Читосэ внутри бутылки рамунэ (ЛН) Том 8 Глава 2 Глава 2 - Отравленное яблоко и ведьмина ночь.

Та ночь, ради которой, как мне казалось, я и существовала.

Полночь, куда я погружалась, думая, что такого, пожалуй, больше не повторится.

Для меня это была ночь с тобой по соседству.

Ночь, полная слёз на подушке, кошмаров, страха перед одиночеством и в нём же — умиротворения; ночь, возвращавшаяся снова, стоило забыть, и когда я наконец засыпала, завернувшись в теплое одеяло.

«Лишь бы утро не приходило», — мечтала я.

«Лишь бы ливень не кончался», — просила я.

«Лишь бы луна не скрылась», — шептала я в молитве.

А если бы я так и не очнулась, превратилась бы я в Спящую красавицу?

А если бы я так и не очнулась, поцеловал бы меня мой принц ласково?

«А потом...» — размышляю я.

Сумерки принесли мне страшную догадку: эту ночь могут отобрать.

Вечерняя темнота всколыхнула подозрения, что, быть может, существует кто-то другой, способный повторно погружаться в подобную ночь.

— Желание пробудило безымянную ночь, в которой этот «кто-то» оставался без лица.

Не желаю делить, не желаю уступать, никому не верю.

Ни жар тела горячее моего, доступный лишь протянутой руке.

Ни уязвимое, мальчишеское лицо во сне.

Ни ритм слившегося дыхания.

Ни мотив, почему ты меня обнимаешь.

Ни мотив, почему я обнимаю тебя.

Эта ночь закрыта для чужих.

Сколько бы ни болтали мы о прекрасном под солнечным светом, сколько ни бросали невинные взгляды, даже став фальшивыми парочками и чмокнув в щеку —

Это не даст мне постичь тебя до конца.

Вот почему в нашем сокровенном мире, где только мы вдвоём, я хочу, чтоб ты открыл душу.

Слабости за маской отваги.

Порывы, укрощённые разумом.

Страсти, задавленные изяществом.

Одиночество, скрытое от всех.

Настоящее лицо за фасадом.

Тебя подлинного, без масок.

Твоё подлинное сердце.

Сбрось покровы, столкнись, коснись, ощупай, переплетись и извергни всё наружу.

Хоть бы оно было уродливым, хоть липким и мутным — я приму, проглочу жадно, до судорог в горле, и растворю в себе полностью.

Чтоб затем, укутавшись и уснув, ты мог невинно сиять героем в этом ярком мире.

— Потому я хочу сделаться той ночью, где ты утонешь.

＊Понедельник, после уроков.

Я, Читосэ Саку, с участницами группы поддержки синей команды — старшеклассницей третьего года Асу-нэ и первокурсницей Курехой — собрались в парке Икухиса, что рядом с Историческим музеем префектуры Фукуи.

Тут раскинулась обширная лужайка для тренировок, опоясанная грунтовой дорожкой. Плюс теннисные корты, поле для гейтбола и детская площадка — одно из крупнейших таких мест в городе.

Второй спортзал и Восточный парк захватили чирлидеры других команд, так что мы прошли чуть побольше обычного.

Октябрь наконец-то наступил — время школьного фестиваля, ученики засуетились.

В первый день из трёх в зале «Феникс Плаза» идёт «выездной фестиваль» с выступлениями культурных клубов.

Второй день — «спортивный фестиваль», где мы, группы поддержки, в центре внимания с грандиозными декорациями.

Третий день — «культурный фестиваль», где класс 2-5 показывает спектакль.

Комитеты, клубы и классы лихорадочно готовятся к празднику.

Наша синяя группа поддержки тоже в деле.

Выступление — семь минут.

Чирлидеры в цветных самодельных костюмах танцуют на стадионе уникальный номер под музыку.

Тема синей команды — «Пираты».

Месяц назад на лагере определили четыре части: «Отплытие и плавание», «Встреча с врагом и битва», «Танец примирения» и «Пир». Для первых трёх от отплытия до примирения музыка выбрана, хореография готова.

Из-за этого мы запустили полные репетиции с третьекурсниками и первокурсниками заранее, и качество подскочило.

Сегодня собрались только ключевые участники, потому что хореография для финала — «Пира» — наконец утверждена.

До шоу время есть, но расслабон не светит.

Лучше освоить самим, а потом передавать остальным, вот мы и стартовали первыми.

Хару возмущённо выкрикнула:

— Кайто, чего ты вдруг покраснел?!

— Н-ну...

Куреха тоже наигранно склонила голову и подхватила:

— Кадзуки-сан, и вы тоже?

— Э-это даже мне...

Нанасэ хихикнула и пропела сладко:

— Читосэ, солнышко.

— Хватит, это больнее нагоняя!

В общем, мы — парни в составе меня, Кадзуки и Кайто — осваивали па под взглядом девчонок.

— Так-так, стоп!

Нанасэ хлопнула в ладоши.

Мы с Кадзуки и Кайто, что редко случалось, запыхались и тараторили наперебой:

— Это куда сложнее, чем казалось на первый взгляд...

— Энергии тратится уйма.

— Почему же Кэнта такой спокойный?..

Кстати о причине, почему Кэнта не тренируется вместе с нами...

— А-а, нет, это полная ерунда!

...она в том, что хореографию придумал именно он.

— Гх...

Заметив, как мы реагируем, он ухмыльнулся и поднял ладони к небесам.

— Вы трое и правда лидеры школьных спортивных команд? Ни динамики, ни ритма, но главное — полное отсутствие духа «тюнибё». Без искренней веры в крутость это не передастся публике.

— Гну-у...

Мочились бы сказать, чтобы не задавался, но после его безупречного показа спорить не приходилось. К стыду нашему, это смотрелось по-настоящему стильно, и мы не удержались от аплодисментов.

Забавно выходит: сами просили сочинить танец, а теперь в репетициях чирлидеров отстаём от Кэнты.

Сначала он упирался, а теперь разошёлся не на шутку.

В общем, неожиданный, но приятный поворот.

Кэнта поправил очки на переносице и провозгласил:

— Никто не смей пропускать тренировки.

— Так точно, мастер!!!

Мы выкрикнули это в полном отчаянии, и Нанасэ добавила:

— Хару, Куреха, замечать ошибки — сразу поправлять.

— Ага.

— Есть!

Я выдохнул потихоньку и пожал плечами.

Хару сегодня курировала Кайто, Куреха — Кадзуки, Нанасэ разбирала мои па.

Кэнта так вжился в танец, что точных указаний ему не дашь. «Смотрите и учитесь» — неужто он тайный атлет?

К тому же девчонки из «Пира» имеют иные роли, так что им этот танец не осваивать.

Вот спортивная тройка и выручает нас, Юа с Асу-нэ ушли по магазинам, Юко же мурлыкала мелодию номера с довольным видом.

— Читосэ.

Нанасэ приблизилась ко мне.

— Про тот фрагмент с чередующимися вращениями рук.

— Извини, что не так?

— Слишком быстро крутишь, руки поэтому напряжены. Плюс... не в стиле Ямадзаки, но добавь разухабистости. Вспомни стойки на руках на летней практике или фехтовку в лагере?

— Ясно.

Кэнта тоже упоминал дефицит «синдрома восьмиклассника». Такие сравнения всё проясняют.

Повторил движение с учётом правок.

— Нормально?

Нанасэ сощурилась, будто её позабавило.

— М-м, можно я?

С этими словами она обошла сзади.

Правая её рука вцепилась в правое предплечье, левая плотно осела на талию.

Футболка от этого приподнялась краем.

Шурх.

Прохладные пальцы прошлись по боку.

От касания я чуть не дёрнулся, но хватка на талии была такой уверенной, что никакого подтекста там не крылось.

«Похоже на уроки Хару с мячом», — успокаивал я себя, борясь с трепетом, но вдруг...

— Читосэ, расслабься.

Мягко. Грудь Нанасэ плотно прильнула к спине.

— !..

Через тонкую ткань я почувствовал контуры лифчика, и тело, несмотря на её слова, напряглось пуще прежнего.

— Дура, ты чересчур близко.

Тёплое дыхание коснулось ушной раковины.

— Нормально всё, успокойся.

Ладонь Нанасэ пробежала по талии.

— Тут грудь сильнее выгибай.

Она дёрнула руки назад, и упругая грудь, прижавшись, деформировалась.

— Эй, стоп...

— Потом бёдра толкни вперёд.

Не обращая внимания на протесты, Нанасэ прильнула животом к ягодицам.

От этого пламени я инстинктивно отшатнулся и высвободил руку:

— А...

С невнятным чувством вины я быстро осмотрелся. Хару рьяно корректировала Кайто, Юко уткнулась в текст песни на телефоне. Лишь Куреха кинула взгляд, хитро усмехнулась по-взрослому, но мигом изобразила невинность и защебетала с Кадзуки.

Медленно повернулся, стараясь понять её замыслы.

— В следующий раз учти это, — сказала Нанасэ с намёком в улыбке, оставаясь при этом невозмутимой.

В обычной ситуации это приняли бы за танцевальный совет... Или я переигрываю? Нет, не думаю. Не те времена Юко или Хару. Нанасэ знает о своей привлекательности и эффекте на парней.

Для шутки это чересчур. Странно ещё, что без обычного вызова в глазах или игривого интона.

— Чёрт, что за дела... — буркнул я, и меня пронзила догадка.

Верно, Нанасэ сегодня не в себе. Началось ещё при разборе пар для «Пира».

Как водится, Куреха первой рванула:

«Я! Я с сэмп...»

Нанасэ её обошла:

«— Я с Читосэ в паре».

Не вдаваясь в объяснения, она спросила у Курехи:

«Ты не против, Куреха?»

Куреха растерялась на миг, потом хихикнула, ерзая плечами:

«Разумеется! Юдзуки-сан берёт сэмпа, так что я без угрызений выберу Кадзуки-сана!»

«Эй!»

«А я тогда кто?!»

Мы с Кайто тогда посмеялись и забыли, но...

Теперь ясно: типичная Нанасэ бы уступила.

Тук, тук, тук, тук.

Несмотря на усилия казаться спокойным...

Тело продолжало пылать.

Внезапно нахлынули воспоминания о репетициях парного танца с Курехой в летнем лагере.

«Ах, вот в чём дело. Танцуя с ней, я всё время преследовал чей-то призрачный образ».

Ощущение упругой груди Нанасэ, тепло её тела, тесно прижатого к моему... Этот расплывчатый образ, казалось, наконец обрёл реальность. Я резко встряхнул головой, отбрасывая морок.

«Нет, не в этом суть», — раздражённо подумал я и глубоко вздохнул.

— Не как Читосэ Саку, а как простой мужчина, верно?

В тот вечер, вглядываясь в своё отражение на поверхности воды, я и правда дал такую клятву.

Вот почему в последнее время я так нерешителен. До знакомства с Нанасэ, Асу-нэ, Хару, Юко и Юа я никогда не колебался, не замирал и не пятился назад. Хватало одного — придерживаться своей причудливой эстетики «Читосэ Саку».

Я и сам поражаюсь, насколько беспомощным и ничтожным ощущаю себя сейчас, стараясь открыться перед кем-то и высвободить запрятанные эмоции.

Прижав ладонь к левой стороне груди, где наконец стихал жар, я погрузился в размышления.

Раньше я бы, разумеется, соврал, уверяя, что не нервничаю, но хотя бы успел бы отмахнуться шуткой, прежде чем сердце заколотится.

Признаваться, что чьё-то лицо или фигура тебя манят, конечно, неловко, но я не вижу в этом ничего постыдного для влюблённости. Напротив, если кто-то утверждает, будто ценит лишь душу, пренебрегая внешностью, это звучит куда подозрительнее.

Головой я осознаю: в подобной ситуации тревога нормальна. Однако вина и стыд всё равно берут верх. Пусть твердят, что я цепляюсь за эстетику или забочусь о приличиях.

— Я желаю, чтобы то, что я даю людям в моём сердце, было хотя бы сердцем моим.

«И всё-таки...» — мысли снова и снова уносят меня к тому закату.

Когда я — всего лишь мужчина, а не Читосэ Саку...

— На что опереться, чтобы назвать это чувство?

＊

Я, Учида Юа, вышла из супермаркета «Крандейл» неподалёку от парка Икухиса.

Пока Саку-кун с остальными отрабатывали танцевальные номера для «Пира», а Юдзуки-тян с девчонками им помогали, я отправилась за напитками и лёгкой едой.

Изначально планировала пойти в одиночку.

Я украдкой посмотрела на изящный профиль девушки рядом.

Асука-сэмпай с пакетом в руке шла так легко, будто вот-вот запрыгает в танец, — её шаги были удивительно бодрыми и упругими.

Я не удержалась и тихонько хихикнула, зажав рот рукой.

— Юа-сан?..

Увидев это, Асука-сэмпай с интересом заглянула мне в глаза.

— Извините. Просто вспомнила, как радостно вы хватали эти дешёвые сладости.

Едва я это сказала, она немного смутилась и потупила взгляд.

— С детства их обожаю. От них веет ощущением, будто завтра школьная поездка.

От этих слов мои плечи опять задрожали от смеха.

— Саку-кун что-то в этом роде упоминал.

— А, точно, Саку-нии тоже их обожал. Бабушка подкармливала нас мелочью, и летом на каникулах мы вдвоём носились их покупать.

«Саку-нии»... Я про себя произнесла это необычное имя.

Его я слышала ещё в лагере, но тогда ночь была тихой, как кадр из фильма, полной романтики и нежной грусти. Она казалась нереальной, далёкой от будней.

А теперь, шагая с пакетами из магазина, слыша это вновь, я вдруг осознала: она и правда знала Саку-куна малышом и относилась к нему как к старшему брату.

Это было забавно, мило, волнующе, но и чуточку грустно. Словно желая удостовериться, я спросила:

— И тогда его любимый вкус «Умайбо» был...

— Ментайко, да?

— Верно угадала!

— Саку-нии обычно добрый, но тут никогда не сдавался.

— Вы спорили на «камень-ножницы-бумага»?

— До трёх выигрышей!

Мы не выдержали и расхохотались, заставив тени на асфальте заколыхаться.

Перестав смеяться, Асука-сэмпай тихо сказала:

— Только жаль, что мелкие лавки со сладостями по соседству пропадают. Становится грустно.

Я на миг растерялась. Казалось, тупая боль кольнула в колене, с которого едва слетела корочка. Не подавая виду, я еле слышно вздохнула.

Успокоив душу, чтоб не оступиться зря, я произнесла:

— Асука-сэмпай, бывали ли вы на Амейоко?

— Амейоко? Та, что в Токио?..

Я улыбнулась и покачала головой.

Конец лета. Место, куда я впервые позвала Саку-куна на свидание.

Драгоценное воспоминание, но поделиться им — оно не потеряет ценности.

— Нет, я о том, что у «Элпа», возле Центрального рынка. Там магазинчик вроде базара сладостей. Не маленький, огромный, набитый старыми любимыми вкусами.

— Серьёзно?!

— Конечно. Саку-кун был в восторге, так что вам, Асука-сэмпай, тоже придётся по душе.

Лицо Асуки-сэмпай озарилось, но потом она потупилась и неловко сплела пальцы.

— Эм, Юа-сан. Если не против, сходим туда вместе как-нибудь?..

Её слова прозвучали так неловко и трогательно, что я ласково улыбнулась, сощурив глаза.

— Конечно. Раз уж пойдём, давайте пообедаем на рынке свежих продуктов Фукуи.

— Угу!

«Всё-таки, — подумала я, — в таком виде мне куда комфортнее».

