Бессмыслица Том 8 Глава 2 Акт одиннадцатый. Время отдыха
Ранее в Бессмыслица...
Больно — так больно.
Больно — так больно.
1
Непонятно почему, но выглядела она мрачновато.
— Непонятно почему, но выглядишь ты мрачновато, — попробовал сказать я.
Она помрачнела ещё сильнее.
Мне показалось это забавным.
Забавным именно потому, что я толком не понимал причины.
Расспросив её, выяснилось, что назавтра должен состояться эксперимент, который, по сути, подведёт итог всему, что было до этого. Мне подумалось, что подобное случалось уже не раз, но, судя по всему, завтрашний эксперимент по масштабу совершенно не походил на предыдущие.
Кажется, ей совсем этого не хотелось.
— Если не хочешь, так и скажи.
Я попросил другого сделать то, чего сам не мог.
Она сказала, что не хочет.
Как ни парадоксально, это показалось мне забавным.
На самом деле ничего забавного тут не было.
Скорее, впору было назвать это неприятным.
Но всё же это казалось мне забавным.
— Если отказаться от эксперимента, смысла оставаться здесь не будет. А тогда меня попросту устранят. Изначально никакого выбора и не было, — так, мрачным тоном, объяснила она мне. Тон был таким, что от него самого становилось тоскливо. Обычно она была весьма жизнерадостной, но стоило ей оказаться в роли подопытного объекта для экспериментов и исследований, как она словно гасла, будто выключили свет, — этот контраст казался мне, глядя со стороны, странным, неестественным и оттого забавным.
Мне это нравилось.
Но в этот раз она была подавлена куда сильнее.
Дело приняло серьёзный оборот, подумал я.
— Тогда, — сказал я. — Давай сбежим. Вместе.
Я с лёгкостью сказал это.
С намерением подбодрить.
Просто ободряющая фраза, не более.
Я прекрасно знал, что сбежать невозможно.
Тогда я это прекрасно осознавал.
Я уже тогда,
Сломал Кунагису Томо.
Убил Кунагису Томо.
Я знал.
Что сам ни на что не способен.
Что я не могу даже сбежать.
Что куда ни беги — ничего не изменится.
В конечном счёте, любое место ничем не отличается от этого, я это знал.
Именно поэтому я и смог так легко произнести:
— Давай сбежим вдвоём, рука об руку, на край света.
Услышав это,
Она, хоть я толком и не понимал почему, сделала счастливое лицо.
Поэтому.
Поэтому я,
Вплоть до самого конца,
Так и не смог даже извиниться перед ней...
— ...Утречко.
С тех пор прошла неделя.
Восьмое октября, суббота.
В тот день, когда я очнулся на койке в палате больницы, куда меня положили вновь, рядом со мной оказалась Миико-сан.
Асано Миико.
Одетая в синюю больничную пижаму, она сидела на складном стуле.
Выглядела слегка измождённой.
Но держалась всё так же уверенно.
Взгляд, на который можно положиться.
Её суровое выражение лица осталось прежним.
— ...
— Что такое?
— Миико-сан...
— М-м?
— Миико-сан, поцелу...
— ...Улыбочку.
Удар ребром ладони в горло.
Моим дыхательным путям был нанесён критический урон.
— Миико-сан... удары в шею опасны для жизни... и я сейчас так жалко выгляжу, задыхаясь и кашляя...
— Сексуальные домогательства запрещены.
— Понял...
Сурово.
Не самое подходящее отношение к спасителю её жизни...
— ...Рад, что ты цела.
— Угу, — кивнула Миико-сан. — Ну, в сознание я пришла уже давненько. Просто двигаться я смогла только сегодня.
— ...Вот как.
А Рабуми-сан мне ничего не сказала.
Скрыла, значит.
Хотя, наверное, дело было в строгом запрете на посещения.
— А Сузунаши-сан? Что с ней?
— Спит.
— Спит?
— На кровати в моей палате.
— На кровати в твоей, Миико-сан, палате.
— Ужасно мешается.
— ...
Жестокие слова.
Сузунаши-сан, наверное, всё это время, день и ночь, без сна и отдыха, была рядом, пока Миико-сан не пришла в сознание...
— Такая здоровенная дылда.
— Ага.
— Как она вообще смеет быть выше меня ростом.
— Ага...
Что за вздор она несёт.
Только с Сузунаши-сан она почему-то странно капризничает.
Впрочем, что касается этих двоих... Мне не стоит лезть не в своё дело.
Они и так прекрасно понимают друг друга.
Миико-сан не станет благодарить Сузунаши-сан,
Да и Сузунаши-сан и не будет ждать от неё никаких благодарностей.
Для них обеих,
Это абсолютно естественно.
Открываешь глаза,
А рядом — тот, кто должен там быть.
Точно так же, как только что Миико-сан поступила со мной.
Хм-м.
Аж немного завидно стало.
— ...Получается, тебя уже выписывают?
— Не-а. Я пока ещё не восстановилась. Еле-еле могу ходить, — спокойно ответила Миико-сан. — До конца месяца, наверное, придётся проваляться в больнице.
— Вот как...
— Растеряю форму.
— Да уж.
— А ведь я так старательно тренировалась.
— Да уж.
— Обидно.
— Да уж.
Какой-то странноватый диалог.
Хотя, может, дело в том, что он слишком уж обыденный.
А ведь и правда...
Давненько у меня не было такого спокойного разговора.
Приятный, размеренный ритм Миико-сан.
Мне было настолько уютно, что казалось, будто что-то не так.
Ведь такой покой...
Был мне попросту непозволителен.
Ощущение несоответствия.
— ...Миико-сан, а как много ты знаешь?
— М-м?
— О том, что произошло.
— М-м, — она склонила голову. — На данный момент почти ничего. Мне никто ничего не объяснял, так что я толком не в курсе.
— Вот как.
— Но я знаю, что Моэ погиб.
— ...Вот как.
— Жаль.
— ...
— Жаль.
«Уже второй, после Химэ», — без всякого выражения произнесла Миико-сан.
— А... что с Хоу?
— А, ну-у... она тоже лежит в этой же больнице.
— М-м? Правда? Я не слышала... Иноджи, это...
— Нет, раны у неё несерьёзные. Не то, что могло бы угрожать жизни. На лбу у неё большая рана, но её можно скрыть волосами. Она молода, так что, думаю, скоро это станет незаметно. Просто... ну...
— Ты как-то мнешься. Тяжело сказать?
— Ну да... в каком-то смысле.
— Лучше не спрашивать, да?
— ...Не буду вдаваться в подробности. Я и сам ещё не до конца всё осмыслил. Но речь сейчас не обо мне, а о Моэте и Хоуко, так что... Миико-сан, прошу, выслушай внимательно.
— Угу.
— Хоуко-тян... Ну, Моэта ведь умер прямо у неё на глазах. И от сильного потрясения у неё... серьёзно пострадала психика.
— Я слышала, что его сбил поезд, — кивнула Миико-сан. — Тогда от него, наверное, вообще ничего не осталось.
— Да, и всё это прямо у неё на глазах... какой бы стойкой она ни казалась, ей ведь всего тринадцать.
