Блог наблюдателя (Новелла) Том 3 Глава 21 Получаем награду

Открываю глаза. Оглядев домашнюю обстановку, я понимаю, что всё осталось по-прежнему, и это не было сном, что вызывает у меня лишь вздох. Физически я чувствую себя неплохо, но моральное состояние отвратительное.

Дверь между кухней и комнатой отсутствовала, поэтому я слышу, как Сечжу хлопочет на кухне. В голове мгновенно всплывают воспоминания о прошедшем вечере. Мой организм оказался слишком восприимчив к алкоголю. Я не просто выпила немного, а буквально присосалась к бутылке, словно это была вода, и совершенно не заметила, как быстро опьянела. И легче мне не стало, наоборот — стало в разы хуже, невыносимо, будто в сердце вонзились ножи, вызывая желание покончить с собой. Я снова начала плакать и захотела выговориться. А кому, догадаться несложно…

Одно лишь воспоминание об этом вызывает тошноту, и я издаю тяжёлый выдох. Но если бы всё закончилось этим… Не тут-то было! Я решила искать утешение в физическом контакте, вот только чем всё закончилось, я не помню. Да, я смутно помню, что говорила, если вообще помню.

Впрочем, это не имеет значения.

— Проснулась? — спросила Сечжу, войдя в комнату.

Говорить мне совершенно не хочется.

— Насчёт вчерашнего, я, это… наговорила тебе всякого…

В моей голове всё как-то сумбурно и сжато, будто от того момента, как я взялась за бутылку, до конца воспоминаний прошло всего пять или десять минут.

— Не переживай об этом, вчера был трудный день, я устала, поэтому, кажется, почти ничего не помню, — ответила она, пытаясь подбодрить меня улыбкой.

— Это… я хотела спросить о том, что было потом, просто я не до конца помню….

Я помню, как пыталась её поцеловать и раздеть, а потом всё… Неловко.

— Ты не помнишь, потому что отключилась. Не волнуйся, ничего не было. Ты красивая девушка, ты мне нравишься, и, если бы ты предложила, я, возможно, не отказалась бы, но пользоваться твоей слабостью я не стану, — пошутила она, даже подмигнув в конце, чтобы внушить мне, что всё в порядке. — Не думай об этом, это неважно. Я принесу завтрак.

Возможно, из-за настроения, но в голову лезут только негативные мысли. Ощущение, будто всё, что я наговорила вчера, обернётся против меня. Какое-то паршивое чувство из детства. Словно все сотрудники узнают и начнут за моей спиной смеяться. Разумом я всё понимаю, но всё же…

Через пару минут моя помощница вернулась. Она поставила стул возле дивана, положила на него разделочную доску, а на неё — сковороду. Яичница с беконом.

— Я как-то совсем не подумала о том, что тут вдруг не окажется посуды, ни чашек, ни тарелок. Но есть столовые приборы и то, в чём готовить. Поэтому получается такой, по-своему романтичный завтрак. Надеюсь, ты не против, — сказала она осторожно, оценивая моё настроение.

Хотя аппетита не было, есть мне хотелось сильно, так как я не ужинала, поэтому я взяла вилку.

— Ничего страшного.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Сечжу, сидя напротив меня.

Я понимаю, что она заботится обо мне, хочет подбодрить, но сейчас это раздражает. Мне банально хочется побыть одной. Мне будто бы нужно набраться сил перед предстоящим походом и разговором.

— Нормально, — односложно ответила я.

— Арквейд, — произнесла Сечжу после двух минут молчаливого наблюдения за мной. — Я понимаю, это тяжело, но всё же надеюсь, что ты не собираешься закрываться в себе из-за этого?

— … — я оторвала взгляд от еды и посмотрела ей в глаза.

Думаю, мой взгляд в этот момент ясно давал понять, что вопрос мне не понравился. Мило. Да. И, возможно, она даже права, но эта излишняя забота сейчас вызывает во мне агрессию. Но я сдерживаюсь, молчу. Так или иначе, она не виновата в том, что меня всё бесит. В том, что я просто хочу остаться одна.

— Ты не думай, я не собираюсь тебя учить или что-то ещё. Мне просто хотелось бы, чтобы всё оставалось, как было раньше. Чтобы ты не держала всё в себе. Просто знай, что ты можешь на меня положиться, если нужно, я помогу и буду рядом.