Мы обменялись взглядами и улыбнулись друг другу. Потом, будто внезапно вспомнив, я поинтересовалась:

— Кстати, Асука-сэмпай, как идут ваши репетиции?

Мой вопрос вышел чуть запинаясь, но она сразу уловила суть. Асука-сэмпай нахмурилась с по-детски озабоченным выражением на лице.

— Ох, папа так воодушевился этой идеей.

— Наверное, он рад.

— Я понимаю, но его радость меня даже смущает.

— Он придёт на выступление посмотреть?

— Я ему сказала: «Ни за что», но он наверняка явится, это точно. Зная папу нынешнего, не удивлюсь, если он ещё и моё имя громко прокричит.

Она говорила это с лёгким смущением и притворным негодованием, но в голосе сквозила радость.

Асука-сэмпай тоже ладит с отцом.

В моём случае отец, если бы и пришёл, наверняка бы наблюдал исподтишка, чтоб не заметили.

Особенно после той истории на летних каникулах. Им с Саку-куном неловко было бы встретиться лицом к лицу...

Пока я спокойно размышляла об этом, Асука-сэмпай обыденным тоном добавила:

— Надо хотя бы в этот раз не дать ему поздороваться с Саку-куном.

— А?..

У меня вырвался невольный возглас, а она продолжила с тёплой улыбкой:

— Мой папа сначала к нему недоброжелательно относился, но, видно, Саку-кун ему приглянулся. Когда я в группу поддержки вступила, он сразу спросил: «А Читосэ-кун там есть?»

«Вот как», — подумала я, ощущая, как сердце сжимается от влажной грусти.

Если вдуматься, это логично.

Я подозревала, что Саку-кун помогал Асуке-сэмпай, когда она мучалась с выбором будущего, и естественно, что при этом он познакомился с её отцом.

Судя по её интонации, это не было случайной встречей, как у нас, когда они виделись лишь однажды.

В моём случае всё вышло случайно. Может, у Асуки-сэмпай тоже, но всё равно...

Девушка знакомит парня с отцом.

Я не такая наивная, чтоб считать это разовым в жизни событием, но для старшеклассников это редкость. И я, видимо, не зря решила самовольно, что это моя уникальная привилегия.

«Опять», — я опустила взгляд, чувствуя себя ничтожной.

Я уже столько раз это понимала, но ничего не менялось.

«И всё-таки», — подумала я вновь.

Пусть это в моём стиле, пусть мне так привычнее... Нет, именно из-за этого.

Может, нельзя оставлять всё как есть?

— Юа-сан?..

Услышав её голос, я подняла голову. Асука-сэмпай смотрела мне в лицо с тревогой.

— Послушайте, Асука-сэмпай.

Я сильнее сжала ручки пластикового пакета и тихо сказала:

— ...Прежде чем мы вернёмся, можно с вами немного поговорить?

＊

Асука-сэмпай молча кивнула, и мы устроились бок о бок на короткой, но просторной лестнице, что связывает Исторический музей префектуры Фукуи с парком Икухиса.

С лужайки доносились голоса ребят, которые продолжали тренировку.

Мне было немного неловко прислушиваться к этим звукам, как вдруг...

— Держи, Юа-сан.

Асука-сэмпай протянула мне холодный латте из жареного чая.

Я взяла напиток, удивлённо наклонив голову.

Я и правда положила его в корзину для себя, но...

— А разве я пила его при вас, Асука-сэмпай?

В ответ она взмахнула своими роскошными волосами:

— Саку-кун часто рассказывает мне обо всех.

«Вот как», — подумала я, и от этой мысли на душе потеплело.

Я думала, что когда они с Асукой-сэмпай вдвоём, они болтают только о себе в своём уютном мирке.

— А что возьмёте вы, Асука-сэмпай?

— Хм, пожалуй, выпью «Саваяку» после долгого перерыва.

— Прошу, — я вытащила из пакета «Ройял Саваяку» и протянула ей.

Она взяла бутылку и с явным наслаждением сделала пару глотков, и её белоснежное, гладкое, как мыльный кусочек, горло ритмично зашевелилось: глок, глок.

Я сделала то же и отпила латте, поняв, что во рту пересохло сильнее, чем казалось.

Уже октябрь, но днём ещё тепло.

Однако расслабься — и ночью резко похолодает, сейчас как раз такая пора, когда с одеждой не угадать.

Я довольно чувствительна к холоду, так что, наверное, скоро начну укутываться в шарфы и пальто.

Я тайком посмотрела на профиль прекрасной сэмпай рядом.

«Интересно, как она зиму встречает?»

Мне кажется, даже в снегопад она будет стоять в пойме реки в своём обычном блейзере.

Как зимняя фея из сказки, с мистическим видом, не ведающим мороза.

Но если вдруг наденет пуховую куртку и пушистые наушники, став милым комочком, — это тоже в духе Асуки-сэмпай. И то, что я так думаю, значит, мы сблизились чуть-чуть.

Именно поэтому хочется спросить.

«Как она сочетает свою любовь?»

Пока я витала в мыслях, Асука-сэмпай вдруг заговорила:

— На самом деле, я тоже хотела с тобой поговорить, Юа-сан.

— Со мной?..

Я непроизвольно склонила голову набок, а она, немного прищурившись с еле заметной грустной тенью на лице, продолжила:

— О том, о чём никогда не смогу рассказать ему, с человеком, до которого ему никогда не добраться.

Я медленно перебрала в уме эту фразу — такую характерную для Асуки-сэмпай, будто финальная капля тайного соуса.

И внезапно меня пронзила догадка: я уловила её скрытый подтекст.

Если вдуматься, это именно так.

У меня есть Юко-тян, Юдзуки-тян, Хару-тян, и разумеется, Мидзусино-кун, Асано-кун и Ямадзаки-кун — вокруг полно друзей, с кем можно поговорить о Саку-куне.

А Асука-сэмпай с прошлого года, нет, пожалуй, с тех пор, как была той «летней девочкой», всё это время...

«Она оставалась с ним наедине».

Раньше я, да и сейчас, наверное, восхищалась этой их связью, куда посторонним хода нет.

Когда Асука-сэмпай беседует с Саку-куном, создаётся ощущение, что весь мир — только для них двоих, окутанный бледно-голубой дымкой, через которую подсматривать как-то неловко.

Я полагала, что в этой ауре Асуке-сэмпай дышится свободнее всего, однако...

«У медали две стороны».

Что другим туда не попасть, значит, и ей оттуда к ним не выбраться.

Когда Асука-сэмпай колебалась, тревожилась, мучилась или печалилась из-за Саку-куна, имелся ли у неё кто-то, с кем поделиться этими эмоциями с той же интенсивностью?

«Нет», — я сама мотнула головой, подтверждая очевидный ответ.

Те искренние слова, что она произнесла той ночью с оттенком одиночества...

«Поэтому та пойма реки не была нашим общим местом. У меня просто не было другого места, кроме той поймы».

Наверняка Асука-сэмпай всё это время одна тащила в себе эмоции без выхода, бесполезную сентиментальность и те беседы, «которые нельзя вести с ним».

«Сильный человек», — подумала я, вновь восхищаясь её благородством, напоминающим гордость бесприютной кошки.

Бывало, я завидовала её роли сэмпая, которой Саку-кун дарит свои беспечные улыбки. Но она, оказавшись по ту сторону невозвратного времени, нетерпеливо переминалась, однако оставалась для него единственным маяком.

Я всегда наблюдала за их спинами издали — их было лишь двое.

Если мне дано хоть немного стать частью этого...

Я твёрдо кивнула и взглянула на Асуку-сэмпай.

— Если вас устрою я, пожалуйста, расскажите.

— Угу, по очереди.

— Кто начнёт первым?

— Давай сыграем до трёх побед?

— Да!

Выиграв в «камень-ножницы-бумага», я принялась излагать, осторожно выдергивая пинцетом из сердца те мелкие шипы, что засели там с того дня и которыми я пренебрегала.

О том, как сама позвала Куреху-тян в дом к Саку-куну.

О том, как она вызвалась готовить вместо меня.

О том, как я с удовольствием согласилась.

О том, как Саку-кун закатывал рукава своей рубашки.

О том, что Куреха-тян привыкла к готовке.

О том, что это касалось обыденной жизни так близко.

О том, что я ошибочно видела в этом свою уникальную прерогативу.

О том, как я предлагала готовить вместо неё, когда буду в делах.

О том, как Саку-кун легко отмахнулся от этого.

О стуле, подаренном мне им этим летом.

О том, как ничего не ведавшая Куреха-тян наивно попыталась на него сесть.

О том, что Саку-кун наверняка старался её удержать.

О том, как я невольно вскрикнула.

О девочке, которую довела до слёз.

О ночи, когда я удрала.

Закончив, я увидела, как Асука-сэмпай с нежным прищуром тихо подняла руку:

— Касание.

Я легко шлёпнула по её ладони, и она заговорила, будто беря смятую, вырванную страницу из дневника и приглаживая её.

О том, как время в лагере группы поддержки стало для неё поистине бесценным.

О том, как даже на следующий день она не могла выйти из этого волшебного забытья.

О том, как надеялась на встречу с ним.

О том, как, воодушевлённая, размышляла, не дать ли волю капризам, как в детстве.

О том, как увидела, что Саку-кун и Куреха-тян отрабатывают парный танец в той пойме.

О том, как ощутила, будто её сокровенное место втоптали в грязь.

О том, как младшая сестрёнка в её глазах предстала женщиной, уводящей его в неведомые ей места.

О том, как слово «сизигия» укололо в душу.

О том, что ей сообщили, будто они вдвоём её ждали.

О том, как Куреха-тян невинно спросила, можно ли ей продолжать приходить.

О том, как она невольно закричала.

О девочке, которую заставила погрустнеть.

О нём, чьё лицо было на грани слёз.

О сумерках, в которые она сбежала.

Когда рассказ Асуки-сэмпай завершился, будто она заклеила дневник скотчем, мы с серьёзными минами уставились друг на друга, а затем...

— Пф-ф! — не сдержались и захихикали.

Хи-хи, хи-хи-хи — нас охватил неудержимый хохот.

С ней творилось то же: она, что случалось редко, схватилась за живот, будто от смеха болело.

Асука-сэмпай вскинула голову и посмотрела на меня.

— Всё-таки мы...

Я, тоже борясь со смехом изо всех сил, отозвалась:

— Похоже, мы чем-то похожи.

Успокоившись наконец, Асука-сэмпай произнесла рассеянным взглядом:

— Это нелепо, правда?

— Действительно.

— Как думаешь, кто был виноват?

— А нужно ли сверять ответы?

— Смысл именно в том, чтобы показать друг другу наши бланки с ответами.

— Скажем на счёт «три»?

— Раз-два...

— ...Я.

«Так и знала», — с самоиронией опустив брови, Асука-сэмпай оперлась руками сзади.

Она беспомощно вытянула ноги и уставилась в небо.

Я сделала то же самое. По вечернему небу медленно проплывали облака, похожие на овец.

— Слушай, Юа-сан.

В голосе Асуки-сэмпай послышалось облегчение, будто с сердца свалился груз.

— Можешь выразить словами то, что ты подумала, выслушав мою историю?

— Но...

Я замялась, но она, будто проникая в мои мысли, добавила:

— Я хочу услышать это именно от тебя, Юа-сан, самой доброй из всех.

— Вы потом мне достойно ответите?

— Верну должок, так сказать.

— Фух, — выдохнула я.

Это совсем не в моем характере, но, возможно, Асука-сэмпай давно хотела поговорить об этом хоть с кем-нибудь.

И если она выбрала меня, то я, как новоиспечённая подруга и как младшая, которая наконец может открыто назваться таковой, хочу исполнить её скромную просьбу.

Я коротко прикусила губу и заговорила, словно убеждая саму себя:

— ...Асука-сэмпай, пойма реки не принадлежит никому.

— Угх, сразу по больному бьёшь.

— Один раз, в августовских сумерках, я тоже приводила туда Саку-куна.

— ...Вот как. Эту историю он мне не рассказывал.

— Потому что Саку-кун — такой человек.

— Да, я знаю.

— Он умеет хранить секреты, которые касаются только двоих.

— Хи-хи, чудесные слова.

— Поэтому я даже не подумаю извиняться перед тобой, Асука-сэмпай.

— Да у меня и права такого нет.

— Я не могу утверждать, что на самом деле чувствовала Куреха-тян, но, по крайней мере, Саку-кун ждал на том берегу реки не просто так, от нечего делать.

— А вот тут ты говоришь с полной уверенностью. Как и ожидалось.

— Наверняка это предложила Куреха-тян, а Саку-кун наверняка хоть раз попытался уйти от ответа.

— Я тоже так думаю.

— Но Куреха-тян на удивление проницательна, поэтому это ранило её сильнее, чем следовало бы.

— Оказалась третьей лишней, да?..

— Саку-кун просто не может закрыть на такое глаза.

— Ведь братец Саку — герой.

— Поэтому он не проводил время с Курехой-тян, а ждал на том берегу реки Асуку-сэмпай.

— !..

— Думаю, именно такой компромисс он для себя и нашёл.

Когда я тихо закончила говорить, Асука-сэмпай слабо, едва слышно рассмеялась.

— Если рассуждать трезво, то всё и так понятно...

Почувствовав некоторую неловкость, я опустила взгляд.

— Извините. Я пыталась убедить саму себя, но наговорила лишнего.

Асука-сэмпай посмотрела на меня и мягко улыбнулась глазами, словно с души у неё упал тяжёлый камень.

— Нет-нет, я ведь сама об этом попросила.

Она с силой потянулась, а затем, хихикнув, склонила голову набок.

— Спасибо тебе, Юа-сан.

Опершись руками о ступеньки, я чуть подвинулась, ещё немного сокращая расстояние между нами.

Слегка потянув Асуку-сэмпай за край рубашки, я позвала:

— Асука-сэмпай, теперь наша очередь меняться.

Похоже, она поняла меня с полуслова: её ресницы удивлённо, но с явной насмешливостью дрогнули.

— Ты уверена?

— Я хочу услышать это именно от вас, Асука-сэмпай, ведь вы сохраняете нейтралитет лучше всех остальных.

— Вот как... — Асука-сэмпай, словно соглашаясь, прикрыла глаза.

Повисла недолгая задумчивая пауза, а затем она озорно нахмурилась, словно собиралась пожурить маленького ребёнка.

— Знаешь, Юа-сан... Ты ведь Саку-куну не жена.

— Асука-сэмпай, ну что вы такое говорите!

Эти слова задели меня сильнее, чем я ожидала, и я невольно возмутилась, а Асука-сэмпай, не в силах сдержать смех, тряхнула шелковистыми волосами.

— Прости-прости, просто захотелось немного подразнить тебя.

Я картинно надула щёки.

— Ну вот, всё-таки решили отомстить мне?

Кажется, я начинаю понимать чувства Саку-куна, который в присутствии этого человека словно впадает в детство.

«Поистине удивительная личность», — подумала я.

Асука-сэмпай деликатно кашлянула и, посмотрев на меня совсем по-взрослому, произнесла:

— Ну что ж, теперь мой черёд отвечать откровенностью на откровенность.

Я кивнула, и она заговорила, словно читая наизусть грустные стихи:

— Я знаю, что ты, Юа-сан, поддерживаешь быт живущего в одиночестве Саку-куна.

— Ну, это слишком громко сказано...

— Но вы пока лишь рядом друг с другом, а не единое целое.

— Вы имеете в виду, что повседневная жизнь Саку-куна — это не моя жизнь, верно?

— Именно. Поэтому у тебя есть право войти в его жизнь, но нет права выгонять из неё других.

— Я думала, что понимаю это...