— ...Да. Ты прав. И что дальше?
— Всю эту неделю... она была почти в невменяемом состоянии, — сказал я. — Ей вкололи успокоительное, привязали к кровати в отдельной палате. Она била кулаками по стенам, разбила оконное стекло, пыталась выброситься из окна... Похоже, у неё явная склонность к чрезмерному самоповреждению.
— ...
Даже Миико-сан замолчала. Наверное, представить Хоуко в таком состоянии было просто немыслимо. И для меня тоже, ведь обычно она была такой сильной духом.
По правде говоря, я сам пока ещё не видел Хоуко в таком состоянии, своими глазами всё это не наблюдал. Всё это — лишь пересказ со слов Рабуми-сан. Поэтому я до сих пор воспринимаю услышанное с некоторым сомнением, но... правила посещения у Хоуко ещё строже, чем у Миико-сан. Вот уже неделю, как бы я ни волновался, мне так и не удалось навестить её. Ситуация такова, что к ней попросту не пускают никого, кроме врачей и медсестёр.
Раз уж Рабуми-сан с её дурацким характером говорила обо всём с таким серьёзным лицом, то, как бы я ни сомневался, это, скорее всего, правда.
Оно и неудивительно.
В самом деле.
Ведь для Хоуко... всё было так, будто Моэту убила она сама.
Ведь столкнула его на рельсы,
Без всяких сомнений, Сама Хоуко.
Брат и сестра.
Несмотря на то, что они... брат и сестра.
Они были друг у друга одни на всём белом свете.
— ...Тяжело, — наконец, со вздохом произнесла Миико-сан. — И Моэ, и Хоу, да и ты сам — для детей вы несёте на себе слишком тяжёлую ношу.
— Миико-сан, ты же сама недалеко от нас ушла по возрасту, чтобы называть нас детьми.
— Да, — кивнула она. — Но для тринадцатилетней девчонки — смерть родного человека, его труп, его жизнь... как ни крути, это слишком тяжело.
— Моя младшая сестра... тоже умерла, когда я был ребёнком.
— Вот как.
— Да, тяжело, спору нет. Смерть неизбежна, но нести это бремя в одиночку — слишком жестоко. Когда человек умирает, с этим и правда... ничего не поделаешь.
Правда ведь... ничего.
Абсолютно ничего.
...Хотя, так ли это на самом деле?
Сайто Такаши и Айкава Джун...
Оба должны были умереть, но они живы.
Каджоу Акира продолжает жить в Сайто Такаши.
Ниоуномия Изуму умер однажды, а потом умер ещё раз. И... Омокаге Магокоро.
— ...Значит, Хоу тоже надолго застрянет в больнице.
— Да, выходит, что так.
— А ты?
— Моя рана... в общем, ничего серьёзного, так что сейчас уже всё в порядке. Торчать здесь целую неделю — это даже слишком. Думаю, на следующей неделе сам выпишусь.
— Хм-м.
— Не сомневайся, я говорю правду. Просто... — я невольно опустил взгляд. — Просто я не знаю, что делать дальше.
— ...
— Если честно, я думал, что на этом всё закончится.
Миико-сан ничего не знает.
Ни о человеке в лисьей маске, ни о «Тринадцати Ступенях».
Ни о судьбе, ни о мире, ни об Истории.
Она ни о чём не спрашивала, и я ей ничего не рассказывал.
Но...
Наверняка она уже хоть немного догадывается.
О том, что происходит вокруг меня.
О том, что смерть Химэ-тян, И смерть Моэты...
Отнюдь не случайны.
Догадывается.
Интуиция-то у неё острая, как самурайский меч.
— Не понимаю... Дело не в том, что я не понимаю, что делать. Я вообще не понимаю, что он собирается предпринять и чего хочет добиться. Всё настолько расплывчато, словно мне приходится иметь дело с миражом.
— Разве неопределённость — не твой конёк?
— Такая неопределённость — нет. Если можно так выразиться, та, в которой я силён, — это стагнация. А то, что происходит сейчас, скорее похоже на полную неизвестность.
Откладывать решение, Или не иметь решения вовсе...
В этом и разница.
— Неизвестность, значит.
— Кто он вообще — непонятно. Чего добивается — тоже. Ясно лишь одно: он не собирается заканчивать всё каким-нибудь простым и понятным способом.
Так чего же он добивается?
Если ни конец света, ни конец Истории не являются тем финалом, которого он желает, то что же тогда финал для человека в лисьей маске, для Сайто Такаши, означает?
Не что-то конкретное...
А что-то более абстрактное?
Чего же он...
Добивается?
— Что ж... ситуация и впрямь запутанная.
— Так и есть.
— Что ж... пока что я предпочту оставаться в неведении. В таком состоянии я всё равно в этом месяце ничего не смогу сделать. Не переживай, больше я не буду тебе мешать.
— ...
— Больше я не собираюсь становиться для тебя обузой.
— Миико-сан, что ты такое...
— Всё в порядке. Видимо, всё же не стоило мне тогда прикрывать тебя от него. Я, выходит, и правда... чрезмерно заботлива. Настолько, что забываю о своём месте.
— ...Только не говори, что из-за этого погиб Моэта.
Хватит и одной Хоуко.
Хватит.
— Этого я не скажу, — Миико-сан покачала головой. — Не скажу. Даже под пытками.
— Рад слышать.
— Но если мои раны приносят ещё больше боли Хоу, Моэ и тебе, — то, выходит, правильным было бы вовсе их не получать.
— ...
— Тогда, в тот раз, я наговорила всякого с видом знатока, прости уж за это, Иноджи, — сказала Миико-сан. — Не думаю, что я была неправа, но и твоя позиция — тоже не ошибочна. Она правильна.
— Правильна...
— Твои раны, ради кого бы ты их ни получал, всегда были только твоими. Никто не может взять их на себя. Ни я, ни Хоу этого толком не понимали.
— Получай раны сполна.
— А я уж как-нибудь стерплю. Если будет слишком больно — залижу их.
Я решил перестать получать раны.
Если из-за меня кому-то станет больно, я решил больше не делать ничего, что может меня ранить.
Но... так нельзя.
Нет, всё-таки так нельзя.
Одного этого недостаточно.
Нужно пройти через боль.
Снова и снова.
Потому что есть вещи, которые иначе не понять.
Я не могу спокойно смотреть на чужие раны и боль.
Не могу вынести, когда страдает кто-то другой.
И всё же.
Нельзя отводить взгляд. Нельзя закрывать глаза.
Не зажмуриваясь ни на миг.
Ни на долю секунды.
Смотреть прямо,
Не отрывая взора.
Я должен вытерпеть это.
В этом...
Разница между добротой и мягкотелостью.
Разница между слабостью и силой.
Вот именно.
Повзрослей уже.[1]
Не бойся ни своих, ни чужих ран.
Раньте друг друга...
И зализывайте раны друг друга.
— Я вырасту — прошептал я. — Кто бы что ни думал — всё равно вырасту. — ...