Наверняка она говорила искренне. Не знаю. Даже думать об этом не хочу и не особо воспринимаю слова, потому и ответить мне нечего. Мои планы со вчерашнего дня не изменились. Когда вернусь, покончу со всем, неважно, кто и что об этом думает или скажет. Сейчас я хочу больше узнать о Намики. А ещё я подумала о медицинской карте. Почему я не знала о болезни и смерти? Почему Амая мне ничего не сказала? Надеюсь, у неё есть какое-то внятное объяснение своему поступку. Иначе в моём окружении действительно оказалось бы гораздо меньше людей, которым я могла доверять, чем мне казалось.

******

Ближе к двум часам дня я отправилась к дому, где раньше жила Намики. Я не видела смысла отчитываться, поэтому просто молча ушла, но Сечжу всё прекрасно понимала и решила пойти со мной. Сейчас мне уже легче. Говорить, конечно, по-прежнему неохота, но агрессии уже нет, поэтому я не стала отказываться от её компании.

Приближаясь к дому, я замечаю дым, поднимающийся из трубы. Это камин. Я не знаю, зачем он горит летом – возможно, для обогрева воды, приготовления пищи или по другой причине, но это не имеет значения. Главное, что это знак того, что дома кто-то есть. Впрочем, я даже знаю, кто именно.

— Добрый день, — приветствую я.

У входных ворот нас встретила незнакомая женщина лет тридцати.

— О, это ты, — улыбнувшись, сказала она. — Арквейд, верно? Ты сильно выросла.

— Мы знакомы? — уточняю я.

— Да. Но ты, наверное, уже не помнишь меня. Мы виделись однажды, когда ты приезжала сюда очень давно, с Намики. Я дочь Сенди.

Так звали пожилую женщину, ставшую опекуном Намики.

— Простите, я, правда, плохо помню.

Вернее, в моей памяти мелькают какие-то смутные воспоминания, но они очень бледные. Я лишь могу припомнить, что она живет в том портовом городке и приезжала сюда в гости. Ни характера, ни деталей внешности, ни чего-либо еще я не запомнила.

— Ничего страшного. Проходите, — она дружелюбно пригласила нас в дом.

— Это Сечжу, она мой друг, — представила я свою спутницу.

— Очень приятно, — отозвалась Сечжу.

— Меня зовут Венди, можете обращаться ко мне на «ты». Вы ищете Намики? — осторожно поинтересовалась женщина, проверяя, в курсе ли я ситуации.

— Нет. Я уже все знаю. Просто хотела бы поговорить с твоей мамой, — говорю я.

— К сожалению, это невозможно. Она умерла. Полгода назад, — сообщила Венди.

— Прости. Я не знала. Соболезную.

Почему-то такое стечение обстоятельств кажется мне несколько ироничным. Видимо, не судьба мне узнать больше о своей любви и обрести покой. Впрочем, наверное, это не так уж и важно. О болезни узнать легко, а остальное — лишь моя прихоть.

— Да нет, все в порядке. Ты ведь хотела расспросить о Намики? — поинтересовалась Венди, пропуская нас в дом.

— Ну, да, наверное.

— Честно говоря, Намики не была уверена, но упоминала, что ты можешь заглянуть.

— Так ты виделась с Намики?

Во мне вновь затеплилась надежда. Это тоже звучит весьма иронично, учитывая обстоятельства.

— Я развелась два года назад и с тех пор снова живу здесь. Правда, я не уверена, что смогу ответить на все твои вопросы, но ты спрашивай, если знаю — скажу. Но сначала, может быть, чаю? Лучше беседовать в гостиной, а не так, стоя. Согласны?

— Да. Только я хотела бы поговорить с глазу на глаз. Ты не против, Сечжу?

Я не думаю, что это кого-то касается, и хотела бы сохранить это в тайне. Это, всё же, кажется мне личным.

— Конечно. Я здесь только для того, чтобы поддержать тебя. Если захочешь, сама расскажешь мне то, что считаешь важным. Не беспокойся, я подожду здесь или на улице, — с улыбкой сказала кошечка.

— Спасибо.

— Радостно видеть, что ты повзрослела, — сказала Венди.

Эту фразу в присутствии Сечжу мне было не очень приятно слышать, но я понимаю, к чему она сказана. Прежней вежливости во мне было, откровенно говоря, не так много.

******

Я не знала, с чего конкретно начать, поэтому задала банальный вопрос.

— Чем болела Намики?

— Марианская опухоль головного мозга. Разве ты не знала? — с легким удивлением спросила Венди. — Я думала, Намики тебе рассказывала.

С научной точки зрения объяснить не могу, так что никаких рубрик не будет. Не то чтобы раньше они были научно обоснованы. Ха.