— Ни мне, ни Нанасэ-сан, ни Аоми-сан, ни Хиираги-сан, ни даже Нозому-сан не нужно твоё разрешение, чтобы встать у плиты на кухне Саку-куна.

— Это... разумеется.

— Тем более что в этот раз именно ты, а не Саку-кун, пригласила Нозому-сан и с радостью согласилась на её предложение приготовить еду.

— ...Да.

— И злиться только из-за того, что она так же хорошо управляется на кухне, как и ты, — разве это не чересчур?

— !.. Вы абсолютно правы.

— А тот стул, что он подарил... Ведь Саку-кун сделал его специально для тебя, Юа-сан?

— Мы условились, что я буду запасы еды готовить, так что поначалу на нём сидела именно я. Он и помыслить не мог, что готовить станет Куреха-тян.

— Разумеется, Нозому-сан об этом тоже не ведала.

— Естественно.

— Получается, с позиции Нозому-сан, добрая и ласковая сэмпай внезапно накинулась на неё без причины.

— У меня и правда нет слов в защиту.

— В таком случае... — Асука-сэмпай сделала паузу и заговорила чуть нежнее: — Ты ведь понимаешь, почему Саку-кун не бросился за нами?

Я отреагировала на вопрос сразу, без малейшего колебания:

— Иначе Куреха-тян, ни в чём не виноватая, стала бы главной страдалицей.

Асука-сэмпай кивнула с невозмутимым лицом.

В общем-то, нам даже не требовалось обмениваться мыслями: вина лежала на нас.

Однако, если бы он кинулся за мной или Асукой-сэмпай, то оставшаяся одна Куреха-тян начала бы корить себя.

Хоть по сути мы просто эгоистично расстроились, Саку-кун в тот миг принял верное решение на лету...

Он остался с той, по чьей вине мы прослезились.

Во-первых, чтоб не перекладывать вину на невинную младшую девочку-кохая.

А во-вторых, видимо, чтобы дать нам лазейку: дескать, ошибся он сам, а не мы.

Не знаю, нарочно ли, но это так в духе Саку-куна.

Он норовит взвалить на себя даже наши изъяны, сам того не осознавая.

Пока я об этом думала, Асука-сэмпай с горестной улыбкой обронила:

— Пожалуй, для нас сейчас это единственное, хоть и хилое, утешение.

— Что вы... подразумеваете?

Я уточнила, и она, чуть сдвинув брови в недоумении, ответила взглядом девчонки, жаждущей героя:

— ...Братец Саку всегда ставит чужие интересы превыше своих.

— Свои и... чужие? — прошептала я.

Она быстро поправилась:

— «Чужие» — это просто фигура речи. Я не то чтобы намекаю, что Нозому-сан для него чужая, просто чтоб ты понимала.

— Да, ясно.

Короче говоря, Асука-сэмпай имела в виду следующее: для нынешнего Саку-куна наша ссора — это «личное дело».

Поэтому он отодвинул его на задний планер, в первую очередь обеспечив благополучие и эмоции Курехи-тян.

Разумеется, мы создали Саку-куну проблемы и задели чувства школьницы, так что особо ликовать не стоит, но если всё именно так... то да, это слабенькое утешение.

— Вот оно как... — Я выдохнула глубоко, опуская плечи.

Похоже, наконец-то удалось разложить по полочкам мысли и эмоции, мучившие меня с того дня.

Я посмотрела на Асуку-сэмпай: её профиль тоже казался освежённым и спокойным.

«Всё-таки зря мы раньше не поговорили», — мелькнуло у меня, и я сказала вслух:

— Огромное спасибо, Асука-сэмпай.

— Теперь мы квиты, да?

— Ага!

— Ладно, — Асука-сэмпай встала, — пора идти, возвращаемся.

Я поднялась следом:

— Полностью согласна.

Мы схватили пакеты и уже двинулись вниз по лестнице, как вдруг Асука-сэмпай, будто вспомнив, заговорила:

— Можно в конце ещё один, слегка неловкий вопросик?

Я хихикнула:

— После всего, что я наговорила гадкого, поздно краснеть.

— Верно подмечено, — Асука-сэмпай почесала щеку. — Слушай, Юа-сан...

Голос её был взрослым, но при том как у типичной старшеклассницы:

— Как по-твоему, она ему по душе? Нозому-сан?

Она не стала уточнять, кто «он».

В этом не было смысла — всё и так валилось с лейки.

— Кто ж знает... Не скажу.

— Ясно. Извини.

«Одно я знаю наверняка», — подумала я, глядя в тонкую спину уходящей Асуки-сэмпай.

«Наверняка Асука-сэмпай всё это время одна тащила в себе эти смятённые эмоции, эту бесполезную сентиментальность и слова, которые не могла поведать никому, кроме тебя».

И если так...

...то в душе у неё спрятано мощное и благородное сердце.

＊«Хорошо, что я открылась Юа-сан».

Я, Нисино Асука, шагаю к парку Икухиса и думаю об этом.

Сзади, немного позади, раздаются лёгкие, грациозные шаги.

До сего момента не было у меня той, с кем можно разделить переживания о тебе.

Юа-сан, Хиираги-сан, Нанасэ-сан, Аоми-сан...

Возможно, они вели такие же беседы всё это время?

К примеру, на бейсбольной тренировке, куда меня не пригласили.

Или в ту ночь в лагере, когда я не могла спать с остальными.

Или даже в том августе, когда я осталась в стороне одна.

Честно говоря, я завидую.

Завидую тем связям, где подруги, влюблённые в одного парня, могут выговориться друг дружке.

Это как секреты в песочнице; как тайное пожатие рук в туннеле, выкопанном с двух концов — смесь вины перед посторонними и особого волнения именно от этого.

Вдруг припомнилась далёкая школьная поездка.

Пятый класс, природа-лагерь, о котором я тебе рассказывала.

Кабы не ошиблась, мы ютились в комнате с четырьмя двухъярусными кроватями.

Нас было четверо: я и три другие девочки.

Я помню, как мы оживлённо спорили, кто займёт верхнюю полку, а кто нижнюю.

Тогда я этого не осознавала, но теперь понимаю: так делали, чтобы слишком рано повзрослевшие дети не наделали ошибок без присмотра.

Правило гласило: дверь комнаты всегда должна оставаться открытой, даже в свободное время, за исключением часов для сна.

В памяти всплывает, как мы болтали, сидя на нижней койке, и те три девочки внезапно заливались возбуждённым смехом, краснея.

Это повторялось каждый раз, когда мимо проходил самый любимый мальчик в классе.

...Им всем нравился один и тот же парень.

Он бегал быстро, был полон свежести, доброты и веселья.

Он не походил на маленького братца Саку, но имел все черты школьной звезды.

Видя, как девчонки толкаются плечами и тихо визжат при его появлении, я искренне удивлялась: ну и чего тут смешного?

Заранее скажу: я не презирала подруг.

Я уже повстречала братца Саку, так что отлично знала то ощущение, когда при виде любимого хочется подпрыгивать от счастья.

Но просто не понимала, зачем делиться этим с ближайшими подругами.

Для них фраза «нам нравится один мальчик» словно служила пропуском, укрепляющим дружбу.

В душе я не раз задавалась вопросом: ведь взаимность будет только у одной, так в чём же суть?

Особенно странно, что почти весь класс знал: этому мальчику нравится одна из трёх девочек, живущих со мной в комнате.

И всё равно, почему?..

Им нравился один парень, выбор почти сделан, но...

«Он точно сейчас посмотрел сюда!»

«Да ну, тебе показалось».

«Он нарочно проходит мимо нашей комнаты».

«Может, тебе уже признаться?»

«Но я же не уверена наверняка...»

«Все говорят, что это очевидно!»

...И всё равно они втроём сплачивались и бесконечно обсуждали это, радуясь.

Что это за времена были?

Я щурюсь, погружаясь в воспоминания о тех днях.

Эпоха, когда мы все ещё были просто девочками.

Может, они влюбились в саму любовь, или в «нас, влюблённых в одного мальчика».

Теперь, оставив детство позади, я вроде как начинаю постигать это чувство — будто мы укутались одним сакураным одеялом, прижавшись плечами.

...Секреты только для девочек, недоступные мальчикам.

Но всё же... Я ощущаю тёплое присутствие Юа-сан за спиной и размышляю.

Руки, сплетённые в песчаном туннеле, рано или поздно придётся разжать.

Раньше всё шло проще.

Я всегда оставалась посторонней зрительницей, так что, думая о тебе, не приходилось учитывать других девушек.

Иными словами, я могла вести себя свободно, как бездомная кошка...

...И не подозревала, что исполнение моей любви кого-то ранит.

Конечно, разумом я это осознаю.

Это основа любой истории: за каждой счастливой любовью таится чья-то безответная.

Но поскольку я не входила в ваш круг, я позволяла себе безответственность и игнорировала это.

Слушая их истории и советуя, я чувствовала привязанность, но не настолько добра, чтобы отступить из-за этого.

Но теперь, уже...

«Наконец моё имя встало в один ряд с вашими в этой истории».

Я тоже превратилась в одного из персонажей.

Я всегда этого хотела.

Мечтала: ах, если бы я училась с вами на одной параллели, в одном классе, в одной компании, плетя нити одной истории...

Пусть на миг, но это сбылось. И я уверена: даже после школьного фестиваля связи, рождённые здесь, не пропадут — их не сотрёшь. Значит, волей-неволей придётся с ними считаться.

Это уже не только история Асуки Нисино.

А я-то думала, что всё это время писала её от первого лица.

Главная героиня — Асука Нисино, и если её любовь сбудется, это будет чистый хэппи-энд.

Даже если кто-то плачет на заднем плане, пока это не в книге — этого нет.

Но теперь, став частью вашей общей драмы,

...я невольно вижу слёзы Юа-сан.

И думаю, что это уже не просто домыслы.

Юа-сан, Нанасэ-сан, Аоми-сан и, разумеется, Хиираги-сан, которая уже призналась...

Они давно это осознали, но смело смотрели и своей любви в глаза, и девочке рядом.

Если так, то я одна отстала безнадёжно.

Это шаг, который я сделала сама.

Теперь его не отменить, да и не хочу.

Время в лагере поддержки, связь с Юа-сан сейчас — через десять лет буду вспоминать с теплотой.

«И всё же...» — я тихо прижала руку к груди.

Может, я была слишком наивна и невежественна.

Если бы в тот день не пошла на твоё приглашение и не вошла в группу поддержки...

Если бы той ночью осталась «Нисино-сэмпай» — призрачным образом, а не «Асукой-сэмпай»...

...Я могла бы просто предаться любви без оглядки.

Вдруг в памяти возникли слова, слетевшие с моих губ всего несколько мгновений назад.

«Как думаешь, она ему нравится? Нозому-сан?»

Раз уж ответа не ожидалось, зачем я вообще спросила об этом у Юа-сан?

Я ведь не думала об этом всерьёз, и уж точно не из вредной подозрительности.

Неужели подсознательно я ей завидовала?

Её текущему положению, когда она остаётся за пределами нашего круга и может поступать по своему усмотрению.

Той отправной точке, с которой можно броситься в объятия любви — которая, быть может, уже разгорелась или вот-вот вспыхнет, — не оглядываясь ни на кого.

Сэмпай и кохай, кохай и сэмпай.

Форма чуть иная, но Нозому-сан по-прежнему крепко держит в руках то право игнорировать реальность, которым, казалось, совсем недавно обладала и я.

Ах, если бы я только знала...

Стоило бы хорошенько расспросить обо всём, пока я ещё могла быть просто девчонкой.

...Как та девочка... как те девочки в конце концов разрешили свою любовь?

＊

Я, Саку Читосэ, в считанные секунды осушил напиток, купленный Юа для меня и Асу-нэ, и теперь торчал у автомата в парке.

Достал мелочь из левого кармана, с лязгом закинул в приёмник и, чуть помедлив, ткнул в кнопку «Калписа».

Три ряда аккуратных автоматов и урну укрывал скромный навес из профлиста, делая это место похожим на деревенскую автобусную остановку.

Эта сцена и послеполуденное солнце, уже клонящееся к закату, с тоской напоминали о минувшем лете.

Я с горькой ухмылкой отхлебнул «Калписа».

Наконец немного очухавшись, я плюхнулся на скамейку прямо перед собой.

Легонько помял руки и бока — тело натянулось как струна.

Хотя я не бросал тренировки после ухода из бейсбольного клуба, завтра меня, наверное, накроет забытая мышечная ломота. От этой мысли я невольно улыбнулся.

Кто бы подумал, что Кэнта сочинит такую заковыристую хореографию.

Радоваться боли в мышцах — это, наверное, черта всех спортсменов.

В отличие от техники игры или выносливости, которые прогрессируют медленно, плоды тренировок ощущаешь уже завтра.

Если не думать о травмах и повреждениях, то чем больнее, тем ярче чувствуешь прогресс. Эта простота мне по душе.

Пока я размышлял об этом, рядом послышался голос:

— Саку, можно присесть?

Юко, подкравшаяся незаметно, заглядывала мне в лицо.

— О, привет. Устала?

— Да я только пела, — ответила она.

Я смахнул со скамейки несколько опавших листьев.

Заметив это, Юко слабо улыбнулась, чуть приопустив уголки глаз.

— Спасибо, Саку.

С этими словами она мягко уселась рядом.

«Вроде бы уже привык», — подумал я, но всё равно отвёл взгляд.

Этот профиль я видел бесчисленное множество раз за последние полтора года.

Раньше её длинные, влажные до кончиков волосы ниспадали на рубашку каждый раз, когда она смеялась, а в ясные дни вздымались, отбрасывая тень, похожую на крылья.

Каждый взгляд на неё был как созерцание бесконечной вереницы радужных мыльных пузырей, открывающей неизведанные виды и новые эмоции.

Но сейчас... Я снова тайком глянул на её профиль.

Её волосы, теперь подстриженные до средней длины, трепетали на ветру, словно чистый ручеёк, окрашиваясь закатными оттенками и искрясь тенями, похожими на первые звёзды.

И всякий раз меня окутывал покой, будто я дремлю у тихого озера, слыша лишь плеск волн.

— Саку?..

Заметив мой взгляд, Юко удивлённо наклонила голову.

Осознав, что засмотрелся, я усмехнулся, скрывая смущение:

— Ты что-то хотела?

Она весело прищурилась:

— Ага. Хотела поговорить с тобой.

— Вот как.

Я ответил коротко, и Юко продолжила, глядя в сторону площади:

— Уже октябрь.

— Время летит незаметно.

— Чувствуется, что школьный фестиваль уже на носу.

— С нашим «Пиром», кажется, всё будет в порядке, а как у вас?

— Отлично! Юдзуки и остальные, похоже, тоже веселятся.

— Ну, это хорошо.

— И с классной постановкой надо постараться.

— Справишься, Белоснежка?

— Конечно, мой нерешительный Принц.

— Перестань.

— Но мне нравится этот Принц.

— Когда читаешь сценарий, он кажется довольно жалким, разве нет?

— Мне нравится его жалкая сторона.

— Даже отрицать не будешь...

— Ведь это обратная сторона его доброты и искренности.

— Я понимаю, что автор вкладывал именно такой смысл, но...

Она сделала паузу и посмотрела на меня, словно ища поддержки.

В её прозрачных глазах, как в зеркальной глади воды, отражалось моё лицо.

Её волосы мягко коснулись щеки, словно нежно погладили по голове.

Отдаваясь этому приятному чувству, я спросил:

— Смогу ли я передать это?

— Сможешь.

— Смогу ли выбрать?

— Сможешь.

— Это ведь всего лишь игра.

— Ты не поранишься.