— Я изменюсь. Пусть уже поздно, пусть скажут, что я слишком многого хочу — всё равно изменюсь. Сражаясь с тобой, Сайто Такаши, я вырасту над собой и стану другим.
Раз ты называешь меня своим врагом...
То скоро я перестану им быть.
Я больше... не дам слабину.
Ни перед кем.
Я повзрослею.
— Вот как, — Миико-сан поднялась со складного стула.
Она стояла немного неуверенно.
Похоже, она и правда ещё не полностью восстановилась.
— Не совсем понимаю, о чём ты, но, что ж, хорошо. Ты выглядишь не таким подавленным, как я думала, так что я спокойна.
— Подавленным?..
— Когда Химэ умерла, тебе ведь пришлось несладко, — ответила Миико-сан. — Я думала, если ты снова впадёшь в уныние из-за Моэ, то снова тебя утешу, но, выходит, зря беспокоилась.
— Утешишь?
— Угу.
— Спасибо, но... это пока не нужно.
— Вот как.
— То, что Хоуко сейчас подавлена — неизбежно, точнее даже, вполне естественно, и её чувства мне прекрасно понятны. Но в данном случае, знаешь... мне кажется, будет немного неправильно, если я тоже стану горевать из-за Моэты.
— М-м?
— Моэта ведь... под конец улыбнулся.
— Он был редким исключением... точнее, единственным в нашем доме, кто часто улыбался.
И всегда в одиночестве.
Словно беря на себя бремя за всех остальных.
Он тихо улыбался.
— Да. И он до самого конца... оставался таким. А ещё... он выглядел очень довольным.
Понимание этого у Хоуко и Моэты, пожалуй, всё же было прямо противоположным.
Но как бы там ни было, Моэта...
В свои последние мгновения, так же как и Хоуко, Дорожил тем, кого любил.
Поэтому он и был доволен.
Был счастлив.
— Хотя, впрочем, как и следовало ожидать, оставшейся в живых Хоуко совершенно всё равно, что там думал Моэта.
— Наверняка. Раз уж ты это понимаешь... — сказала Миико-сан, — Значит, я могу оставить Хоу на тебя? Если честно, когда дело доходит до такого — я сомневаюсь, что смогу чем-то помочь. Такую тяжёлую боль... я даже вообразить не могу.
— Да.
— Так что я не буду вмешиваться, но если тебе что-нибудь от меня понадобится, только скажи.
— Ловлю на слове.
— Когда всё закончится, угости меня выпивкой.
— Обязательно. Заодно и былое вспомним.
Миико-сан улыбнулась чем-то вроде горькой усмешки.
И вышла из палаты.
...
Я откинулся на спину.
Попытался ни о чём не думать.
Думаю.
Не думаю.
Вздох.
— ...Тьфу.
Перенапряглись мы что-то.
И я, и Миико-сан.
Похоже, конечно, на обыденность, — но это не она.
Ведь ничего не может быть... как обычно. И я, и Миико-сан, и Хоуко-тян едва не погибли, А Моэта и вовсе мёртв.
Рана.
Боль от раны...
Наверное, вот это и называют — болью, которую чувствуешь сполна.
Мучительно.
Обидно.
Но я выдержу.
Выдержу, во что бы то ни стало.
— Я вырасту...
Ради Химэ-тян.
Ради Моэты.
Ради Изуму...
И, прежде всего, ради самого себя.
— Итак... раз уж я понятия не имею, что предпримет противник, значит, остаётся только самому что-то предпринять.
С тех пор прошла неделя.
Некоторые раны зажили.
Некоторые — ещё нет.
А большинство не заживёт никогда.
В таком случае...
Хватит.
Хватит ждать.
Я принял решение.
Да, нельзя просто сидеть сложа руки.
Нельзя ждать, пока свяжутся они.
Сменим-ка роли.
Моя очередь наступать.
— Так... что ж, тогда, пожалуй... хоть это и несколько банальное развитие событий, но, думаю, стоит ещё разок попросить нашего замечательного и весёлого «Dear friend'а» выйти на сцену.
2
Что бы ни случилось, время всё равно идёт.
Время не повернуть вспять и не остановить.
Оно лишь движется вперёд.
Порой ускоряясь.
Но просто, неуклонно движется вперёд.
Только и всего.
Каким бы ни было отклонение от обыденности, обыденность никогда не исчезает полностью.
Так же, как всегда есть дорога домой.
Лишь обыденность... никуда не денется.
На следующий день.
— Ура-а-а! Тру-ля-ля!
Рабуми-сан, как обычно, пребывала в приподнятом настроении.
...
Э-э...
Как бы это сказать... когда сам вот так подавлен, а рядом оказывается человек, который не даёт тебе даже возможности как следует погрустить, — от этого настроение почему-то падает ещё больше...
— Завтрак! Ешь давай!
— ...Спасибо за еду.
Ну... как и говорила Рабуми-сан раньше, если считать, что во всё это вложена забота обо мне как о пациенте, то это не так уж и плохо.
Рисовая каша.
Мисо-суп.[2]
Салат из конняку.[3] Желе.
— Вкусно? Сама готовила.
— Врёте ведь.
Обычная больничная еда, чего уж там.
К моему удивлению, Рабуми-сан даже проделала трюк в духе старой манги — обклеила кончики пальцев пластырями.
Бессмысленное внимание к деталям...
— Впервые готовила, так что не особо уверена. А, но, хоть с виду и не очень, на вкус вроде неплохо.
— ...
Её умение идти до конца, даже если шутка не удалась, вызывает уважение.
Хочется взять с неё пример.
— Кста-а-ати, Ии~.
— Что такое? — Мейд-лав![4] — А?
— Горничная что, сегодня не придёт?
— Нет. Она ведь только вчера была.
— Тьфу. Скукотища.
О, вот это уже откровенная правда жизни.
Да и вообще, что-то я смысла не улавливаю.
— Если горничной не будет, торчать здесь — только настроение портить. Я домой пошла.
— Грубовато звучит...
— Бе-бе-бе! Дурак!
Вы ребёнок, что ли?
Рабуми-сан убрала посуду.
В этом она весьма проворна.
И напоследок, уже уходя.
— Ах да. Тебе можно повидаться с Хоуко-тян, — сказала она.
— Э?
Я, разумеется, удивился.
Рабуми-сан ухмыльнулась.
— Запрет на посещения снят.
— Ого... а я думал, это надолго ещё затянется.
— Снят эксклюзивно для тебя, Ии~.
— А?
— Скажу прямо, неофициально.
— ...
— У Хоуко-тян состояние немного улучшилось, надзор ослаб, так что сейчас как раз удобный момент. С десяти утра сегодня будет окно минут на тридцать, вот его и нужно поймать. Замок я тебе открою заранее.
— За заботу, конечно, спасибо, Рабуми-сан, но... вам это точно ничем не грозит?
— Конечно грозит, блин.
— Ага...
— Ничего не знаю. Делай, что хочешь, — сказала Рабуми-сан.
— Но... э-э, вот...
— Что такое? Это ведь ты всю эту неделю только и делал, что переживал за Хоуко-тян. Извращенец, лоликонщик, педофил несчастный.