Это болезнь, которой болеют только обычные люди. Я уже говорила, что у многих есть минимальный процент в виде какой-то пыли, которая никак не влияет на организм и ее даже не распознать. Так вот, это заболевание связано с тем, что такие частицы внезапно начинают постоянно расти, влияя на работу организма, что зачастую приводит к летальному исходу или потере частей тела, где они развиваются. В случае Намики это самая опасная область — мозг. Болезнь можно вылечить хирургическим путем, но шанс успеха далек от ста процентов, и чем раньше она будет проведена, тем лучше, тем выше этот процент.

— Нет. Я ехала сюда, думая, что она жива, и только сейчас узнала. Ее подруга Дана об этом тоже ничего не говорила. Полагаю, она не была в курсе. Эта новость стала для меня шоком. Я до сих пор не могу прийти в себя.

— Похоже, я неправильно поняла Намики. Или у нее были свои причины давать нам разную информацию, — задумчиво произнесла женщина. — Правда, твой отец об этом знал, поэтому я была уверена, что и ты в курсе.

— Мой отец? — переспрашиваю я, ожидая услышать подробности.

—  Да. Я помню, как она ещё давно по телефону рассказывала мне о том, что её взяли на работу няней. Ей было неудобно от того, что её, судя по всему, приняли на работу из чувства жалости. По крайней мере, Намики сказала, что у твоего отца сила, позволяющая видеть болезни, и он спрашивал её об этом. Она сказала, что легко можно было почувствовать эти сомнения в её личности, и она даже не думала, что её возьмут, но потом поступил звонок и ей дали шанс попробовать себя. Не знаю, каким человеком был твой папа, но мне было приятно услышать, что есть люди, которые проявляют лояльность и поддерживают её стремление побороть болезнь. Всё-таки на операцию нужны были немалые деньги. Нам много собрать не удалось, но оно и неудивительно. Тут денег много и не водится. А на простой подработке студенту в столице платят немного. Намики мне, всё-таки, как сестра, и я была рада, что у неё всё хорошо. Она ведь в отличие от здешних не хотела побыстрее уехать. Нам обеим нравилось тут. Её вынудила поехать болезнь. Мама, правда, тоже настаивала на том, чтобы она получила хорошее образование.

Услышав о том, что мой отец был в курсе проблем Намики, мне так и хочется обвинить его и задать вопрос «почему он не помог!?». Он же нейрохирург! Это его специальность, и он мог предотвратить это. Но разумно я понимаю, что он не обязан просто так помогать каждому встречному. Никто не обязан. Мне должно быть уже приятно от того, что он взял её и этим дал шанс хорошо заработать и накопить на операцию.

—  И? Она сделала операцию? — уточняю я.

Это не особо имеет смысл, просто мне интересно, я хочу знать.

— Да. Три года назад в начале марта она начала проходить подготовительную терапию. В июне её прооперировали, а в сентябре провели повторную операцию, но обе они не увенчались успехом. Намики довольно позитивно настроенный человек, и мне кажется, она до конца думала, что всё будет хорошо, потому могла ничего тебе не говорить, чтобы ты не переживала, чтобы не переживали другие. Ей всё же неловко было и от того, что мы всем поселением старались собрать для неё хоть немного денег. Всё-таки, она очень самостоятельная.

Три года назад? Март? Это сразу после моего дня рождения? Выходит, она отправлялась не на новую работу, как сказала мне. Чёрт! Я ведь чувствовала тогда, что что-то не так, что что-то её беспокоит! Или я уже себе придумываю…

Я некоторое время молчу. Не знаю, что сказать, что спросить. Почему все так? Вряд ли сидящий сбоку от меня человек ответит мне на этот вопрос. Помимо Намики я думаю, никто и не скажет. Слушая Венди, я понимаю, что Намики многое держала в себе.

—  Намики что-нибудь говорила обо мне?

—  Да. Много разного, но ничего конкретного. Просто различные истории. Правда она сказала, что не рассказывала тебе о том, что поехала сюда, и ты со своим характером вполне можешь наведаться. Сказала мне и моей маме быть готовой к этому. А ещё она очень рада была твоему письму. Из-за недуга она стала довольно болезненно выглядеть, была вялой, меланхоличной, но прочитав его, несколько дней ходила счастливая. Очень легко можно было понять, что она любит тебя. Далеко не так, как должна при своей работе. Впрочем, она этого не скрывала и не стыдилась. Но мне казалось, что её много разного беспокоило, много сомнений было, которыми она неохотно делалась ни со мной, ни с мамой.