— А если...

— Всё хорошо.

— Всё не так.

— Я знаю.

— Я смотрю прямо.

— Я чувствую.

— Всё-таки я жалок.

— Может, самую малость.

— Тебе это не нравится?

— Нравится.

— Забудь, что я сказал.

— Я запомню.

— Ты заставила меня это сказать.

— Ты позволил мне это сделать.

— Юко.

— Саку.

— Прости, просто захотелось назвать тебя по имени.

— Угу, мне тоже.

Мне показалось, будто это лунные кролики, пронеслось в мыслях.

Шлеп-шлеп — и вот мы вдвоем.

Хлоп-хлоп — и мы одни.

Я шлепаю по пушистому белому снегу своего сердца, а Юко умело формирует его своим ответным жестом.

Однажды по пути домой она обронила мне:

«Когда ты наконец по-настоящему откроешь мне душу, я хочу поделиться с тобой кучей всего. Тем, что желаю сказать, чем хочу спросить, даже на что пожаловаться — у меня столько накопилось».

«Вот как», — я невольно сощурился, подхваченный волной ностальгии.

Тогда я соврал, упомянув Кэнта, но, наверное, Юко все это время мечтала поговорить именно так.

Как ни странно.

...Когда сердце по-настоящему открывается, слова оказываются уже не такими необходимыми.

Вспомнив что-то, Юко продолжила:

— Но мне немного грустно.

— Грустно?.

— Ведь подготовка к таким праздникам — это самое веселое время, верно?

— Понимаю тебя.

— Будем ли мы все вместе в следующем году?

— Кто знает.

— Не знаешь?

— Не знаю.

— Слушай, Саку, можно я скажу кое-что ещё более грустное?

— Если это не печально.

— Разве грусть в итоге не перерастает в печаль?

— Возможно, печаль — это остаток после грусти.

— Странный ты, Саку.

— Ты тоже странная, Юко.

— Но это чувство ближе к грусти.

— Тогда говори.

— Думаю, это в последний раз.

— В последний?..

— Да, наш школьный фестиваль.

Да, это действительно был бесконечно грустный разговор.

Но я остро чувствовал, что именно хочет донести Юко.

Не только из-за того, что Асу-нэ скоро выпустится, и не потому, что Куреха, возможно, так и не окрасится в наши цвета.

Я давно это ощущал, но причина глубже.

...В следующем году мы точно не сможем быть теми же «нами».

Неясно, какую форму обретут наши связи, но мы достигли края эпохи, когда сердца всех нас связывала одна синяя нить.

Потому что выбор неизбежен.

Потому что ответ придется дать.

...Потому что синюю нить придется развязать и завязать красную.

Поэтому это последний раз.

Я заговорил, стараясь не погружаться в одиночество, чтоб печаль не догнала и не бросила одну.

— Я тоже так думаю.

Юко произнесла это так, будто аккуратно сложила свое одиночество и убрала в карман.

— Давай повеселимся, Саку.

— Давай, Юко.

«Хотя бы сейчас», — подумал я.

Пока не завершится этот школьный фестиваль — первый и последний, что мы встречаем все вместе, — я желаю, чтоб мы оставались одного синего оттенка.

Даже если шаги багрянца, красящего этот сезон, уже звучат совсем близко.

＊

Перерыв затянулся, так что я предложил Юко прогуляться до спортивной площадки с препятствиями.

На парк Икухиса это не тянуло, но здесь были горки, канаты, сетки, и я припоминал, как сам играл тут в детстве.

Мы уселись на скамейку и погрузились в неторопливую беседу, как вдруг...

— Сэмпа-а-ай! Юко-са-а-н!

Сзади примчалась Куреха, сияя простодушной улыбкой.

Мы с Юко обменялись взглядами и, чуть приподняв руки, отозвались:

— О, привет.

— Привет, Куреха.

Куреха встала прямо перед нами и, театрально стерев пот со лба ладонью, выдохнула:

— Я так «наелась» разговорами с Кадзуки-саном, что прибежала к сэппаю «перебить» и отдохнуть!

— Ну ты даешь, — вырвалось у меня.

Юко рядом весело встряхнула волосами средней длины.

Заметив это, Куреха поспешила оправдаться:

— Не смейтесь, Юко-сан! Я правда нервничаю!

Юко, прикрыв рот рукой и подавляя смех, возразила:

— Нет-нет, не в этом дело.

Куреха困惑енно наклонила голову.

— А в чем тогда?

Юко мягко опустила уголки глаз:

— Просто, Куреха, ты куда сильнее нервничаешь, когда болтаешь с Саку.

— А?.. — наши голоса слились.

— Да ну, не может быть, — сказал я.

— Это не так, — подхватила она.

Увидев нашу схожую реакцию, Юко хихикнула и, не объясняя, похлопала по скамейке рядом.

— Присядешь, Куреха?

— ...Да!

Куреха села и спросила:

— Вы болтали вдвоем?

Юко ответила:

— Угу. В последнее время с Саку редко выпадает побыть вот так наедине.

— Извините... Я не помешала?

— Нет, мы уже наговорились досыта.

— Тогда я рада!

Если вдуматься, так и есть.

Раньше я часто провожал Юко домой, болтая о пустяках в парке, но после августовского инцидента мы оба сторонились глубоких разговоров.

На репетициях чирлидеров мы всегда в группе, так что это и впрямь первый раз за долгое время, когда удалось спокойно пообщаться тет-а-тет.

И все равно удивительно: теперь мы вроде понимаем друг друга даже лучше прежнего.

Куреха перевела взгляд с Юко на меня и робко, как бы нащупывая, спросила:

— Эм, вам не кажется, что атмосфера между вами немного изменилась после летних каникул?..

Вопрос задел в точку, и я попытался отмахнуться шуткой:

— Откуда тебе знать, какими мы были до каникул?

Куреха ответила без промедления, будто это было очевидно:

— Я же говорила, что внимательно за вами следила!

Пока я не нашёл слов для ответа, она заговорила снова:

— Разве раньше Юко-сан не казалась всем «официальной женой» сэмпая? И в школе, и по пути домой вы всегда были парой, и даже среди первокурсниц шептались, что вы идеально друг другу подходите.

Я это и сам замечал, но неужели со стороны всё выглядело именно так?

Слышать подобное от кохай было как-то стыдно.

Я бросил взгляд на Юко — она тоже неловко почесала щеку.

Коротко вздохнув, я поинтересовался:

— И что, теперь «мы» какие-то иные?

— Да, — тут же отозвалась Куреха. — Мне правда неловко, если обижу, но поскольку я сама завела этот разговор, скажу прямо, что думаю.

Она немного виновато потёрла щеку и продолжила:

— Как бы это выразить... Раньше вы были столь идеальной парой, что это походило на спектакль... немного искусственным...

Вдруг она запнулась и быстро уточнила:

— Ой, разумеется, в положительном смысле! Я имела в виду, что это напоминало дораму, кино или выдумку — такой идеальной была ваша пара!

— Понятно... — я невольно усмехнулся криво.

Я глянул на Юко, ожидая её обычной подколки вроде «ты злишься?», но она лишь сказала:

— Са... ку?

— Прости.

Меня так давно не отчитывали, что я извинился автоматически.

«Стало как-то легче на душе», — с облегчением подумал я.

Я взглядом попросил Куреху не останавливаться, и она кивнула:

— А недавно вы стали по-настоящему близки... Словно всегда вместе, даже без усилий...

От удивления я слегка расширил глаза: она и впрямь очень наблюдательна.

Не знаю, что думает Юко, но это точно отражало мои чувства.

Мы отдалились друг от друга, но при этом сблизились.

И если даже кохай со стороны это замечает, значит, в нас правда что-то поменялось.

Пока неясно, к худшему это или наконец-то к лучшему.

— Вообще-то, мне давно было интересно, — заговорила Куреха, — что-то произошло на летних каникулах?

Естественно, у неё возник такой вопрос.

Размышляя, я почесал затылок, тяня время.

Тем, кого это напрямую коснулось, ещё ладно, но это не та история, которую легко рассказывать чужим, пусть даже милой кохай из группы поддержки.

Пока я обдумывал ответ, Юко взглянула на меня, чуть прищурившись с лёгким, мимолётным выражением.

— Саку, можно?

Я сразу кивнул, услышав слова, которые оказались не совсем как ожидал, но и в самую точку.

— Да, если Юко не против.

Разумеется, не стоит об этом трепаться на каждом шагу.

Но если Юко считает, что Курехе можно поведать, я не стану мешать.

Уверен, Юа, которой тут нет, сделала бы то же.

Куреха с интересом следила за нашим молчаливым разговором взглядами.

Юко, будто ещё раз подтверждая выбор, посмотрела на меня и тихо моргнула.

— Спасибо, Саку.

— Спасибо, Юко.

Я предоставил ей слово, откинулся на спинку лавочки и прикрыл глаза, словно возвращаясь мыслями в тот минувший август.

Малыши на площадке уже расходились по домам, топая по деревянному настилу; качели-качалки неподалёку поскрипывали на ветру, словно посмеиваясь.

Время от времени шелест опавших листьев подхватывал их хор.

— Знаешь, — Юко повернулась к Курехе и чуть наклонила голову. — Этим летом я призналась Саку в любви, и он отказал.

— Э?..

Это произошло на летних каникулах.

Конечно, наши не стали бы болтать, так что даже для такой догадливой Курехи это было открытием.

Она неловко заёрзала, сплетая пальцы на коленях.

— Простите... Я не подумав спросила...

— Нет-нет, — Юко мягко качнула волосами.

— Мы смогли по-настоящему взяться за руки, так что мне уже не больно.

— Взяться... за руки?

Кивнув, Юко принялась неспешно повествовать.

О том, как с детства её угнетало особое отношение окружающих.

О том, что в старшей школе она желала обрести настоящих друзей и встретить любовь.

О том, как сразу после поступления, на выборах старосты, вспыхнул спор, и её впервые отчитали напрямую.

Что именно это вызвало её любовь ко мне.

Что первое признание было ещё на первом году.

Что я попросил подождать с ответом.

О том, что на самом деле она беспокоилась из-за Юа, с которой сдружилась во втором семестре.

Что всё это время мучилась от этого чувства.

О том, что на втором году, подружившись с Нанасэ и Хару, она решила: пора расставить точки.

О том, что ощущала: из-за неё близкие не могут охранять своё.

О том, что признание нужно было не для начала, а для завершения.

И наконец, о том, как Юа взяла её за руку.

Закончив, Юко медленно распахнула глаза.

— Таким был наш август.

Куреха, слушавшая, борясь со слезами, наконец не выдержала:

— Как же так...

По её щеке скатилась слеза.

— А?.. Ой, я...

Похоже, она и не подозревала, что слёзы текут по щекам.

Только когда капля скатилась с подбородка, Куреха в изумлении распахнула глаза.

Юко с тревогой протянула ей платок яркого подсолнечного цвета:

— Ну вот, зачем ты плачешь, Куреха?

— Нет, это не то... Это не те красивые слёзы... — Куреха запнулась и, умолкнув, крепко сжала кулаки на коленях.

Пока она так поступала, капли дождя — кап, кап — падали на тыльные стороны её ладоней.

— Простите, — взяла платок Куреха. — Я постираю его и верну.

— Да брось, не нужно.

Наблюдая, как бережно она стирает слёзы, не желая запачкать ткань, Юко нежно поинтересовалась:

— Это... слёзы сочувствия?

Куреха яростно затрясла головой, отбрасывая эту идею.

— ...Лучше бы всё свалить на это, но притворяться я не хочу.

Юко мягко провела рукой по спине младшей подруги, будто пытаясь унять слёзы в её душе.

— Расскажешь ещё чуть-чуть?

Куреха коротко шмыгнула носом.

Смутившись от этого звука, она отвернулась и, словно выдавливая слова из дрожащего голоса обеими руками, сказала:

— ...Я осознала, что просто упустила это лето мимо себя.

Сентиментальность ушедшего лета, которой некуда было подеваться, натолкнулась на порог осени и с сухим стуком откатилась прочь.

Как стеклянный шарик в бутылке рамунэ — прозрачный, недостижимый, полный эмоций.

Как пузырьки рамунэ — дрожат, лопаются и пропадают.

Честно говоря, я не до конца уловил, что именно она имела в виду.

Мы знакомы недолго, но порой Куреха проявляет удивительно зрелые чувства.

Однако впервые я вижу, как она так уязвимо открывает кусочек своей души.

Её заплаканное лицо казалось невероятно детским, почему-то вызывая образы нетронутой весны и одинокой девочки.

— Знаешь, Куреха? — без тени смущения заговорила Юко. — Можно начать заново.

От этих слов Куреха в удивлении широко раскрыла глаза.

— А?..

Юко прищурилась, будто заново прочерчивала стартовую линию белоснежным порошком, подобным первому снегу.

— ...Прямо как у меня: этим летом завершилась одна любовь, и я влюбилась вновь.

И она улыбнулась с чистейшим, невинным взглядом.

— Юко-сан...

Куреха прикусила губу, и на её лице, где слёзы едва высохли, они вот-вот могли появиться снова.

Почему-то мне почудилось, что, глядя на них, я сам сейчас разревусь.

«Поэтому давай пойдём вперёд снова.

Поэтому давай побежим снова».

Мне казалось, эти слова обращены и ко мне.

— Только одно, — произнесла Куреха, вставая.

Она шагнула вперёд, резко повернулась, взвив юбку, и взглянула на нас.

В её глазах, удержавших слёзы, горела вызывающая решимость.

Возможно, именно такое выражение бывает у спринтеров на старте.

— Юко-сан, можно спросить только об одном?

Юко ласково улыбнулась и наклонила голову набок:

— Конечно. О чём?

Сжимая платок так, что он весь смялся, Куреха спросила:

— Но если мы возьмёмся за руки, не станет ли потом слишком больно их отпускать?

— Я не отпускаю их, я... вверяю.

Юко продолжила тёплым голосом, полным уверенности:

— Эти чувства, переполняющие грудь; дни, проведённые вместе; краски в глазах; обмен взглядами; голоса в ушах; тепло касаний, запах пути домой, пролитые слёзы и даже сердце, которое не достучалось...

Она замолчала, тихо прижала руки к груди и с улыбкой, словно пышный букет, произнесла:

— ...Я вверяю всё это тебе, так что, пожалуйста, будь счастливой.

— !..

— Юко... — Я чуть не вскочил, но в последний миг сдержался.

Как у меня хватает духу думать: «Не улыбайся так, будто прощаешься»?

С какой совестью молить: «Не смотри так, будто вот-вот расплачешься»?

Ведь ты сам причина её такого лица.

Куреха несколько раз пыталась заговорить, но замолкала, потом, словно слегка ошарашенная, пожала плечами и с озорной ухмылкой фыркнула:

— Юко-сан, а это не слегка... тяжеловато?!

Юко с недоумением наклонила голову:

— Ты так думаешь?

Куреха ответила с полной беззаботностью:

— Ну, ваша любовь только что сбылась, разве вам не будет трудно хранить сердце другой девушки?

— Думаешь?.. — повторила Юко. — По крайней мере, девушки, которым я хочу вверить эти чувства, наверняка унесут их с собой.

Куреха невольно издала тихий звук, будто хотела спросить:

— И среди них...

Но сразу затрясла головой, отгоняя мысль:

— Нет, ведь все они такие замечательные!

— Угу!

— Я восхищаюсь такими отношениями, когда можно так думать друг о друге!

— Давай мы с тобой тоже станем такими подругами, Куреха!

— Эхе-хе...

И именно в этот миг сзади подбежала Нанасэ:

— Нашла! А ну-ка, хватит прохлаждаться, возобновляем репетицию!