...Но, если сейчас я, ни разу не специалист, ни капли не разбирающийся в этом, вот так вот заявлюсь к ней, разве это не может навредить, когда Хоуко только-только начала выправляться?
— Выправляться, говоришь...
Рабуми-сан поникла.
Несвойственный ей жест.
— Вопрос в том, — сказала она. — Можно ли назвать это выздоровлением.
— ...?
— Ай! Не заставляй меня столько болтать! Госпожа Рабуми — крутая, циничная, решительная и стойкая медсестра!
— Такую хвастливую рекламу я слышу впервые.
Да и вообще, это уже граничит с мошенничеством.
Плюс, кажется, она путает «решительная» с чем-то вроде «иссушительная».
— Пока! Только смотри не выдавай меня, если попадёшься!
И Рабуми-сан умчалась.
Не медсестра, а ураган какой-то.
Итак.
Прошло время, полдесятого.
Немного рано, но я всё же вышел из палаты.
Я уже выяснил, где находится палата Хоуко, так что маршрут продумал до мелочей. Но поскольку неизвестно, как всё обернётся, лучше действовать с запасом времени.
Соглашаться на затею Рабуми-сан, честно говоря, было немного досадно, но... сейчас я всё равно только и делаю, что жду завтрашней выписки, изнывая от скуки. Хорошо это или плохо — встретиться с Хоуко — я не знаю, но раз уж такая возможность есть, я хотел хотя бы взглянуть на неё, посмотреть, как у неё дела. Для меня было бы вполне достаточно даже просто украдкой заглянуть в палату.
...
Вчера, после случившегося.
Я позвонил Коуте-сан.
Пользоваться мобильным телефоном в больнице запрещено, так что, разумеется, звонил я с таксофона, установленного в здании.
«Великий вор», Ишимару Коута.
Когда я сообщил ей, что Айкава-сан снова пропала без вести, она, при всей своей выдержке, не стала терять самообладание, но, судя по всему, настроение у неё заметно испортилось. Она несколько раз повторила: «Недостаточно, недостаточно». Учитывая, сколько усилий она приложила, чтобы отыскать Айкаву-сан, её реакцию вполне можно было понять.
— Ничего не поделаешь, — сказала Коута-сан. — Придётся начинать поиски с нуля.
— ...Спасибо за ваш труд.
— На этот раз, похоже, область поисков можно значительно сузить — так что, быть может, стоит получше разобраться в контексте и попытаться выяснить причину. ...Ну, и что? Вы ведь позвонили мне не только для того, чтобы сообщить об этом, верно, my dear friend?
— Да... у меня есть одна просьба к вам, Коута-сан.
— ...Ну, пожалуй, выслушаю.
— Помимо поисков Айкавы-сан... мне бы хотелось, чтобы вы нашли ещё одного человека.
— Хм. Понятно. Значит, поиск человека. Имя?
— Зерозаки Хитошики.
— ...Вот как, клан Зерозаки. Голос Коуты-сан стал ниже.
— Дело в том, что...
Постойте, my dear friend. Продолжим этот разговор при личной встрече. Вы, кажется, говорили, что сейчас в больнице, — когда планируется выписка?
— В понедельник.
— Тогда, сразу после выписки, не могли бы вы прийти ко мне сами? Я остановлюсь в понедельник в каком-нибудь отеле в Киото, там и встретимся. Подробности обсудим в тот же день по телефону.
...Вот такая история.
Так что подробный разговор — уже завтра.
Шагая по коридору больницы, я размышлял.
Зерозаки... Хитошики.
Маньяк-убийца.
Жив, значит...
Что-то вроде последних слов Изуму... но насколько этому можно доверять, я пока так и не смог для себя решить.
Хотя, впрочем... в самом деле.
Если подумать, основанием для информации о том, что Зерозаки мёртв, послужил, в конце концов, исключительно результат расследования Ризуму, «Карнавала» Ниоуномии Ризуму. И хотя результаты расследования Ризуму, действовавшей по поручению человека в лисьей маске как «Великого детектива», скорее всего, точны...
Но здесь есть одно исключение.
Одно-единственное.
Расследование Ризуму проводилось не ради кого-то другого, а исключительно ради Изуму, её «брата». Результаты расследования не должны были причинять ему вред — это было непременным условием.
Две личности в одном теле.
Ризуму — по сути, заместитель, альтернатива.
Если же... Изуму, Ниоуномия Изуму, попытался скрыть от человека в лисьей маске существование Зерозаки Хитошики, то неудивительно, что расследование Ризуму выдало «ошибочную» информацию.
— Хм-м... но ведь.
Но ведь изначально о Зерозаки человеку в лисьей маске рассказал Изуму.
Вот в этом и есть некая неестественность... а, нет.
Не то, на тот момент человек в лисьей маске ещё не считал Зерозаки своим врагом. Можно предположить, что Изуму просто, в рамках самой обычной светской беседы, упомянул о Зерозаки в разговоре с господином Лисом — только и всего.
Тогда... что же это значит? Получается, что Изуму не хотел, чтобы Зерозаки стал врагом человека в лисьей маске?
Изуму и в позапрошлом, и в прошлом месяце пару раз говорил о Зерозаки так, будто был с ним знаком. Если предположить, что он не просто знал о Зерозаки Хитошики, а был с ним связан чуть более глубоко — тогда всё сходится.
Не как информация, которую просто знаешь.
А как о человеке, с которым знаком лично.
Конечно, вряд ли Изуму и Зерозаки были друзьями, но всё же... если так подумать.
Возможно, Изуму прикрывал Зерозаки.
От лап человека в лисьей маске.
Тогда становится объяснимо, почему Изуму появился в Академии Самиюри, преследуя меня: возможно, им двигало чувство вины передо мной. Ведь именно меня человек в лисьей маске выбрал своим «врагом» в качестве замены Зерозаки Хитошики.
Это всё объясняет.
Значит... возможно, он и правда жив.
Возможно, Айкава Джун не убивала Зерозаки Хитошики.
...Не знаю.
Информации слишком мало.
Информации слишком мало, а та, что есть, только путает.
Ниоуномия Ризуму утверждает, что Зерозаки Хитошики мёртв.
Ниоуномия Изуму утверждает, что Зерозаки Хитошики жив.
Я вообще... ничего не могу понять.
Помнится, когда Изуму собирался идти на бой с Айкавой-сан, я сказал что-то вроде: «я бы на твоём месте не совался туда, ведь именно Айкава Джун убила Зерозаки Хитошики, она беспощадна к таким, как ты», — и, если так, то что же чувствовал Изуму, слушая тогда мои слова?
От одной мысли об этом становилось тяжело на душе.
Похоже, я тогда переборщил.
Впрочем, неважно.
Я всё равно ничего не могу с этим поделать. Тем более, когда в деле замешаны «Убивающие Имена» — вернее, когда всё дело и заключается в самих «Убивающих Именах» — даже Кунагиса тут бессильна.
Значит, Коута-сан.
Единственный вывод, к которому я пришёл, — что остаётся полагаться только на легендарного Великого вора, на Ишимару Коуту.