Почему-то от этих откровений мне только больнее и обиднее. Я снова чувствую, как начинает болеть горло, но плакать я не стану. Только не при незнакомых мне людях, да и при знакомых тоже не хотелось бы.

—  Я даже не знаю, что и спросить, — произнесла я вслух, усмехнувшись. — В голове куча каких-то абстрактных вопросов с желанием понять её логику. Хочется узнать о том, как она жила последний год, но я понимаю, что, наверное, не хочу слушать о том, как ей становилось хуже.

Я вроде бы получаю немного информации, но она рождает много разных логических цепочек. Я думаю обо всем и ни о чем. Потому говорю прямо, надеясь, что может мне помогут задуматься о чем-то одном. Ещё и дурацкая обида по типу «почему она не сказала, я бы бросила все и провела этот год с ней» бесит меня. Я вроде бы все понимаю. Забота. Общественное порицание. Долг и любовь. Её мотивы, наверное, тоже понимаю, но, тем не менее, принять не могу или, скорее, не хочу.

—  Подожди тут пару минут, — после моих слов, Венди встала с кресла и вышла куда-то из комнаты.

—  Вот, — вернувшись спустя пару минут, она протянула мне маленькую книгу в кожаной обложке. — Это дневник Намики. Я думаю, что ответить на интересующую тебя вопросы не смогу, а он точно поможет. Не переживай, Намики сама сказала, что я могу его тебе отдать, если тебе будет нужно.

Да. Это, наверное, то, что мне действительно подойдет. Уверена в нем много обо мне и о всем что она чувствовала, думала. Кажется, с ним я точно получу ответы на свои вопросы. Но…

Получив в руки дневник и подержав его некоторое время, в сомнениях я поднимаюсь на ноги. Открываю дверцу камина и с тяжестью на сердце бросаю дневник в огонь.

— Это личное. Я думаю, никто не должен этого читать, каковы бы ни были их цели. Мне кажется, даже если Намики и сказала, что я могу это сделать, на деле она бы этого не хотела. К тому же, это нелепый способ всё объяснить, неправильный, некрасивый.

Теперь это стало выглядеть для меня так, будто я говорю: «Я не знаю, что сказать, поэтому, если нужно, разберись сама». Это звучит очень неприятно и обидно. Как будто мне всё равно, понимаете?

— Всё верно. Намики просто не знала, как поступить правильно. Когда ей стало совсем плохо, она была более откровенна и сказала мне, что чувствует перед тобой огромную вину и не знает, что предпринять. Она сказала, что если ты, приехав сюда и взяв в руки дневник, обидишься на неё, это будет хорошо, а если нет, тогда отдать тебе письмо, — произнося эти слова, Венди извлекла из заднего кармана конверт, который, видимо, взяла, когда шла за дневником, и протянула его мне. — Он адресован тебе.

******

Получив письмо, я не видела смысла дальше донимать Венди, поэтому мы с Сечжу вернулись домой. Мне не терпелось прочесть письмо, и я попросила мою помощницу посидеть на кухне, оставив меня в одиночестве. Да, двери нет, но комната не просматривается насквозь. Хах. Я понимала, что меня ждёт внутри, что чтение будет тяжёлым, и от этого появилось ощущение, что лучше бы я взяла дневник и ушла, обидевшись. Странно испытывать нерешительность перед какими-то буквами. Ха.

«Здравствуй, Арквейд. Если ты читаешь это письмо, значит, я перед тобой виновата и не смогла исправить свою ошибку. Мне нет смысла оправдываться в своей лжи и нарушении обещаний. Я признаю свою вину. Всё это из-за моей нерешительности, потому что я люблю тебя.»

Прочитав первые строки, я выдохнула. Положила письмо на кресло и направилась на кухню. Без воды прочитать всё это будет тяжело.

— Всё в порядке? — спросила Сечжу, оторвав взгляд от телефона.

— Да, мне просто нужна вода.

— Хорошо, — она тактично улыбнулась и достала покупную бутылку с водой.

Необязательно было проявлять такую заботу, я и сама могла совершить это простое действие. Мне должно быть приятно, но сейчас я чувствую себя словно немощной.

— Спасибо.

Я оставила ей воду, налитую в самодельный стакан, который смастерила Сечжу, а сама забрала бутылку, после чего вернулась в комнату.

«Далеко не той любовью, которой должна любить няня. Не спрашивай, как так вышло. Это долгая и, честно говоря, довольно глупая история. Возможно, если мои сны были правдивы, то Дана и без меня тебе всё рассказала. И знаешь, ещё когда ты была подростком, я уже точно знала, что ты тоже полюбила меня. Ты можешь начать это отрицать, но… В голову лезут какие-то неуместные шутки.»