Услышав это, я посмотрел на часы: перерыв давно закончился.

Разговор принял неожиданный поворот, и мы так увлеклись, что потеряли счёт времени.

Нанасэ укоризненно покачала головой:

— Ну что за люди, втроём собрались и сидят...

Мы с Юко неловко переглянулись.

Куреха торопливо начала оправдываться:

— Извините! Именно я попросила Юко-сан рассказать о случившемся в августе.

Нанасэ только чуть приподняла бровь:

— Вот как?

Куреха продолжила с невинным тоном:

— Это была замечательная история!

Нанасэ слегка пожала плечами и улыбнулась с видом старшей сестры:

— Ясно.

Мы четверо направились к площади, и внезапно...

— М-м-м~ ♫

Юко вдруг пропела мотив из той сцены с «Пиром».

— Эта песня мне так по душе!

Мы с Нанасэ обменялись взглядами и улыбнулись.

— Мне тоже нравится.

— И мне.

Куреха подхватила мелодию за Юко, а потом к ним присоединилась Нанасэ.

Неплавная песня растворилась в небе, которое постепенно окрашивалось закатными красками.

Это напоминало простую, но искреннюю мечту, крепко стоящую на земле, — и в этом не было ничего плохого.

＊

Оставив тренировку чирлидеров и попрощавшись с подругами в парке Икухиса, я, Нанасэ Юдзуки, припарковала свой кроссовый велосипед на площади возле станции Тавара-мати по дороге в школу Фудзи и взошла на близкий пешеходный мост.

Вокруг всё погрузилось в бледно-фиолетовые сумерки.

«Нoches стали длиннее», — мелькнуло у меня в голове.

Будто кто-то стирал ластиком границу дня, нарисованную карандашом.

И с каждым мгновением чёрная тень расползалась всё шире, игнорируя желания создателя.

Наверняка, когда это осознаёшь, всё уже изменится безвозвратно. Может, это похоже на мою нынешнюю ситуацию.

Пока я витала в этих размышлениях, стоя рядом Куреха сказала:

— Обожаю вид с этого моста.

— Понимаю тебя, — отозвалась я, вглядываясь в ночной город перед собой.

По широкой улице Феникс, под мостом, машины с горящими фарами текли ровным потоком, словно косяк перелётных рыб.

В середине шли трамвайные рельсы к станции Тавара-мати, и трамвай, возвышаясь над ними, медленно уплывал, как океанский пароход.

Свет фонарей и вендинговых автоматов отражался в стеклянных стенах остановки, искрясь и переливаясь, а светофоры вдоль прямой дороги сменяли цвета по порядку: красный, зелёный, жёлтый.

Треугольная крыша спортзала Фукуи слева едва угадывалась, сливаясь с далёкими горами в тумане.

— Давно я тут не стояла, — пробормотала я, опираясь на ограду.

— О чём вы?

— О пешеходном мосте.

— Верно, без причины на него не забираешься.

— Наверное, ещё с начальной школы.

— Я вас себе представила тогда.

— Симпатичная была, да?

— Угу, симпатичная.

Разговаривая с Курехой о пустяках, я внезапно окунулась в воспоминания.

В моей начальной школе ученики ходили на занятия группами: соседские дети собирались и шагали вместе.

Классы различались, и обычно шестиклассник возглавлял, а если нет — пятиклассник; они шли впереди и сзади, как капитан и зам.

Капитан носил повязку на рукаве, и в младших классах она казалась мне настоящим взрослым знаком отличия.

По пути в школу был такой же слегка устаревший пешеходный мост, и наша разнородная шестёрка разного роста переходила его цепочкой.

Неподалёку имелся обычный переход для взрослых, так что мостом пользовались исключительно дети.

Кстати, тогда каждый раз на мосту я ощущала лёгкое волнение.

В утренний час пик машин было немало, и пересечь дорогу над ними было для меня, малышки, странной смесью вины и триумфа.

Когда под мостом проезжал большой грузовик, конструкция дрожала, и я часто мечтала: а если прыгнуть сейчас, сесть на его платформу и умчаться в чужой город?

А вечером мост превращался в нашу игровую зону, как парк.

Мы рисовали «Глико», носились в догонялки с воплями или просто трепались на ступеньках.

Иногда выстраивались шеренгой и молча смотрели, как солнце садится за горы.

Удивительно, как я об этом позабыла?

Тогда мост был для нас особенным уголком.

Нам, мелким, казалось, что мы подсматриваем за городом сквозь прутья перил; ощущение, будто машины и редкие пешеходы не ведают о наблюдателях сверху.

Может, это был самый простой для нас «необычный» мир, секретная база ребятни, невидимая для взрослых.

«Я давно выросла из этого», — подумала я, ласково касаясь перил.

Они были холодными и гораздо ниже моего нынешнего роста.

Ах, точно...

...Это место как раз для девичьих секретов в такой компании.

Я тихо произнесла, глядя на реку машин:

— Интересно, исчезнут ли когда-нибудь такие штуки?

— Какие штуки?..

— Пешеходные мосты и всё устаревшее.

— Считаете, они своё отслужили?

— Просто ночная грусть, не бери в голову.

Мне совсем неинтересно разбирать банальные аргументы из «дневного мира»: дескать, они требуются для охраны пешеходов, или младшеклассники до сих пор ими пользуются, или, напротив, они неудобны для пожилых и страдающих ногами.

Просто некоторые вещи концептуально устарели.

Вроде заброшенных, ветшающих телефонных будок на углах улиц.

Вроде музыкальных центров, застрявших посреди пути от Bluetooth-колонок к полноценным аудиосистемам.

Вроде любовных писем, сунутых в обувной ящик.

— И ещё... — тихо добавила я снова. — Пейзажи, которые когда-то казались особенными, или забытые нами вещи.

— Или... — внезапно подхватила Куреха. — ...влюблённость, которую мы в себе подавляли, и то, от чего отводили глаза.

Её проницательность меня уже не удивляет.

Когда мы покидали парк Икухиса, и она предложила поехать домой вместе, я согласилась без лишних мыслей.

Поэтому, крутя педали кроссовых велосипедов, когда Куреха внезапно захотела подняться на пешеходный мост, я не стала выпытывать причины.

Такая вот была ночь: «Вероятно, ей есть что поведать, а если нет — тоже сойдёт».

— Слышала, Нана-сан, — переменила тему Куреха, не возвращаясь к своим последним словам. — В тренировочном матче вы разгромили крепких соперников из другой префектуры.

— Было дело.

— Моя приятельница из баскетбольного клуба была в полном восторге. Рассказывала, что Нана-сан была просто потрясающей.

— Хочешь, чтоб я сказала, что «пробудилась» из-за того, что кто-то меня подзадорил?

— Ни в коем случае! Какой бы ни был импульс, ваша игровая эффективность — полностью ваша заслуга, Нана-сан.

Увидев такую реакцию, я не удержалась от усмешки.

— Ты же спортсменка до кончиков ногтей, верно?

— Точно!

«Вот бы она хоть притворялась», — подумав, что её ответ совпадает с моим собственным выводом, я тайком вздохнула, получив предсказуемый итог.

И сразу заговорила — с самоиронией, но вызывающе:

— Впрочем, по уровню ты пока меня обгоняешь.

— У нас разные дисциплины, прямое сравнение некорректно, но по трофеям — да, пока так.

— И впрямь, какая наглость.

Узнав, что Куреха вышла на Интерхай в стометровке, я по-настоящему поразилась.

Это вершина престижа в лёгкой атлетике, и поскольку бег — спорт предельно простой, я знаю: в этой жёсткой реальности на чистой удаче или азарте далеко не уедешь.

Если она там показывает результаты, то просто сильна по-настоящему.

В отличие от командных видов вроде баскетбола, здесь нет отговорок: ни командный дух, ни травмы партнёров, ни их форма не влияют. Чистая дуэль один на один.

Куреха побеждает исключительно своим телом, не опираясь ни на кого.

Даже по этой реакции ощущается её серьёзное отношение к спорту.

Проигнорировать это было нельзя.

— Фу-фу, — странно, будто дразнясь, начала Куреха. — Это кто бы говорил, Нана-сан.

— Хм? Что ты имеешь в виду?

Когда я уточнила, Куреха резко повернулась и опёрлась спиной на перила моста.

Глядя в небо, она заговорила с ноткой радости в голосе:

— Подруга, что рассказала мне, отметила, что ваш стиль игры отличался от привычного.

— И?

— Обычно Нана-сан пасует на Хару-сан и остальных, помогая им набирать очки, но в тот раз вы словно взяли эстафету и стали главной бомбардиршей.

— ...Это как посмотреть.

Уловив мою краткую заминку, Куреха резко спросила:

— Вы пожертвовали Хару-сан ради победы?

— С формальной точки зрения, возможно.

Я не хотела явно показывать волнение по такому пустяку.

Ради себя. И ради напарницы.

Куреха продолжила, будто это само собой разумеется:

— А что в этом плохого? Вы же достигли цели.

— Я тоже так думаю.

— Сокомандницы радовались, правда?

— Все, кроме моей напарницы.

— Но это забота Хару-сан, не ваша, Нана-сан.

— Считаешь, она справится?

— Вы ведь по-настоящему в неё верите.

«Что ж поделаешь...» — я невольно криво улыбнулась.

Как и Куреха, я повернулась, опёрлась спиной о перила, выровняла наши плечи почти одинаковой высоты и уставилась в небо.

Хоть это и центр Фукуи, звёзды сияли так ослепительно красиво, что аж тошнило.

Если не считать проносящихся машин, вокруг ни души.

Лишь мы вдвоём в укромном месте, чуть ближе к звёздному небу, чем обычно.

Наедине с этой дерзкой младшей, которую я не могу ни полюбить полностью, ни возненавидеть.

С губ чуть не слетают клише из дешёвого романа: «Если б мы встретились по-другому...», но я вовремя притормаживаю и с усмешкой списываю на ночную сентиментальность.

Если б мы были одноклассницами.

Если б играли в одной команде.

Если б не влюбились в одного парня.

Может, стали бы отличными партнёршами... Но сетовать на несбывшееся — пустая трата времени.

Едва я подумал об этом, меня тут же накрыл внезапный поток тех слов, произнесённых в тот день.

«Разве вы никогда не думали: что, если бы мы встретились в другом порядке?»

«Например, если бы я тоже была с ним в одном классе с первого года, если бы мы были друзьями детства...»

«Когда влюбляешься, а в сердце этого человека уже есть другая, невольно думаешь: а что, если бы я встретила его первой?»

«Я — это всего лишь я, но я не могу отступить перед какой-то там случайностью».

«Я хочу отмотать весну назад».

Ах, вот в чём дело, Куреха...

Любой намёк заставил меня ощутить это с полной силой.

Человек из её «если бы» оказался тем, кого она любит, и она не смогла просто сдаться, пробормотав: «Не судьба».

Значит, отмотать назад...

Настоящий смысл этих слов, наверное, понимает только сама Куреха, но сейчас даже я могу набросать их очертания.

Короче, если в этом мире есть такая вещь, как судьба, она вызывает её на поединок один на один, чтобы силой заставить её склониться.

Точно так же, как я сделала с Тодо в том спортзале.

Только не на своей территории — беговой дорожке или корте, — а на главной арене под названием любовь.

Поэтому и мне нужно набраться смелости и выйти туда.

Чтобы под лучами софитов доказать, что я — главная героиня этой истории.

Словно угадав мои мысли, Куреха произнесла:

— Вы выбрали стать Наной, а не оставаться Нанасэ Юдзуки?

Я ответила с притворно спокойной улыбкой:

— Разве актёры выходят на сцену под настоящими именами?

Услышав это, Куреха коротко хихикнула, слегка дёрнув плечами.

— Сама напросилась, но, должна признать, нынешняя Нана-сан кажется довольно крепким орешком.

— Только «довольно»?

— Всё же не таким, как Юко-сан.

— Ну ты и скажешь. Так это и есть главная тема?

— Да!

«Ну что ты будешь делать», — её прямота уже не вызывает ни раздражения, ни злости, только смех.

Значит, всё сказанное до этого было лишь разминкой.

Ничуть не смутившись, Куреха продолжила:

— Побудьте со мной сегодня вечером. Пока что Юдзуки-сан — единственная, с кем я могу говорить начистоту.

— Я с самого начала так и собиралась, — отозвалась я. — Неужели и у Курехи есть чувства, которые она не может вынести в одиночку?

— Вовсе нет, это чувства, которые я всегда носила в себе одна.

Куреха с видом человека, которого пощекотали, покачала головой:

— Умение быть одной — одно из немногих моих преимуществ, с чего бы мне так глупо его терять?

— И то верно, глупо было спрашивать.

— Именно!

— Не такой ответ я ждала!

Не удержавшись от колкости, мы переглянулись и прыснули со смеху.

Отсмеявшись, я спросила:

— Тогда зачем ты меня позвала?

— Кто знает? — Куреха сентиментально склонила голову. — Может, это и есть та самая ночная грусть?

— Тогда ладно.

Отвечая так, я, должно быть, и сама выгляжу сентиментальной.

Возможно, это канун.

Наша сцена, что откроется чуть раньше школьного фестиваля.

Когда занавес поднимется, нам придётся играть свои роли до самого финала, а сейчас — лишь краткий миг передышки.

Может, она просто хотела перекинуться парой слов как обычные Нанасэ Юдзуки и Нозому Куреха?

Я слегка прищурилась и начала:

— Речь об августе, да?

— Да.

Куреха тихо кивнула и продолжила:

— Помните, что я говорила о Юко-сан?

— Конечно.

Тот первый удар, который я пропустила на крыше.

«— Что ты хочешь с нами сделать?»

«— С вами?»

«— То, что вы не можете сказать "с Читосэ", и показывает дистанцию между вами и Юко-сан».

Я не могла это забыть, даже если бы захотела.

Ведь я сама чувствовала это острее, чем кто-либо другой.

— Это было странно, — тихо проронила Куреха. — До летних каникул я, наблюдая за Юко-сан издалека, никогда так о ней не думала. Скорее, она казалась мне той, чьё положение самое шаткое...

— Не хочу принижать прошлую Юко, но я понимаю, о чём ты.

Если бы меня спросили, не было ли у меня похожих мыслей где-то на задворках сознания, я бы затруднилась с ответом.

Раньше Юко казалась слишком наивной; если говорить прямо, она будто навязывала свою только что родившуюся, детскую влюбленность.

Казалось, её «люблю» со временем станет такой же обыденностью, как «доброе утро» или «спокойной ночи», и, хотя привязанность возникнет, в настоящую любовь она не перерастёт.

Конечно, я не анализировала это так цинично на самом деле, но если попытаться разложить всё по полочкам сейчас, думаю, где-то в глубине души я считала именно так.

Поэтому меня куда больше беспокоило, когда сокращалась дистанция между Читосэ и Нисино-сэмпай, Хару или Уччи.

— Но, — Куреха скрестила ноги, — когда я вступила в группу поддержки, атмосфера была совсем другой. Дело, конечно, не в том, что она сменила прическу, а, как бы это сказать...

— Она повзрослела?

Стоило мне это произнести, как она кивнула.

— Если кратко, то это самое подходящее слово. Раньше казалось, что она просто крутит любимым человеком, идя на поводу у своих чувств, а теперь... она просто искренне, беззаветно думает о сэмпае. Я почувствовала, что она достойна быть рядом с ним.

— «...Я буду думать о нём».

Куреха удивленно распахнула глаза:

— А?..

Вспомнив ту дивную, умиротворённую, словно во сне, улыбку, я произнесла:

— Так она ответила мне в конце лета, когда я поинтересовалась её планами на будущее.