Для начала стоит попробовать расшатать ситуацию именно с этой стороны.
Хотя, впрочем, это больше похоже на подстраховку. Жив Зерозаки или мёртв — сейчас уже без разницы. Даже если выяснится, что он на самом деле жив, человек в лисьей маске вряд ли придаст этому значение и переключится с меня. Максимум, воспримет как появление «запасного врага», не более того.
Так что это лишь страховка. Куда важнее другой подход.
Этим я займусь уже после выписки.
Сначала встречусь с Коутой-сан, а уже потом буду продвигать этот план.
Ой...
Но перед этим мне нужно связаться с Кунагисой...
В сложившейся ситуации мне волей-неволей придётся одолжить силу Кунагисы, а значит, и Синдиката Кунагиса... впрочем.
Всё это — уже после выписки.
Сейчас же, для начала, — Хоуко...
— ...М-м?
И тут.
В курилке дальше по коридору зазвонил таксофон.
Таксофон зазвонил.
— ...?
Э-э-э, а разве на таксофон вообще могут звонить?.. Хотя нет, раз уж это в принципе телефон, у него ведь наверняка есть свой номер?.. Раз есть исходящая линия связи, наверное, естественно предположить, что должна быть и входящая. Но, как бы то ни было, мне впервые довелось столкнуться с подобной ситуацией, так что я на мгновение растерялся.
Немного поколебавшись, я всё же зашёл в курилку. Время было раннее, так что внутри никого не было. Только неестественно чистый диванчик, столик и до блеска вычищенная пепельница.
Телефон не умолкал.
Настойчиво продолжал звонить.
— ...
Да ну, быть не может, подумал я.
Подумал... но всё же, как бы это сказать.
Какое совпадение по времени.
Какое же стечение обстоятельств.
История.
Я поднял трубку.
— Ни на какие вопросы я не отвечаю. Говорить буду только я. Если вы произнесёте хоть слово, я немедленно повешу трубку.
Голос был лишен всяких интонаций, словно искусственный.
— Меня зовут Ямигучи Нурегину.
— Восьмая ступень «Тринадцати Ступеней» — Ямигучи Нурегину.
— .........!
Я чуть было не вскрикнул, но поспешно зажал рот рукой. Не то чтобы я поверил каждому слову, но — устраивать переполох в больнице было нельзя.
Я огляделся по сторонам.
— Не стоит опасаться, я не в больнице. Я вовсе не намерен причинять вам вред.
— ...
— К слову, вы первый после моего господина, кто слышит мой голос.
Ямигучи... Нурегину.
— Мои поздравления, — произнёс Нурегину-сан.
— ...
Едва удержав готовое сорваться «спасибо», я заставил себя промолчать.
— По-хорошему, мне не следовало бы выходить с вами на связь, но... я счёл необходимым кое-что прояснить, потому и позвонил. Поскольку в больнице, судя по всему, вы не можете использовать мобильный телефон, прошу простить меня за подобный способ связи.
Чересчур вежливая манера речи.
Хоуко тоже была вежливой. Видимо, в семье «Ямигучи» этикету и манерам придавали особое значение.
И всё же.
И всё же, несмотря на это...
Какой бы вежливой он ни был.
— Это я на днях толкнул вас в спину.
Это никак не меняло того факта, что он — ассасин.
Ямигучи Нурегину.
«Скрывающийся Нурегину».
— ...
— Результат оказался несколько иным, чем я ожидал... но цель достигнута, так что я доволен.
Цель?..
Если результат иной, а цель всё же была достигнута — не значит ли это, что целью был вовсе не я?
— Моей целью была Ямигучи Хоуко, — сказал Нурегину-сан. — Она — позор нашего рода, знаете ли.
— ...
— Пока она вела себя тихо, всё было нормально, но если она собиралась пустить в ход свою «силу» — это уже совсем другое дело. Совершенно иное дело. Верно, «Ии-тян»-сан? Господин для Ямигучи Хоуко.
До крайности вежливо.
Безупречно вежливо.
Но это звучало исключительно как издёвка.
Вежливость, граничащая с оскорблением, — вот что это было.
— Я прекрасно понимал: толкни я именно вас, Хоуко бросится на защиту. Это было очевидно даже с закрытыми глазами. Куда надёжнее, чем толкать её саму. Хотя, признаться, я и представить не мог, что тот грязный бог смерти вдруг решит её прикрыть...
Вот таков был результат.
А цель...
— Но если у неё на глазах погибнет старший брат — точнее, если она сама его убьёт, — то Хоуко уже вряд ли восстановится. По крайней мере, она никогда больше не сможет пустить в ход «силу» с помощью этой самой руки. Ведь каждый раз, пытаясь применить «силу», она будет вспоминать, как погибал её «брат». Поэтому моя цель... была достигнута.
И правда...
Для Хоуко смерть Моэты была куда мучительнее, чем потеря собственной жизни.
Вот оно как...
Значит, та «тревога», о которой говорил Моэта незадолго до этого, — оказалось в самую точку. Ямигучи Нурегину и был тем самым представителем «Тринадцати Ступеней», который выбрал целью Хоуко и Моэту.
Но... впрочем.
Пусть даже так, но всё же.
Какой смысл этого звонка?
— Юный Повелитель бессмыслиц, надеюсь, вы понимаете, насколько ваше существование — серьёзная помеха для нас, для таких, как я?
— ...
Слушай.
Сам же сказал молчать, а теперь вопросы задаёшь.
Я чуть было не ответил.
— «Связь» — так, вероятно, назвал бы это Господин Лис, но, если говорить честно, я не хочу, чтобы между нами оставались какие-то обиды, — произнёс Нурегину-сан. — Действительно, в тот раз, толкнув вас в спину, я тем самым убил Ишинаги Моэту и довёл Ямигучи Хоуко до полной недееспособности. Однако поймите: это была моя работа. Не держите на меня зла.
— ...
— Именно поэтому я, сознавая свою неучтивость, всё же позвонил вам. Разумеется... — продолжил Нурегину-сан. — Я вовсе не рассчитываю, что вы, выслушав такое, просто кивнёте и согласитесь. Пусть убийство Хоуко было приказом, полученным от моего господина, но я прекрасно понимаю, что для вас это не имеет ровным счётом никакого значения.
Господина...
Судя по тому, как он это сказал — значит, всё-таки...
Господин Нурегину-сана — не человек в лисьей маске.
Словно подтверждая моё предположение, Нурегину-сан сказал:
— Я ухожу из «Тринадцати Ступеней». Раз я «остановил» бога смерти и Хоуко — больше нет смысла оставаться в той организации.
— ...
— Изначально у меня с Господином Лисом был именно такой договор: если Хоуко и бог смерти начнут действовать, остановить их.
Остановит.
Так, значит, у них называется убийство.
Кажется, теперь я понял, почему Изуму так ненавидел «Ямигучи», и почему Хоуко так открещивалась от родного дома.
Вот оно что.
