Хоть они и бежали из восемьдесят шестого сектора, она лишилась Дайю. Снова и снова они мучительно размышляли, удержат ли свою гордость дальше. Но она все равно подошла и произнесла: «Вернись ко мне. А я вернусь к тебе».

— Я всегда трусила, поэтому не испытывала того же, что ты. И даже если ты слабая… Нет, именно по этой причине…

Ее небесно-голубые глаза не дрогнули ни разу. Крена, скорее всего, не пробилась к ней. Но это не беда. Пусть не осознает сейчас. Может, потом, в миг боли или обретя наконец покой. До нее дойдет. Анжу увидит себя глазами Крены.

— …ты удивительна, Анжу. Я искренне так считаю.

ᅠ

— Гражданских, оставшихся в Фортрапиде, нужно эвакуировать, а если не выйдет, пусть укрываются на базе. Мы займем позиции в полосе к западу от леса Засифанокса, — передал Шин сообщение Грете, пока та была поглощена подготовкой к операции.

— Знаю. Я же офицер, — чуть кивнула младший лейтенант Першман.

Ударная группа как подразделение для атакующих действий отправится на подмогу армии западного фронта с отходом. Тем временем младший лейтенант Першман вместе с бригадой обслуживания и базовым персоналом организует оборонительную линию западнее густого леса вокруг базы.

Военные инженеры уже добрались до Харутари для постройки рубежа прикрытия, но ударной группе нужно закончить операцию оперативно… так что рубеж выйдет наспех, хотя это все равно лучше, чем ничего. В общем, времени у них маловато.

— Попроси подмоги с фортификациями у Вульфсринов… При необходимости оставлю Бэрнольта или кого-то из его отряда, чтоб помогли с этим делом.

— Справимся сами. Покажу, чего стоит старшая дочь, что десять лет укрощала пятерых сорванцов, словно разъяренных волчат, — отшутилась она, не улыбнувшись ни разу. — Молюсь за ваше благополучие, капитан. Возвращайтесь целыми и невредимыми.

Шин в первый раз узрел безупречное воинское приветствие от младшего лейтенанта Першман в ее полной военной форме.

ᅠ

Жителей Республики эвакуировали в Монтизото, поблизости на южном краю западного фронта шли бои Блан Роуз и Нойгардения. Линия фронта здесь еще не прошла, но приближалась: отступление вынудило развернуть линию прикрытия.

В Монтизото объявили полную эвакуацию вглубь страны. Но кроме приказа ничего не предоставили — ни поездов, ни машин. Союз уже не имел таких ресурсов.

— Значит, придется шагать пешком. Эвакуация на своих ногах. Я провожу вас до безопасной зоны, старшие дети поведут младших за руки. Старайтесь утешить малышей, чтоб не ревели.

Военных полицейских поблизости не наблюдалось. Все разбрелись по городу, давая указания остальным. Капитан военной полиции, их командир, собрал детей вместе, и один из старших мальчишек по имени Миэль серьезно кивнул.

ᅠ

Армия фронта насчитывала сотни тысяч солдат, машин и орудий. Отступление обещало быть трудным, особенно при непрерывных сражениях. Не все части уйдут одновременно. Сначала отойдут тыловые вспомогательные подразделения, резервные силы обеспечат им безопасный путь.

Чтобы ничего не стряслось с отходящими от линии Зентис-Хистрикс, резервные отряды пересекли Монтизото по направлению к Нойгардения и не раз проходили мимо групп эвакуируемых республиканцев.

Проходя мимо, каждый думал: «Разве мы не спасали их, чтобы они стали подкреплением? Фронты трещат, столько народу полегло. Они могли бы восполнить потери. А нас бросают в мясорубку как пушечное мясо».

И вот они остановили случайную группу беженцев и заставили — даже детей и младенцев — развернуться и вернуться на поле брани. Десять лет они привыкли решать на месте без всяких оснований, с молчаливого согласия, и теперь нагло превысили полномочия.

Однако вооруженные бойцы гнали безоружных гражданских. Сопротивиться было невозможно… И они не сумели. Но неподалеку оказались добровольцы из Республики. Среди беженцев у некоторых имелось огнестрельное оружие. Теперь это была толпа республиканцев, переживших два массированных наступления и готовых драться за жизнь в третьем.

Они отбилась с дикой яростью и беспощадностью. Резервные солдаты, направившие стволы на республиканцев без желания стрелять, столкнулись с молниеносной контратакой. Разъяренная толпа поглотила и раздавила их, не дав шанса на оборону.

После стычки осталась только ярость на притеснения со стороны армии Союза — и брошенное оружие резервников.

ᅠ

Группа республиканцев взбунтовалась в Монтизото, на южном краю линии прикрытия Харутари западного фронта. Параллельно лидер Отбеливателей Ивонна Примула с сообщниками вырвалась из тюрьмы в Санкт-Йеддере, штурмовала и захватила частную усадьбу влиятельного чиновника Союза. Ни одно из этих безумных происшествий не попало в прессу.

Захватив в заложники президента Союза Эрнеста, они объявили независимость и основали Новую Республику Сан-Магнолию на землях Монтизото и прилегающей зоне боев Нойгардения.