— Понятно...

Куреха прищурилась с ноткой грусти.

— Поэтому я и хотела расспросить Юко-сан о том, что случилось между ней и сэмпаем.

— И её слова тебя удовлетворили?

— Конечно!

Услышав это, я облегчённо выдохнула.

— Раз уж мы об этом заговорили, спрошу для галочки: а что ты намерена делать дальше?

Я не ждала серьёзного ответа, но Куреха вдруг легко заговорила:

— Нана-сан, вы помните, как я тогда дразнила вас на крыше?

— Думаешь, я могла забыть то, что и так очевидно?

— Ну, что я ничем не уступаю Юдзуки-сан.

— А, точно.

Я отлично помнила те слова, которые идеально характеризовали девушку передо мной.

«Я красавица, ничуть не уступающая Юдзуки-сан. Готовлю, как Юа-сан, а в спорте не отстаю от Хару-сан. Если захочу, могу выслушать и поддержать не хуже Асуки-сан».

Она говорила это так, будто просто констатировала факты.

Куреха прижала кулачок к губам и тихонько хихикнула.

— Неужели вы думаете, что я просто хвасталась?

— Нет, я уверена, это чистая правда.

— Вау?

— Я же говорила: я тебя признаю.

— Не соблазняйте меня так страстно в эту звёздную ночь.

— А ты просто влюбись, я не против.

— Если бы я встретила Нану-сан первой, то, наверное...

— Разве ты не ненавидишь оправдания по поводу очередности встреч?

— Именно поэтому.

— Ясно.

Сделав паузу, я вернула беседу в исходное русло:

— Так что насчёт той провокации?

— Не догадываетесь?

— Предполагаю, но уточните.

— Поэтому я...

Произнося это, Куреха отстранилась от перил и повернулась ко мне.

Она убрала за ухо развевающиеся на ветру волосы и медленно, с наигранной грацией, моргнула.

А потом, глядя зрелым взглядом, будто пережившая целое лето девушка, улыбнулась чисто и ярко, словно свежий белый снег:

— ...Я могу любить сэмпая так же, как Юко-сан.

— Признаю.

Как и ожидалось, передо мной предстала Куреха, копия Юко, так что я честно продолжила:

— Ты действительно способна вести себя как Юко, как Уччи, как Хару, как Нисино-сэмпай... и даже как я.

Но потом я тоже отпустила перила и заправила волосы за левое ухо.

— Только одно уточнение?

— Да! Какое?

Шаг за шагом я приблизилась к девчонке, которая так старалась казаться младшей.

И нежно коснулась пятью пальцами её левого бедра поверх юбки.

— Э-э... Юдзуки... сан?..

Заметив настоящее волнение Курехи впервые, я соблазнительно облизнула губы язычком.

Не отпуская, я начала рисовать лёгкие круги, переходя от бедра к ягодицам — касания были легче поглаживаний, эфемернее самого робкого прикосновения.

— Хы-ы...

Пренебрегая её реакцией, я продолжила водить пальчиками вверх.

Нашла левую бедренную кость, поднялась от талии по рёбрам, обвела сбоку линию груди, плавно обогнула ключицу, скользнула по шее и наконец обхватила ладонью подбородок.

— М-м...

Куреха невольно издала сладостный стон.

— Какой непослушный ротик.

С этими словами я нежно прикрыла её невинные губы большим пальцем.

Едва я провела по ним, она напряглась, будто в нетерпении сгорая.

Я ощутила, как внутри дёрнулся её язычок.

— Не стоит меня недооценивать.

Наши носики соприкоснулись, мы моргали синхронно.

Учащённое дыхание Курехи щекотало мои губы.

Я медленно потёрлась щекой о её щёку и прошептала так близко, что слова, если бы я открыла рот, коснулись бы мочки уха, чеканя слоги:

— Потому что так вести себя умеешь не только ты.

— !..

Куреха выгнулась, словно больше не выдерживая.

Удовлетворённая её реакцией, я прищурилась и хитро усмехнулась.

— Какая прелесть.

Глядя на младшую подругу, отвернувшуюся и прижавшую ладонь к левому уху, я добавила тягучим, медовым голосом:

— Храбрилась как взрослая, а реагируешь так невинно.

Звуки её прерывистого дыхания, которое она пыталась унять напрасно, эхом разносились по пустому пешеходному мосту.

— Юдзуки-сан...

— ...Сейчас я Нана.

Куреха резко взглянула на меня.

Её щёки, не скрывая волнения, всё ещё розовели.

— Наконец-то пропустила удар, да?

Когда я с ухмылкой сказала это, она выдохнула, будто сдавшись.

— Забираю свои слова обратно.

Уголки глаз Курехи опустились, и она посмотрела на меня с типично щенячьим выражением кохая.

— Нынешняя Нана-сан — довольно опасный соперник.

— Спасибо.

Я пожала плечами и улыбнулась, а она, смущённо почёсывая щёку, продолжила:

— От такой женственной стороны Наны-сан у меня, к стыду, мурашки бегут.

— Может, перейдёшь ко мне, пока не поздно?

— Боюсь, укрощение строптивой обойдётся мне сломанными костями.

И вдруг голос Курехи зазвенел звонко, с детской радостью:

— Значит, вы наконец-то стали серьёзной, верно?

— Ты подозрительно этому рада.

— Да! Ведь если уж побеждать, то я хочу одолеть настоящую Нану-сан.

Я вызывающе облизнула губы.

— Жалеть будет поздно.

— Я привыкла к необратимым сожалениям.

— Извини, что заставила тебя ждать.

— Я как раз этого и ждала!

Мы обменялись взглядами и разом расхохотались.

Обе мы наверняка всё осознаём.

Это легкомысленное товарищество накануне открытия подходит к концу.

Теперь Куреха помчится вперёд, не раздумывая.

Внезапно разорвав нашу неподвижность, она своим неукротимым порывом постарается пронзить его сердце.

Спасибо тебе, Куреха.

Если бы ты не была такой, я никогда бы не осмелилась столкнуться с истинной Нанасэ Юдзуки и не смогла бы отказаться от всего этого ради мужчины, которого люблю.

Так что в знак благодарности я устрою тебе настоящее представление.

Тебе, что затмила мою луну...

...Я продемонстрирую ночь ведьмы по имени Нана, скрывающей ярко-алое отравленное яблоко.

＊

Зеркальце мое, скажи-ка.

── А что, если бы я была озером в сумерках...

＊

На следующий день после уроков я, Читосэ Саку, задержался в классе даже после звонка.

Вокруг меня в кружок расселись члены группы поддержки: Юко, Юа, Нанасэ, Хару, Кадзуки, Кайто и Кэнта — все в школьных футболках, — плюс Надзуна.

Сегодня состоялась наша первая репетиция, точнее, читка сценария пьесы для культурного фестиваля: «Белоснежка, Принцесса Туч и Нерешительный принц».

К слову, для всех из группы поддержки, кроме меня, Юко и Нанасэ, этот сценарий был полной неожиданностью.

Не касаясь пока актёрской игры, мы просто зачитывали свои реплики вслух до финала, а потом Надзуна звонко хлопнула в ладоши.

— Вот примерно так!

Она обвела взглядом всех и, хитро сощурившись, продолжила:

— Кстати, финал целиком оставлен на импровизацию Читосэ-куна и остальных.

Услышав это, Кадзуки криво ухмыльнулся:

— Опять то же самое...

Кайто с досадой скрипнул зубами:

— Чёрт, зря я отдал главную роль.

Кэнта отреагировал сухо:

— Но это же чистое совершенство.

Хару мгновенно подхватила:

— Ува-а, какой же подлец.

А Юа выдала свою стандартную реплику:

— Ну-ну, у Саку-куна такая особенность.

— Это же чистая выдумка, вы серьёзно?! — возмутился я.

После обычных поддразниваний и смеха Надзуна поинтересовалась:

— Ладно, есть вопросы?

Новички в сценарии переглянулись и молча кивнули.

Роли гномов, сокращённых в адаптации до шести, были не слишком объёмными, так что сложностей не предвиделось.

Текст автора зачитывала группа поддержки, а Волшебное зеркало озвучивала Надзуна.

Сценарий явно создавался под неё с самого начала, поскольку её характер ярко отпечатался в репликах.

Образы гномов тоже идеально соответствовали личностям ребят, так что они смогут сыграть естественно.

Сначала я опешил, но, перечитав сценарий заново, осознал: всё продумано до мелочей, включая сжатые сроки репетиций.

Разумеется, это работа девочек из литературного клуба, но в сценарии сквозила забота Надзуны о нас.

Стало ясно, почему не только Юко, но и Нанасэ, ранее враждовавшая с ней, так ей доверилась.

Пока я об этом думал, Надзуна заговорила:

— Проблем нет, супер. Тогда давайте репетировать? Пока можно подсматривать в текст.

Все кивнули в согласии и уже вставали, но вдруг...

— Да-да, можно мне?! — энергично вскинула руку Юко.

— Да, Юко?

Надзуна повернулась к ней, и та затараторила взволнованно и радостно:

— Не могли бы вы для примера разыграть первую сцену с Принцессой Туч и Волшебным зеркалом?! Я не очень сильна в актёрстве, так что подумала: если увижу Юдзуки и Надзуну, то легче представлю свой образ!

— А-а... — разом выдохнули упомянутые девушки.

В этом имелся смысл.

Надзуна лучше всех вникла в сценарий, а Нанасэ наверняка уже выучила ключевые моменты.

Остальное они доберут импровизацией.

— Я тоже хотела бы посмотреть, — застенчиво подняла руку Юа.

— И... и я! — тут же отозвался Кэнта.

Надзуна взглянула на Юдзуки.

Это был жест полного доверия.

Она спросила так непринуждённо, будто звала на обед после урока:

— Справимся?

Внезапно класс затих.

Голос Юко звонкий, так что все услышали.

Одноклассники, готовившие декорации и реквизит, замерли, отложили дела и, затаив дыхание, уставились на них.

Если я заметил, то и она уж точно.

Нанасэ грациозно встала, не выказывая смущения:

— Раз зрители желают.

Легко коснувшись пальцами края юбки, она изящно сделала реверанс.

— О-о-о-о-о-о-о!!!

Одноклассники не сдержались, и класс взорвался ликованием.

— Я вкалывал в скучной подсобке ради этого момента!

— То же самое!

— Меня уже снесло от одного поклона.

— Мои глаза и уши в экстазе, это невероятно!

Зная Нанасэ, я твёрдо уверен: она всё рассчитала.

Она не только подаёт пример актёрам — Юко, Юа и Кэнте, — но и понимает, что правильный образ взбодрит тех, кто не покладая рук трудится над декорациями за кулисами.

Конечно же, она отлично понимает, насколько значит тот факт, что роль исполняет сама Нанасэ Юдзуки.

«Типично для неё», — с облегчением подумал я, и тут же удивился этому ощущению.

Мне почудилось, будто это умиротворённое тепло вот-вот превратится в острую тоску, и я начал искать в себе источник этой внезапной грусти.

Внезапно я увидел, что Нанасэ смотрит на меня с тихим спокойствием в глазах.

Как только наши взгляды встретились, её ресницы слегка дрогнули, словно она вот-вот раскроет секрет.

Этот малый жест показался мне невыносимо трогательным, и, скрывая эмоции, я криво улыбнулся краешком рта.

На устах Нанасэ расцвела чистая, снежно-белая улыбка — тихая и глубокая, словно полночь в снежных просторах.

— Смотри на меня, Саку.

— Я смотрю, Юдзуки.

Зачарованный глубиной её взгляда, я ответил, не успев осознать.

＊Пока мы хохотали, Нанасэ незаметно переоделась в школьную форму и заняла место за учительским столом, служившим сценой.

Настоящие наряды ещё не подготовили, но даже для такой импровизации в классной футболке ей, видно, было не по статусу.

Эта её педантичность — чисто в её стиле.

На столе уже стояло огромное Волшебное зеркало в полный рост.

Откуда они его взяли? Старинная рама с налётом старины создавала волшебную ауру.

Взглянув в зеркало, Нанасэ поправила прядь волос, заправив её за левое ухо, и коротко кивнула, показывая готовность.

Кадзуки, выступавший в роли рассказчика, с мягкой улыбкой заговорил:

— Итак, перед вами вступительная сцена спектакля класса 2-5 «Белоснежка, Принцесса Туч и Нерешительный Принц».

— О-о-о-о!

Класс взорвался громкими аплодисментами.

— Давным-давно, в далёком царстве, жила-была красавица-принцесса по имени Принцесса Туч, — начал Кадзуки классический зачин. — Однако Принцесса Туч хвасталась своей красотой, уверенная, что она самая-самая, и, откровенно говоря, была весьма надменной, смотрящей на всех сверху вниз.

— Не чересчур ли? — вмешалась Нанасэ, перебивая рассказчика, и класс покатился со смеху.

Кстати, этой фразы в сценарии не значилось — чистая импровизация.

«Вот это да», — я тоже задрожал от хохота.

Кадзуки, похоже, обрадовался такому повороту и, расслабившись, продолжил:

— У Принцессы Туч было Волшебное зеркало.

Нанасэ шагнула ближе.

Убедившись, что отражение видно всем, она перенесла вес на правую ногу, а левую, едва касаясь носком, грациозно выставила вперёд.

Опустив левую руку на бедро и приняв позу модели, она произнесла:

— Свет мой, зеркальце...

По этой фразе сверху медленно опустилась панель на зеркало.

На ней красовался шарж на Надзуну по пояс — вроде духа зеркала в костюме ведьмы.

Всё сделано вручную, с той уникальной атмосферой школьного фестиваля.

Когда панель с Надзуной закрыла отражение, Нанасэ томно поднесла правую руку к губам.

— Кто на свете всех милее...

Она замолчала, соблазнительно облизнула губы и добавила:

— Ну, разумеется, я.

— Эй, дослушай сначала! — немедленно влез голос Надзуны — Волшебного зеркала, и класс захохотал.

Этот эпизод заставил меня улыбнуться ещё при первом чтении сценария.

Характеры ребят идеально вписались в роли, и зрители сразу ощущали связь с героями.

Нанасэ изобразила наигранно радостную улыбку:

— И так, будучи самой красивой на свете, я жила долго и счастливо, окружённая самыми прекрасными принцами. Вот и сказке конец...

— Не заканчивай так резко?!

Похоже, они полностью сработались — дуэт вышел идеальным.

И исполнение Нанасэ, и timing реплик Надзуны были безупречны.

— Зачем спрашивать, если ответ ясен?

— В этом мой смысл бытия!

Нанасэ скрестила руки на груди, чуть отставив ногу, и сердито уставилась на зеркало.

— Ладно-ладно. Так кто на свете всех милее?

— Эй, погоди, почему ты так груба со мной? Я же Волшебное зеркало!

— Умри уже, давай быстрее.

— Кхм-кхм, — Надзуна нарочито кашлянула. — О Принцесса Туч, если пренебречь твоим надменным и невыносимым нравом, ты, несомненно, прекрасна.

— ...Закопать её в горах, что ли?

— Постой! Самое главное только впереди!

К слову, весь класс, включая меня, валялся от смеха.

Юа так заливалась, что, кажется, ей стало нехорошо — она уже колотила кулаком по полу.

Надзуна снова сосредоточилась и продолжила:

— Но, увы, всех милее на свете Белоснежка.

Не говоря о внешности, чистотой души она выше тебя, как небо над землёй, как луна над черепахой, как сумка Hermes над авоськой из целлофана.

Короче, там «Белый Снег», а тут «Туча», даже имена решают исход.

— Всё-таки разобью я это зеркало сию минуту.