— До сих пор я молча подчинялся, даже когда мне поручали убить какую-то странную гадалку с отдалённого острова или выполнить прочие мелкие поручения. Но теперь, когда цель достигнута, честно говоря, личный интерес у меня ещё не иссяк. Однако, наверное, стоит признать: оставаться рядом с тем человеком опасно.
...Выходит, Маки-сан тоже убил он.
Но, как ни странно.
Даже услышав это,
Даже помня о том, что случилось с Моэтой и Хоуко.
Я не испытывал никакого гнева.
К этому человеку.
А-а, — подумал я.
Он ведь просто инструмент.
Полноценное орудие, машина для убийств.
Как нож или пистолет.
У него нет собственной воли.
Если так подумать, Маки-сан была убита именно человеком в лисьей маске, а то, что произошло с Хоуко и Моэтой, — дело рук хозяина Нурегину-сана.
Его господина...
Выходит, человек в лисьей маске просто одолжил Нурегину-сан у его господина...
Интересно, что он за человек.
Раз он назвал Хоуко-тян «позором рода», следует ли предполагать, что у него есть какая-то связь с родом «Ямигучи»? Хотя нет, вроде говорилось, что договоры между родственниками запрещены... Значит, «позор рода» — возможно, просто личное мнение самого Нурегину-сан.
У господина свои цели...
Которые касаются Хоуко.
— Ох, не стоит строить домыслы о моём хозяине, «Ии-тян»-сан. Не переживайте, это человек, никак с вами не связанный. Хотя с Хоуко у него есть некоторая, пусть и небольшая, связь.
— ...
— Не держите на меня зла.
Нурегину-сан повторил это.
С раздражающей настойчивостью.
— Не держите на меня зла. Что бы ни случилось, никогда не держите на меня зла. Я уже покинул «Тринадцать Ступеней» — и тем самым разорвал причинную связь между нами. Отныне, клянусь небом и землёй, я больше никогда не причиню вреда ни вам, ни кому-либо из вас. Какой бы приказ ни отдал Господин Лис, я ему больше не подчинюсь. Так что, Повелитель бессмыслиц-сан, прошу вас — воздержитесь от того, чтобы обращать свои бессмыслицы против меня. Умоляю... не ненавидьте меня.
«Ты ведь не думаешь, что когда человека убивают из пистолета — винят пистолет?
Если нож ранит кого-то, разве это вина ножа?» Кажется, именно это говорил Изуму.
Тогда не о чем беспокоиться.
Вам не о чем беспокоиться, Ямигучи Нурегину.
Я никогда не стану ненавидеть вас.
Не стану.
— Я не желаю повторить историю Ниоуномии Изуму. Мне ещё многое предстоит сделать, я по-прежнему должен служить своему господину. Я не могу позволить себе споткнуться из-за какого-то позора рода и грязного бога смерти, — продолжал Нурегину-сан, всё же не останавливаясь. — Поэтому позвольте мне преподнести вам кое-какую информацию.
— ...?
Информацию?
— Сам факт моего выхода из «Тринадцати Ступеней» вряд ли можно назвать исключительно вашей выгодой, да и мне самому от этого одна лишь польза. Так что, если уж на то пошло, считайте это разоблачением своих же.
Разоблачение своих же.
...Это в духе Нео-сана.
Предательство.
И правда... ради цели они не остановятся ни перед чем.
Эти «Ямигучи».
Гнева нет, и зла тоже не держу, но...
Немножко противно.
Тяжело на душе.
Не обращая внимания на моё состояние, Нурегину-сан продолжил:
— Сёстры Миоцукуши охотятся за вами.
— ...?
Сёстры Миоцукуши?
Миоцукуши Мисора... и Миоцукуши Таками?
Те двое, в облачении монахинь?
— Похоже, эти двое считают, что вы опозорили их перед Господином Лисом. Хотя на деле это сделал Ниоуномия Изуму, но раз уж он мёртв, их гневу просто некуда деваться — и он обратился на вас.
— ...
Эй...
Нечего выплёскивать на меня свой гнев, которому больше некуда деться.
Что-то тут с логикой явно не так.
— Поэтому эти двое, отойдя от указаний господина Лиса, намерены теперь действовать самостоятельно. Господин Лис пытается их остановить, но, боюсь, бесполезно. Полагаю, в не столь отдалённом будущем они появятся перед вами.
Нурегину-сан издал какой-то странный звук дыхания.
Возможно — усмехнулся.
— У этих двоих гордость, знаете ли, довольно высокая — похоже, у каждой из них гордости хватило бы на целого человека. В нынешнем положении им, судя по всему, стыдно показаться на глаза господину Лису. Ичиризука Кономи, «Создательница пространств», и та, кажется, их немало высмеивала. Женская ревность — страшная вещь.
— ...
— Хотя нет, страшны, скорее, сами женщины как таковые.
«Как бы там ни было», — продолжил Нурегину-сан.
— Будьте осторожны. Пусть побочная ветвь, но убийца остаётся убийцей — пусть молоды, но Миоцукуши остаются Миоцукуши. То, что в тот день они не стали для вас серьёзным препятствием, было исключительно благодаря присутствию Ниоуномии Изуму — не забывайте об этом ни на секунду. Мне, признаться, весьма любопытно, как вы справитесь с профессиональными убийцами без Хоуко и без бога смерти, но, впрочем, наверное, лучше мне в это не углубляться — так будет лучше и для меня, и для моего господина.
Хм...
Сёстры Миоцукуши... Если эти двое начнут действовать независимо от человека в лисьей маске, это и правда создаёт немалые сложности. Пока они действуют под руководством человека в лисьей маске, при всей своей непонятности, необъяснимости и неопределённости, в них есть хоть какой-то порядок, с которым можно бороться.
А вот если профессиональные убийцы начинают действовать как профессиональные убийцы, это уже создаёт серьёзные проблемы.
Это уже не моя область.
Это чужое поле.
В тот день, на той станции, Ямигучи Нурегину поступил со мной, с Хоуко и Моэтой именно так, действуя в своей истинной профессиональной манере, — и, надо признать, они всё же профессионалы.
Я с ними не справлюсь.
Плохо дело...
— ...
И вообще, человек в лисьей маске, мог бы и следить за своими подчинёнными получше.
Включая Нурегину-сана.
Харизмы хоть отбавляй, а людского доверия — никакого...
— По правде говоря, мне хотелось бы рассказать вам куда больше. Например, о том, где сейчас скрывается Господин Лис и остальные, или о текущем состоянии Оранжевого семени и Айкавы Джун. Но если я расскажу настолько много, то рискую навлечь на себя гнев со стороны «Тринадцати Ступеней».
Этого я предпочёл бы избежать. Это было бы неравноценным.
Равноценность.
Баланс.
Равновесие.
— Что ж, если и есть ещё что сказать... пожалуй, вот что. Что касается «Тринадцати Ступеней», за исключением Оранжевого семени, разумеется, — стоит опасаться Ичиризуки Кономи и Мигишиты Руреро. Обе они — женщины, знаете ли. И обе весьма сильно тяготеют к Господину Лису.
— ...