Я вижу, как Намики, сидя за столом, пишет это письмо и грустно улыбается своим шуткам. От этого становится так больно.

«Я уже больше десятка раз переписываю это письмо, пытаясь складно изложить свои мысли. Ты же знаешь, сочинения и сложные тексты никогда не были моей сильной стороной. Сколько бы раз я его ни переписывала, возникает ощущение, что становится только хуже, и я пишу какой-то бред. Прости, я не должна сейчас продолжать шутить. Просто, когда я представляю, как ты это читаешь, мне становится ужасно стыдно. Оказывается, я куда более нерешительна, чем могу показаться.

Больше всего ты, наверное, хочешь знать ответ на вопрос, почему я ничего не сказала? Я была простым работником, чьи проблемы никого не волнуют и не интересны. К тому же, ты была подростком, который точно не захотел бы слушать всё это. Всё шло своим чередом, и когда ты стала для меня чем-то большим, я всё же решила, что лучше промолчать. Лучше надеяться, что всё будет хорошо, и уже потом, при встрече, всё рассказать, попросив прощения, но вышло иначе. Ты тогда начала учёбу в академии, и я вполне могла бы сообщить плохие новости. Могла бы выйти на связь, но посчитала это неправильным. Я решила, что будет лучше, если я просто исчезну из твоей жизни. Или сделаю тебе больно, неприятно, так, чтобы ты обиделась и не думала обо мне. Мне казалось, что так тебе будет проще жить. Так ты сможешь двигаться дальше. Ты не бросишь учёбу ради меня, не совершишь необдуманных поступков. Я бы не хотела, чтобы ты видела, как неделя за неделей гаснет моя жизнь и мне становится всё хуже, настолько, что тяжело думать или что-то делать. Это эгоистичное решение, но я надеюсь, ты меня поймёшь.»

Как у меня дела, спросишь ты? Вроде бы, ничего особенного, и самочувствие вполне нормальное, однако внутри что-то не так. Я скучаю, и порой так отчаянно хочется вернуться назад. Увидеть, как ты сердишься, когда я пытаюсь тебя расшевелить, и как смеешься, забывая обиды на людей и весь мир. Знаешь, твоя улыбка — бесценна, хоть ты и улыбаешься очень неохотно. Я понимаю, что глупа, но должна признаться: я мечтаю о том, чтобы, как в романтическом фильме, быть с тобой. Хотелось бы поставить сейчас точку, после которой ты бы появилась передо мной, и это письмо стало бы ненужным. Но так бывает лишь в сказках. Увы, судьба распорядилась иначе. И даже если я этого желаю, ничего не могу изменить…

Я понимаю, ты совсем не хотела идти в академию. Но я была уверена, что это пойдет тебе на пользу. Мне хотелось, чтобы у тебя появились друзья, те, кто будет любить и ценить тебя, чтобы ты научилась видеть, что мир не враждебен, а полон прекрасного. Ты повзрослела. Стала красивой. В этом я уверена. Уверена, благодаря учебе у тебя появилось немало людей, которые ждут, ценят и любят тебя. И это не просто мои желания, домыслы, фантазии или сны. Нет. Ведь ты сама мне сказала, что вокруг тебя много людей, и в письме тоже писала о них. Я рада, что ты была честна и делилась со мной своими переживаниями. Твое письмо сделало меня чуточку счастливее и стало такой приятной неожиданностью. А еще, знаешь, это глупо, как ты и говорила, но я очень рада, что мне удалось провести полдня с немного повзрослевшей тобой. Мне было так приятно наблюдать за твоими переменами. Меняются не только манеры, речь, но даже взгляд. Тогда мне хотелось сказать и сделать так много, но я сдерживалась. Хотя от еще одного поцелуя, признаюсь, я бы сейчас не отказалась :). Верю, что тебе удалось выбраться из сложившейся ситуации и не пришлось переживать все то же самое снова, а если нет, то надеюсь, ты смогла найти для себя лучшие пути и исправить ошибки, о которых, возможно, жалела.»

…

..

.

«Хочу сказать многое, но все это, в конечном итоге, сводится к одному — я надеюсь, что у тебя все будет хорошо. Прости, если я сказала мало или не ответила на твои вопросы, не написала того, что должна была. Не могу просить тебя быть счастливой, но надеюсь, что все сложится прекрасно. Ты сильная, Арквейд. Я буду верить в это.

Твоя Намики»