— Прости, я погорячилась! Внешне вы примерно на равных!

— Хо?

— И ещё, она не так богата, так что твоя одежда лучше.

— Только одежда?

— Хватит, — громко объявила Нанасэ зрителям. — Позовите Дылду.

«Дылда» — один из шести гномов, которого играет Кайто.

Не нужно особо объяснять: кличку он получил из-за своего огромного роста.

По аналогичному принципу Юа превратилась в «Скромницу», Хару — в «Малявку», Кадзуки — в «Пижона», Кэнта — в «Очкарика», а Надзуна, выступая гномом, стала «Гяру».

Кстати, в сюжете нашей пьесы шестеро гномов служат Принцессе Туч.

Надзуна залилась смехом и заговорила:

— Ну вот, началось. Сейчас подшлёт убийцу к Белоснежке, чтоб убрать соперницу. Ну и змеюка!

— Ты в своём уме?

— А разве не к этому всё клонится?

— Если я так сделаю, то не смогу доказать свою красоту.

— И что же ты предпримешь?

— Конечно, приглашу Белоснежку в этот замок.

— Ха? Зачем?

— Скоро будет бал.

— А, тот самый, куда прибудет Принц — твоя первая любовь?

— Откуда ты знаешь?

— Я же Волшебное зеркало.

— Хватит быть пугающе умной именно в такие моменты.

— Но тогда тем более не стоит звать Белоснежку, правда? Будь я принцем, сразу выбрал бы её, и хэппи-энд.

— Эй.

— Поняла! Ты хочешь выставить её посмешищем перед принцем!

— Слушай внимательно...

Глубоко вздохнув с обречённостью, Нанасэ стукнула каблуком по сцене и, вопреки своей грациозной осанке, холодно прищурилась.

В тот же миг воздух словно наполнился напряжением.

Повисла такая тишина, будто любой шорох мог испортить настроение принцессе на троне, и никто не осмеливался пошевелиться.

Все невольно затаили дыхание.

Все замерли, ожидая следующей фразы.

Когда молчание стало почти невыносимым, в глазах Нанасэ мелькнула страстность.

Она обвела взглядом класс, будто незаметно подбадривая каждого после жёсткого отпора.

Затем медленно кивнула чинно замершим зрителям, словно говоря: «Молодцы».

— Ха-а... — выдохнув воздух, похожий на саму полночь, Нанасэ наконец произнесла:

— Я одену Белоснежку в самое роскошное платье, нанесу идеальный макияж и научу манерам высшего общества.

Грациозно скрестив руки на груди и подчеркнув изгибы бюста с талией, она продолжила:

— А потом, на балу, с гордостью спрошу у Принца...

Она поднесла правую руку к щеке, провела пальцем по губам, будто игриво прикусив мизинец, и, томно опустив глаза, прошептала с неописуемым соблазном:

— ...Кто на свете всех милее?

Класс мгновенно погрузился в тишину.

Я и сам не заметил, как загляделся.

Её повадки и правда вызывали образ самой прекрасной принцессы в мире, но одновременно коварной ведьмы; она напоминала одинокий цветок, чей яд завораживает всякого, кто посмотрит.

— Гхм... — кто-то тихо сглотнул.

Даже этот звук мог сломать атмосферу, так что все быстро затаили дыхание.

Потрёпанная учительская кафедра в ветхом классе вдруг показалась далёкой, словно под софитами настоящей сцены.

Зеркало, с которого сняли панель, тускло отразило закат за окном.

Нанасэ сделала шаг назад и повернулась боком, позволяя зеркалу полностью отразить её идеальную фигуру.

В этот момент её взгляд в отражении захватил меня, и я едва не забыл дышать.

Сердце сладко сжалось от приятной боли.

— Офигеть.

Тягучую атмосферу, будто вырванную из времени, разрушил бесцеремонный голос Надзуны:

— Я подозревала, но заявить такое с таким самодовольным видом... Как же всё запутанно! Твои чувства пугающе глубокие!

— Эй, не говори «глубокие».

Нанасэ мгновенно огрызнулась, и чары рассеялись: все выдохнули и засмеялись.

На зеркале снова, незаметно, появилась панель с Надзуной.

— Прикидываешься крутой, а в отношениях наверняка будешь жёстко контролировать парня. Нет, это точно не для меня.

— Сначала свяжу бесполезное зеркало толстой верёвкой, а потом остальное.

— В общем, как бы то ни было... — рассмеялось Волшебное зеркало, подытоживая: — Я прослежу за финалом этой истории.

— Не обещаю, что к тому времени ты ещё будешь здесь болтаться.

На этом пролог завершился.

Из-за зеркала выпрыгнула Надзуна.

Она с Нанасэ дали друг другу «пять» и поклонились нам:

— Спасибо за внимание!

Хлоп-хлоп-хлоп-хлоп.

Хлоп, хлоп, хлоп-хлоп-хлоп.

Аплодисменты, начатые Юко, быстро подхватили все остальные, и они заполонили класс.

Каждый встал и устроил овацию, будто только что досмотрел голливудский хит.

На лицах было неподдельное изумление и восторг.

— Эй, это же верная победа для 2-5, да?

— Полностью согласен, жаль, что на фестивале нет жюри.

— Но там же голосование? Я все голоса отдам за них.

— Белоснежка всегда была такой забавной?

— Зеркало от Надзуны-тян — нечто уникальное, я в восторге.

— Кажется, я сейчас лопну от Нанасэ-сан.

— И на сцене она будет в платье?!

— А что будет, когда выйдет Хиираги-сан?

«Согласен», — мысленно кивнул я, пожав плечами.

Не только сценарий, придуманный Надзуной с девчонками, интересный, но и присутствие Нанасэ на сцене — просто бомба.

Зная её повседневное поведение, я ожидал, что она сыграет здорово.

Однако то, что предстало перед моими глазами, полностью превзошло все мои ожидания.

Я никогда не был экспертом в театральном искусстве, но мощь ее голоса, интонации, даже мимолетные взгляды и жесты — все это было идеально рассчитано на публику. Если бы кто-то сказал, что она профессионально этому училась, я бы и бровью не повел.

Ранее я уже окрестил Нанасэ типичным типажом актрисы.

«Ведь я не ошибся», — с теплой ностальгией припомнил я происшествия полгода назад.

Тогда мы еще разыгрывали дурацкие сценки по телефону.

Я обвел взглядом класс: возбуждение все еще витало в воздухе.

— А Читосэ точно сойдет за принца?

— Ну, может, не идеально, но ты-то сможешь его подменить?

— Не, нереально, я же застynu, если поймаю ее взгляд.

— Читосэ слишком легкомысленный, его раздавит такая мощная игра, нет?

— Он нерешительный, роль как раз для него.

— Если промолчит, то лицом чистый принц.

— Эй, я всё слышу.

Хоть я и огрызнулся в ответ, внутри с кривой ухмылкой согласился.

Я полагал, что на школьном фестивале некоторая неуклюжесть даже добавит шарма, но раз Нанасэ выкладывается на полную, мне придется поднапрячься по-настоящему, иначе я буду смотреться жалко рядом с ней.

Хотя по сравнению с двумя принцессами, что станут звездами этой истории, моя роль скромная, так что главное — не подвести.

Сегодня мы отрепетировали лишь пролог, а дальше по сценарию гномы с песней «Хей-хо» отправятся за Белоснежкой.

Что последует после приглашения в замок — Нанасэ уже озвучила в своей реплике.

Вообще-то, принц появляется только во второй половине пьесы.

Чтобы хоть немного помочь Надзуне и остальным со сценарием, я пересмотрел диснеевский мультфильм и переводы сказки, но честно говоря, принц там — чистая декорация, возникающая ниоткуда.

Конечно, в нашей версии ему дали чуть больше веса в финале.

Но все равно главные героини — Белоснежка и Злая Королева, или, как у нас, Принцесса Туч. Эта мысль принесла облегчение и легкую грусть — странное смешанное чувство.

Пока я предавался размышлениям, Нанасэ, оживленно болтавшая у доски с Надзуной и Юко, внезапно глянула в мою сторону, будто о чем-то вспомнив, и мигом подлетела.

От той завораживающей, демонической ауры не осталось и следа; на губах расцвела зрелая, почти невинная улыбка.

Остановившись передо мной, она сложила ладони перед собой и чуть склонила голову.

— Читосэ, ты смотрел?

— Смотрел, Нанасэ.

Едва я ответил, уголки ее глаз ласково опустились:

— Спасибо, Читосэ.

— За что, Нанасэ?

— За то, что смотрел внимательно.

— Я просто не мог отвести глаз.

— Правда?

— Правда.

Этот ритм беседы, совсем не наш обычный, вызвал у меня легкое щекотание.

Обычно мы без причины кидаемся пафосными, театральными фразами, но сейчас, сразу после сцены, она выглядела расслабленнее обычного.

Или, может, это я неловко чувствовал себя перед девушкой, что только что пугающим обаянием приковала все взгляды.

Нанасэ убрала за ухо приставшую к щеке прядь и, естественно глядя снизу вверх, спросила:

— Ну как?

— Потрясающе.

— Я была принцессой?

— Принцессой в стиле Нанасэ.

— И всё?

— Было интересно по разным причинам.

— Чи-то-сэ?

— Прости.

— И?

— Ты была милой.

— А ещё?

— Невероятно красивой.

«Это совсем не в нашем стиле», — подумал я и уже собрался выдать привычную шпильку, но вдруг...

— М-м.

Предугадав, Нанасэ прижала палец к моим губам.

За нежным касанием последовал легкий аромат ручного крема, пощекотавший нос.

Я в панике дернулся открыть рот, но она надавила сильнее, словно говоря: «Не сейчас».

Нанасэ чуть приблизила лицо, заглядывая прямо в глаза.

И, отражая меня в зрачках, подобных колышущейся водной глади, она широко и светло улыбнулась, как раскрытый букет:

— Просто продолжай смотреть на меня так же.

＊

Когда всеобщий ажиотаж улегся, ученики 2-5 класса, чей пыл, как и следовало ожидать, взлетел до небес, вернулись к подготовке выступления.

Работа с декорациями и реквизитом кипела: по классу уже проглядывали штрихи сказочного мира.

Зрелище снующих в голубых классных футболках выглядело забавно и свежо, невольно настраивая на фестивальный лад.

Хару, Кадзуки, Кайто и Кэнта под началом Надзуны и девчонок из литературного клуба, авторов сценария, сразу взялись за репетицию ролей.

Я, Юко и Нанасэ отправились в швейную на примерку костюмов, готовых досрочно.

Кстати, с нами увязалась Юа. Поскольку костюмы кроили не мы, а другие девчонки, нужна была помощь с переодеванием и подгонкой под фигуру, где приходится касаться тела. Юа, что иногда подсобляла швеям, вызвалась сама.

Для Юко и Нанасэ, наверное, было уютнее с привычной подругой.

Мы зашли в швейную, где я не бывал целую вечность. Как в прочих спецклассах, здесь выстроились ровными рядами большие столы для совместной работы.

В уголке комнаты скромно устроился потрёпанный временем портновский манекен, а вдоль стены ровным строем стояли изношенные швейные машинки.

«Запах спецкласса», — подумал я.

Музыкальный кабинет, изостудия, биологический класс, кухня, эта швейная мастерская...

Каждый специализированный кабинет обладает своим неповторимым, характерным только для него ароматом.

Вероятно, это запах, въевшийся за годы: краски, химикаты или остатки пищи с уроков домоводства. Объективно он не из приятных, но мне почему-то по душе.

Мне кажется, когда повзрослею и внезапно вспомню школьные годы, даже если детали уроков забудутся, атмосфера этих комнат сразу оживёт в памяти с тёплой ностальгией.

Пока я предавался таким мыслям, Юа, энергично подготавливая всё нужное, произнесла:

— Ладно, начнём-ка сразу с костюма Саку-куна.

— Давай.

Я ответил кратко, и она вручила мне большой бумажный пакет.

— Думаю, ты сам справишься с переодеванием, но...

Если вдуматься, мне так и не сказали, что за костюм.

Поскольку я Принц, ожидалось что-то классическое: плащ, корона... Я заглянул внутрь.

— ...Э, серьёзно?

Увидев нечто совсем неожиданное, я не удержался и выразил удивление. Юа непонимающе наклонила голову:

— Извини, мы с тобой не обсуждали, не нравится?

— Не то чтобы не нравится...

— У Саку-куна отличная фигура, так что должно подойти.

— Дело не в этом.

— Всё будет отлично.

«Ладно, будь по-вашему», — я пожал плечами.

— Раз уж все так потрудились и подготовили, конечно, примерю.

— Ура!

Лицо Юа озарилось улыбкой. Она проворно вытащила кусок чёрной ткани и добавила:

— Немножко подожди, я заклею окошко в двери.

— Ты, как всегда, обо всём подумала.

Кабинет кройки и шитья на первом этаже, мимо проходит немало народу.

Шторы, разумеется, задернули бы, но я волновался, что без заклейки окошка в двери Юко и Нанасэ будет неудобно переодеваться, если не мне.

Когда мы вчетвером завершили подготовку, Юа сказала:

— Тогда мы выйдем. Позови, когда переоденешься?

— Я мигом, незачем уходить.

— Правда?

— Чего теперь стесняться, если вам не противно.

С этими словами я стремительно снял пиджак и принялся расстёгивать рубашку.

Оставшись в майке, я взялся за ремень и внезапно обернулся.

Юа смотрела привычно.

Юко — чуть смущённо.

Нанасэ — внимательно разглядывая.

Три девушки выстроились в ряд и неотрывно наблюдали за мной.

— Эм, извините, может, всё же выйдете?..

Закончив переодеваться, я выглянул за дверь кабинета:

— Готово.

Юа, Юко и Нанасэ поочерёдно вошли и застыли на месте.

Спустя миг Юа, нежно прищурившись, произнесла:

— Как я и предполагала, тебе очень к лицу.

Юко расплылась в улыбке и подхватила:

— Саку, ты и вправду как настоящий принц.

Нанасэ тоже искренне кивнула:

— Да, потрясающе выглядишь, Читосэ.

От их искренней похвалы мне стало неловко, и я яростно почесал затылок.

— По-моему, больше на хоста похож, нет?

Костюм Принца, короче говоря, оказался белым смокингом.

Привыкший к удобной casual-одежде, я в таком формальном наряде чувствовал себя неуютно.

Конечно, можно сказать, что это похоже на школьный пиджак, но весь в белом с головы до ног — как-то странно.

Юа, хихикнув, пояснила:

— Девочки, которые шили костюмы, посчитали, что раз играть будете вы трое, то Принца и принцесс лучше не делать похожими на косплей.

— Понятно.

— С размером всё ок?

Я немного пошевелил руками и ногами.

— Да, всё в порядке.

Юа удовлетворённо кивнула.

— Тогда, Саку-кун, подожди снаружи, ладно?

— Ясно. Костюм не снимать?

— Угу, хочу проверить баланс, когда вы встанете вместе. А переодевание Юко-чан и остальных займёт чуток времени...

— Ладно, побуду неподалёку.

＊Я взял бутылку минералки из ближайшего автомата и вышел во двор.

На самом деле тянуло на кофе, но пролить его на костюм было бы катастрофой.

Усевшись на скамейку поблизости и освежив горло, я наконец расслабился.

Прямоугольник неба над опустевшим бассейном, окружённым зданием школы и крытыми галереями, светился мягкой осенней лазурью с проплывающими перистыми облаками.

Я чуть оттянул воротник, впуская прохладный ветер.

Я опасался, что в таком виде буду выделяться на улице, но школа бурлила предпраздничной активностью: мелькали яркие классные футболки, члены чайного клуба и клуба кото прогуливались в юкатах, жонглёры из клуба репетировали в сценических нарядах.