— И если вы вздумаете разрушить «Тринадцать Ступеней» изнутри, наиболее подходящей точкой для начала, полагаю, будут Утаге Кудан или Эмото Соноки. Кудан, будучи девятой ступенью, хоть и числится четвёртой, но уже неоднократно отступала от Господина Лиса, у неё, судя по всему, ни капли преданности, а Эмото Соноки — что ж, этого человека вы, судя по всему, уже встречали лично, так что тут мне вряд ли есть что добавить.
Нурегину-сан на этом прервал разговор. Возможно, он пытался прощупать мою реакцию. Хотя как именно можно прощупать реакцию собеседника, если тот не отвечает, — мне было совершенно непонятно.
— Разговор затянулся... что ж, на этом позвольте мне попрощаться. Дорогой юный Повелитель бессмыслиц. Кто из вас победит, вы или Господин Лис, — мне, признаться, совершенно всё равно, но всё же искренне желаю вам, по мере сил, удачи в этом противостоянии.
— Что для вас...
Я...
Я спросил:
— Что для вас означает конец света, Ямигучи Нурегину-сан?
— ...
Я думал, ответа не последует.
И что он просто, как и обещал вначале, оборвёт разговор.
Так я и думал.
Но после недолгого молчания...
Нурегину-сан ответил:
— Смерть моего господина.
И затем...
Связь оборвалась.
Линия была разорвана.
Остались лишь безжизненные короткие гудки.
Я повесил трубку.
В курилке всё так же никого не было.
Взглянул на часы.
Десять.
Мне пора.
Нужно идти в палату Хоуко.
Времени нет.
«Конец света».
Кино-сана это не интересовало.
Эмото-сан этого и желала.
А для Нурегину-сана, получается, это — один-единственный человек.
...Кстати, так и не удалось узнать мнение Нойза. Хотя — раз уж у него нет имени, можно считать, что его ответ я, по сути, уже услышал.
«Хочется сдохнуть» или что он там сказал.
Ну, как бы там ни было.
Выходит, Нойз и Нурегину-сан выбыли из «Тринадцати Ступеней». Если не считать первую ступень, Каджоу Акиру, то сейчас в распоряжении Господина Лиса — десять человек.
Десять человек.
.........
Как-то не чувствуется, что их стало меньше...
Тринадцать — это же и так было чересчур много.
Назвал бы уже их каким-нибудь «Четырьмя Небесными Царями».
Раз уж уважения у него ноль.
— ...
Пока я размышлял...
Я дошёл до нужной палаты.
Дверь палаты Хоуко оказалась не заперта, Рабуми-сан, похоже, заранее отперла её — достаточно было просто отодвинуть её в сторону.
И,
Хоуко,
Была там, на кровати.
— ...Хоуко-тян.
В больничной пижаме, с перебинтованным лбом.
Она сидела в приподнятом положении...
С невероятно пустым взглядом.
Её тело мелко дрожало.
Она крепко сжимала простыню.
...Теперь я понял смысл слов Рабуми-сан.
Вопрос в том... можно ли назвать это выздоровлением.
Уж лучше бы она продолжала буйствовать в отчаянии — это было бы хоть немного, но лучше.
Ямигучи Нурегину.
Да, он наверняка... достиг своей цели.
Глядя на нынешнюю Хоуко-тян, я вновь, уже с полной убеждённостью, смог в этом удостовериться.
— Хоуко-тян.
Я позвал её ещё раз.
Она не реагировала.
Только... продолжала мелко дрожать.
Будто ей холодно.
Словно оказалась в мире вечной мерзлоты.
Дрожала от холода... и боится.
Будто ей страшно.
Будто ей больше не на кого было опереться.
Замёрзшая — от страха.
— Хоуко-тян!
Я подошёл к ней вплотную, схватил её маленькие плечи и силой развернул к себе. Возможно, для больного человека такое обращение было чересчур грубым и лишённым должной деликатности, но иного способа заставить Хоуко обратить на меня внимание я просто не придумал.
Хоуко...
— Хи-и.
...тихо вскрикнула.
И затем посмотрела на меня.
— Бра... братик.
— Да.
— ...Братик.
— .........
Хоуко...
С крайне печальным выражением лица, Крепко-крепко...
Прижалась ко мне.
Словно бросилась всем телом.
Её маленькое тельце.
Она вцепилась в мою одежду.
Схватила меня так, что ногти впивались в кожу.
Прижавшись головой,
Словно пытаясь вжаться в меня раненым лбом...
— У-у... у-у-у-у-у-у-у, — застонала она. — Братик... Повелитель бессмыслиц.
— ...Да.
— Я... всю эту неделю, терпела... изо всех сил.
— ...
— Может, так не кажется, но, н-но, всё равно, я по-своему, я думала, что мне нельзя грустить из-за того, что Моэта... что Моэта умер.
Хоуко... дрожала как осиновый лист.
— Думала, так было нужно, и... терпела, терпела изо всех сил.
— ...Да.
Всё.
Вот оно что... значит, всё это было для того, чтобы стерпеть боль. Её склонность к самоповреждению, её отчаяние — всё это было... лишь способом терпеть.
Способом выдержать эту боль.
Наверное, это было ей необходимо.
— Но. Поэтому, — сказала Хоуко. — Можно мне сейчас... просто поплакать?
— Да.
— .........!
Она вцепилась ещё сильнее.
Без единого звука... без криков, без причитаний.
Тихое рыдание, лишь слёзы, льющиеся молча.
И поэтому, я тоже молча...
Осторожно обнял Хоуко за спину.
— Моэту... я... — сказала Хоуко сквозь всхлипы, скорее обращаясь не ко мне, а внушая это самой себе.— Это я его убила.
— .........
— Это не из-за меня, я сама... своими собственными руками, толкнула... я столкнула Моэту на рельсы.
— .........
— Я... я! Я!
...А-а.
Я только сейчас понял.
Если учесть слова Нурегину-сана... Мы с Хоуко тогда не могли оторвать глаз от путей. Но Моэта, уже упав на рельсы и глядя снизу вверх на нас, стоявших на платформе, возможно, что-то видел.
За моей спиной.
Того, кто толкнул меня в спину, — Ямигучи Нурегину.
Я всё ломал голову.
Пусть у него и были сломаны обе руки, но разве Моэта, даже в таком положении, не мог бы уклониться от поезда — таков был мой вопрос.
Но, если предположить, что за моей спиной он увидел «Скрывающегося Нурегину», которого никто и никогда, кроме собственного господина, не видел...
Наверное, он всё просчитал.
Каким же смышлёным парнем он был.
Он понял, что если умрёт здесь сам...
Хоуко не убьют.
Он всё это осознал.
Поэтому и не стал сопротивляться.
С видом, будто всё принял,
В самом конце он показал такую улыбку.
Счастливую.
Моэта...
Дважды защитил Хоуко.
Сначала рефлекторно от поезда.
А затем, взвесив всё, — от Нурегину-сана.
— Я... я, я... братик.
— .........
— Братик... братик Повелитель бессмыслиц... что угодно, чт... — Хоуко запнулась. Но всё же, продолжила через силу, тихим, едва слышным голосом, похожим на писк насекомого. — Я всё, всё сделаю, что скажешь... только, пожалуйста, не бросай меня.
— .........
— Кроме тебя, братик, у меня больше никого нет.
Хоуко продолжала... совершенно без интонации.
— Я никчёмная... убила собственного брата... я глупая, и всё же я... я буду жить только ради тебя, братик, поэтому, пожалуйста, не бросай меня.
Прямо как... Эмото-сан.
Такая же эмоциональная нестабильность, как у неё.
Но я знал обычную, стойкую Хоуко-тян, и потому...
На такое её состояние было невыносимо смотреть.
— Прошу. Сжалься... надо мной.
И затем...
Хоуко продолжила тихо плакать.
Всхлипы были похожи на плач призрака.
Она ведь ещё ребёнок.
Эта девочка всё ещё... ребёнок.
Не стоило так просто отмахиваться от этого словами вроде «выглядит стойкой, но ей всего тринадцать».
Этот, казалось бы, очевидный факт я только сейчас... по-настоящему осознал.
Больно.
Уверен, для Хоуко это...
Первая в жизни рана.
О чём я вообще думал?
Неужели считал Хоуко сильной?
Когда она заявила мне, что не в силах смотреть, как страдаю я, и потому выберет путь, на котором пострадает сама, — почему я тогда решил, что у неё найдётся достаточно сил, чтобы выдержать эту боль?
Просто она не могла на это смотреть.
Не могла смотреть, вот и всё.
Никаких оснований тут не было.
Тело двигалось раньше разума.
Именно потому что она ещё не знала боли.
Именно потому что в её возрасте боль ран ещё неизвестна.
Девочка.
Тринадцать лет.
А-а, тогда...
Это же я сам.
Это я сам, в тот момент... когда сломал Кунагису Томо.
Мы с ней одинаковы.
Отчаянная, самоуничижительная, лишённая права даже горевать.
Просто винящая только саму себя.
Всеми покинутая.
Это ведь я.
Тот прежний я, которого никто не спас.
Меня никто не спас...
И я никого не смог спасти.
Мы с ней одинаковы.
Что ж... тогда это, в конце концов, верно назвать жалостью.
— Всё будет хорошо.
Я крепко-крепко...
Обнял Хоуко...
Крепко, до боли крепко.
— Я всегда буду рядом с тобой, Хоуко-тян.
— ...Братик...
— Я не отпущу тебя, Хоуко-тян. Я буду тебя защищать. Ты мне очень дорога. Люблю тебя.
Слова вырвались... все, сами собой.
Я хотел её спасти.
Не хотел, чтобы она стала такой же, как я.
Этого я просто не мог допустить.
— И не пойми меня неправильно — не может быть такого, чтобы у тебя не было никого, кроме меня. Один я на одну тебя было бы слишком несправедливо. Этого совершенно, абсолютно недостаточно. И это совсем никак не уравновесить. Ведь есть ещё и Миико-сан, Нанананами, Коутомару-сан — все они у тебя есть, Хоуко-тян. Все они дорожат тобой. Считают тебя незаменимой.
— ...
— Поэтому... не смей говорить о себе так. Не унижай того, кто дорог нам всем.
Люблю тебя.
Я повторил это ещё раз.
— Братик... — Хоуко подняла лицо.
Крупные слёзы размазались по её красивому личику.
Такая слабая и измученная...
Невозможно было смотреть...
И невозможно было отвести взгляд.
— Ты... не разлюбишь меня?
— Конечно нет!
Я...
Я поклялся.
— Такого... просто быть не может.
— ...А-а.
В следующий миг Хоуко с невероятной быстротой выпустила мою руку, отстранилась от меня, легла на кровать лицом вниз и с головой укрылась простынёй, спрятавшись целиком.
...?
На мгновение я не понял смысла этого движения.
Но затем...
— Спа... спасибо тебе...
Донеслось из-под простыни, и...
«А, она смущается», — понял я.
Видимо, решила, что выставила себя в неприглядном свете.
«Милашка», — честно подумал я.
— Н-но это только сейчас я такая.
— А?
— Такую меня ты видишь только сейчас.
— ...
— Скоро всё снова станет как прежде.
— ...Вот... оно как.
Это... хорошо.
Я успокоился.
Да, вот так и должно быть.
Хоуко должна оставаться такой.
Такой, как я, ей становиться нельзя.
Нельзя, чтобы рядом был кто-то такой же, как я.
— Братик, — сказала затем Хоуко.— А могу я... что-нибудь для тебя сделать?
— ...Сейчас... просто хорошенько отдохни. Отдых тоже важен.
— ...
— Но если что-то понадобится, обязательно обращайся за помощью. Тогда уж, пожалуйста, будь мне полезна.
— Об этом можешь не просить.
Высунув из-под простыни только лицо, Хоуко кивнула.
Твёрдо кивнула.
— Я буду служить тебе.
— Угу. Жду не дождусь, когда эти семь лет пройдут.
— ...
— Шучу. Ну, я пойду. Поправляйся.
Слов ещё оставалось много, и расставаться не хотелось, но времени было в обрез, так что, сказав это, я помахал ей рукой...
И вышел из палаты.
Закрыв дверь, я посмотрел на потолок.
А-а...
«Поправляйся», да?
И правда, ведь до сих пор меня только навещали в больнице, а вот чтобы я сам навещал Хоуко... это впервые, оказывается.
Хм-м...
Как ни крути, совсем не моё это дело...
Но... постарайся.
Сейчас как раз момент, когда нужно выстоять, Хоуко.
Не становись такой, как я.
Твоя рана... принадлежит только тебе.
— ...Хотя это, конечно, всего лишь бессмыслица.
Меня будто разом отпустило, и колени подкосились.
Ф-ух...
Я привалился к ближайшей стене.
— И-е-е-й!
— ...
Рядом на корточках сидела Рабуми-сан.
С лукавой улыбкой на лице.
— ...Вы что тут делаете?
— Какая хорошенькая история... Я прям растрогалась.
— ...
Подслушивала, значит.
Вот же противная второстепенная особа.
1. В оригинале: ⽢えるな (амаэруна). Буквально означает «не рассчитывай на поблажки», «не пользуйся чужой добротой» или же «не будь избалованным». Глагол амаэру (⽢える) описывает состояние, когда человек ищет жалости к себе или ожидает, что окружающие сгладят углы, а не просто означает «быть избалованным». К слову, это и есть та самая фраза из концовки второго тома, которую в английской версии перевели как “Don't be so spoiled” / “Grow the fuck up”.
2. Мисо-суп – один из базовых супов японской кухни. В суп добавляют водоросли вакаме, хондаши и мисо-пасту, что обеспечивает яркость и насыщенность вкуса. При подаче мисо-суп дополняется тофу, яйцом и зелёным луком.
3. Конняку (конжак) — это полезный низкокалорийный продукт из корня азиатского растения, из которого делают лапшу (ширатаки) или желе для легких закусок.
4. Вероятно, отсылка на Мейд-культуру (от английского maid — горничная) — это направление в современной японской поп-культуре, центральным элементом которого является образ горничной в классическом или аниме-стиле. Дословно можно перевести как: «Люблю горничных».