«Всё равно», — я вытянул ноги.

Вспоминая беседу с Юко в парке Икухиса, я подумал: с приближением праздника всегда приходит лёгкая грусть вместе с возбуждением.

Вскоре этот двор опять опустеет, как обычно.

Случайно опустив взгляд на ноги, я невольно улыбнулся.

Сменная обувь со смокингом — такое, наверное, бывает только при примерке костюмов к школьному фестивалю. Стало забавно.

В нашей жизни наверняка бывают мгновения, которые никогда не повторятся.

Репетиции танцев чирлидеров, зубрежка сценария спектакля, роль Принца и, пожалуй...

В том числе и эти минуты, когда я с легким трепетом жду, пока одноклассницы примеряют платья.

Пока я предавался таким мыслям...

— Сэмпай?!

Знакомый голосок резко ворвался в мои уши.

— А, Куреха.

Обернувшись на звук, я увидел ее — как и предполагал, она бежала ко мне.

— Что стряслось? Решили наконец бросить школу и стать хостом?!

— Спасибо за эту заветную шутку.

Я похлопал по скамье рядом, и Куреха села, сохранив между нами приличное расстояние.

— Шучу. Неужели это костюм для фестиваля?

— О, ты в курсе?

— Конечно! Что Юко-сан сыграет Белоснежку.

Я кивнул.

— Жду, пока Юко и Нанасэ примерят наряды.

Куреха внимательно уставилась на меня.

— Принц какой-то чересчур беспечный на вид.

— Отстань.

— Вы же переработали оригинал, верно? Как название?

— «Белоснежка, Принцесса Туч и Нерешительный Принц».

Не успел я закончить, как она расхохоталась.

Схватившись за живот, Куреха с трудом выговорила сквозь смех:

— Получается, Принцесса Туч — это Юдзуки-сан, а Нерешительный Принц — вы, сэмпай?

— Кстати, характеры тоже с нас посрамлены.

— Э-э, я бы тоже хотела глянуть...

Удивленный ее реакцией, я тайком взглянул на ее профиль.

Куреха, упираясь руками в скамью, с беззаботной веселой миной смотрела в отдаленное небо, но в глазах ее мелькали тревога и одиночество.

Она так радовалась, когда попала в группу поддержки.

Я полагал, что на наш спектакль с ней звать не придется — она сама займет место в первом ряду.

— Ты что, не придешь смотреть? — спросил я.

Куреха опустила глаза.

Лицо ее за волосами разглядеть не удавалось.

— Конечно, если получится, то приду...

— Это слова того, кто точно не явится.

Голос ее звучал так неуверенно и печально, тише обычного, поэтому я постарался отозваться максимально беспечно:

— Выступление твоего класса в то же время?

Куреха наконец подняла голову и посмотрела на меня.

— Нет, наше будет перед вашим!

Краткая слабость ушла, и она вернулась к тону обычной кохай.

Может, померещилось? А может, и эта девчонка передо мной тоже ощущает предпраздничную меланхолию.

Я расслабился и спросил:

— Значит, шоу на сцене?

— Скорее интерактивное шоу на сцене, а не просто выступление.

— Ого, и чем займетесь?

— Что-то вроде популярного телешоу из прошлого, но детали — секрет до фестиваля. Сэмпай, вы обязаны прийти!

— Хитро перешла к требованиям.

— Если сэмпай выйдет на сцену, будет супер весело!

— А потом мне опять на сцену...

— Заодно прорекламируете спектакль. Зрители точно останутся.

В общем-то, отказывать нет причин.

Я и так планировал заглянуть на выступления Курехи, Асу-нээ и чирлидеров, если выйдет.

Я чуть пожал плечами и выдохнул.

— Ладно, скажу остальным.

— Ура! Хочу, чтоб вы все пришли вместе!

— Да-да, понял.

Едва я легко согласился, Куреха вдруг уставилась на меня серьезно.

— Сэмпай, пообещайте?

— Ну ты и драматизируешь.

— Хочу, чтоб пообещали.

— Хорошо, обещаю. Обязательно буду.

— Ура! Жду вас!

— И еще кое-что, — сказал я.

Я протянул ей сложенный листок, который засунул в карман вместе с мелочью, выходя из комнаты кройки. Куреха с недоумением взяла его.

— Сэмпай, с каких пор я вам по душе?

— Это явно не любовное письмо.

Хихикнув с невинной улыбкой, она развернула сложенный вчетверо лист.

— Э, это же...

Глаза Курехи удивленно расширились.

Там значились ширина плеч, рост, обхват талии — все мерки для пошива одежды.

Увидев, что Куреха врубилась, я объяснил:

— Юа сняла мерки для костюма спектакля.

Нам нужны костюмы не только для пьесы, но и для шоу чирлидеров — каждому персональный.

Сначала хотел попросить Юа, но в лагере прошлого месяца Куреха вызвалась сшить мне костюм.

Я подумал, что мерки ей скоро понадобятся, и попросил Юа записать их.

Правда, не ждал встречи с Курехой именно сейчас; полез в карман за мелочью, а листок вытащил попутно.

Ответа не было, и я взглянул на нее.

— Опять опоздала...

Сжимая листок в обеих руках, она пробормотала это, будто себе под нос.

— Куреха?..

— Нет, ничего.

Как ни в чем не бывало, Куреха аккуратно сложила листок и спрятала в карман.

А потом с озорной ухмылкой беззаботно объявила:

— Вообще-то я планировала напроситься к вам домой, сэмпай, и снять мерки собственноручно.

— Пощади.

Я театрально вздохнул, и Куреха хихикнула, ерзая плечами.

— Шучу! Сделаю для вас классный костюм, сэмпай!

— Извини за хлопоты, но верю в тебя.

Тут из двери кабинета выглянула Юа.

— Саку-ку-ун, и... Куреха-чан?..

Видать, Юко и Нанасэ переоделись.

Я поднялся со скамьи.

— Раз уж ты здесь, может, посмотришь вместе со мной?

Куреха ненадолго замешкалась, но потом неторопливо покачала головой.

— Нет, я лучше сохраню интригу до выступления.

— Ясно.

Я решил не связывать её нынешние слова с тем, что она произнесла всего минуту назад.

В этот момент мне не требовались ни объяснения, ни поводы, чтобы копаться в её чувствах.

наблюдая за Курехой, которая невинно махала рукой Юа, я произнёс:

— Если сможешь, приходи, кохай.

— Если получится, приду, сэмпай.

Мы обменялись взглядами и улыбнулись, держа идеальную дистанцию между собой.

＊

Попрощавшись с Курехой и приблизившись к комнате кройки и шитья, я услышал, как стоящая поблизости Юа хихикнула:

— Саку-кун, уверен, ты будешь в шоке. Обе они потрясающе прекрасны.

— Думаю, так и будет. Я уже психологически настроен.

— По идее Юко-чан, мы покажем их тебе по одной.

— Как это?

— Сперва платье Юко-чан.

— Не возражаю, но Нанасэ разве ещё не переоделась?

— Нет, Юдзуки-чан прячется за шторкой, так что не пытайся её высмотреть, окей?

— А, понятно. Ясно.

— Тогда открываю?

Я просто кивнул без слов.

Юа отошла назад, освобождая вид, и нежно распахнула дверь руками.

— !!!..

В проёме робко застыла Юко в ослепительно белом платье.

— Что скажешь, Саку?

Не сумев выдать ничего умного, я тихо выдохнул первое, что пришло в голову:

— Словно первый снег...

Верхняя часть наряда, в основном из кружева, с высоким воротником, обвитым белой лентой, и лёгкими прозрачными рукавами, оказалась довольно скромной для бального платья. Именно эта сдержанность идеально гармонировала с нынешней Юко — таинственной и застенчивой Белоснежкой.

Юбка ниспадала мягкими волнами, будто снежная пыль, что бесшумно ложится у озёрного берега.

Она явно приберегла их для сегодняшнего дня: в ушах грациозно качались снежинки-серьги.

— Фу-фу, — еле слышно засмеялась Юа. — Саку-кун, подойдёшь ближе?

От её слов я вздрогнул и мотнул головой, прогоняя очарование.

Бережно, чтоб не задеть подол и не запачкать, я встал сбоку от Юко.

Юа с шумом вкатила к нам зеркало на колёсиках.

А в отражении предстало нечто вроде...

Юко, с чуть покрасневшими щеками, невинно заметила:

— Знаешь, похоже на свадьбу.

— !..

То, от чего я упорно гнал мысли, ожидая снаружи, прозвучало так просто и легко, что моё волнение вырвалось наружу.

Я прекрасно знаю: у Юко не было никаких подтекстов.

Любой на моём месте подумал бы о том же.

Стоило просто отшутиться, как прежде, однако почему-то...

Прямо сейчас улыбка не желала появляться на лице.

Как и следовало ожидать, Юко с беспокойством взглянула на меня:

— Эм, прости, Саку? Я не хотела ничего такого сказать...

— Я знаю, — ответил я, будто успокаивая себя.

С усилием изогнув уголок рта, вместо извинения я выдал банальную шутку:

— Вы прекрасно выглядите, невеста-сама.

Разумеется, она мгновенно меня раскусила, но...

— Ну вот, хочу мнение жениха, а не продавца из салона.

Юко улыбнулась мне в зеркале, поддержав игру и умело разрядив обстановку.

Наконец, заглушив чувства, я искренне произнёс:

— Тебе правда очень идёт, Юко.

— Ага, и тебе, Саку.

— Ты как принцесса.

— А ты как принц.

— Боюсь, на самом выступлении Юко тоже потратит кучу времени.

— Но ты ведь подождёшь?

— Ага, давай на этом закончим.

— Ага, на сегодня всё.

— Ну хватит вам, — Юа, следившая за нами, слегка нахмурилась, будто попрекая. — И Юко-чан, и Саку-кун, вы же задерживаете Юдзуки-чан.

Услышав напоминание, мы посмотрели друг на друга и неловко почесали щёки.

— Слушай, Саку, Юдзуки тоже очень красивая.

— Ага, я знаю.

Юко ласково улыбнулась и окликнула у окна:

— Юдзуки, прости, что заставили ждать.

Шурх.

На этот зов штора разлетелась, колыхаясь от сквозняка.

В свете сзади проступил силуэт цвета вороного крыла.

Будто ночь надвигалась, цокая каблуками: цок, цок.

Будто ночь покачивалась, увлекая тени: плавно, плавно.

Юдзуки предстала передо мной, грациозно повернулась и, маняще приоткрыв ярко-алые губы, спросила:

— Ну как, Читосэ?

— !!!..

Я полагал, что после потрясения от Юко сердце унялось, но вторая волна ударила точно в цель.

Собрав остатки выдержки, я опять невольно шепнул от души:

— Словно сама ночь.

Наряд Юдзуки, целиком из насыщенной чёрной материи, в отличие от юкинского, смело оголял плечи.

Не уверен, говорят ли о платьях «с опущенными плечами», но спина открыта до половины, а вырез подчёркивал соблазнительную ложбинку.

Оформление почти не несло декора, подчёркивая: истинный шедевр — тело Нанасэ.

— Эй, посмотри как следует?

От этих слов я поднял глаза, куда инстинктивно отвёл, и меня захлестнула томная женственность от обнажённой кожи Нанасэ.

Юа вновь произнесла то же:

— Саку-кун, встанешь рядом?

Юбка Нанасэ оказалась чуть покороче юкиной и завораживающе покачивалась, почти касаясь пола.

Поскольку больше не приходилось беспокоиться о подоле платья, мы придвинулись ближе друг к другу.

И стоило нам вновь встать перед зеркалом...

— Действительно, прямо как на свадьбе.

Нанасэ непринуждённо поправила мои волосы ладонью и естественно взяла меня под руку, переплетя наши пальцы.

Моё тело сразу напряглось, и я выпалил:

— Эй, Нанасэ.

— Эскорт — это же долг жениха, верно?

Смирившись, я немного сжал кулак и согнул локоть.

Нанасэ нежно улыбнулась мне сквозь зеркало, слегка прищурив глаза.

Её недавняя демоническая аура рассеялась, сменившись непривычной для неё невинностью, а щёки чуть порозовели.

— Я так рада.

Прошептала она, сильнее сжав мою руку.

— Мы подходим друг другу?

— Подходим.

— По крайней мере...

— ...Внешне.

— А на самом деле?

— Ты и так всё знаешь.

— Угу.

— Ведь мы похожи.

— Мы — зеркальные отражения.

«Ах, вот в чём дело», — вдруг понял я.

Белое и чёрное.

Луна и озеро.

Это умиротворение, эта безмолвная связь... То же самое ощущение, что связывает меня с Юко, с которой мы пережили тот август вместе.

Кажется, мы бесконечно далеки, но на деле — совсем близко.

Как будто у белого есть чёрная изнанка.

Как будто луна и озеро лишь отражают кого-то другого.

Оказывается, я тоже способен вот так общаться с Нанасэ.

Но в то же время я подумал:

Изменилась ли Нанасэ или изменился я? Старается ли она измениться или стараюсь я? Стала ли она совсем иной или иным стал я? Или же...

...Только я один упорно не меняюсь?

Мне почудилось, что посреди этой осени, расцветающей яркими красками, я сжался от одиночества, застряв в своём неизменном упадке.

＊

Закончив примерку, мы вернулись в класс и включились в репетицию.

То ли под впечатлением от выступления Нанасэ и Надзуны, то ли уже воодушевлённые фестивалем благодаря тренировкам чирлидеров, все трудились серьёзно и сосредоточенно.

Мы репетировали на учительском столе, а одноклассники занимались своими делами, иногда бросая взгляды на нас. И я подумал: в этой атмосфере действительно есть что-то притягательное.

Мы неустанно работали до самого конца школьного дня.

Убрав недоделанные декорации и реквизит, расставив парты по местам, мы исправили дату на доске на завтрашнюю.

Не то чтобы я делал это как староста, просто мне не хотелось уходить, и я наблюдал за всем, пока не остался в классе один.

Из динамиков всё ещё мягко звучало объявление, побуждающее учеников покинуть школу.

За окном воцарилась тишина, будто кто-то резко задернул тяжёлую завесу.

Вместо привычной спортплощадки в стекле отражался идентичный класс по соседству, и я, застыв в оцепенении, смотрел оттуда на самого себя.

Щелчок выключателя погасил свет, и контуры ночи проявились чётче.

«В этот час школа кажется такой призрачной», — подумал я, идя по коридору.

Обычно это воплощение дневного мира, но как только гаснет свет, оно засыпает, и границы стираются.

Запертые классы, пустые коридоры, молчаливый спортзал.

Школьные байки о ночной школе — обычное дело, но я отлично понимаю это ощущение: чуть расслабишься — и шагнёшь в сторону от рутины, потеряешься.

С такими мыслями я вышел из школы, и...

— Привет.

— Привет.

Нанасэ, опираясь спиной на школьные ворота, слегка махнула рукой.

— Добрый вечер. Не желаете ли отправиться домой?

— Добрый вечер. Пойдёмте.

Мы не договаривались встретиться.

Ни обещаний, ни намёков не было.

«Сошлюсь на ночь», — решил я.

День и ночь.

Праздник и будни.

Сцена и зал.

Подделка и оригинал.

Иногда можно просто уснуть, оставив всё в тумане недосказанности.

＊

Мы шли в молчании, пока не дошли до поймы реки Асува, где Нанасэ внезапно заговорила:

— Эй, Читосэ?

— Чего, Нанасэ?

— Ну и как я тебе сегодня?

— Ты о какой именно «я»?

— Например, о той, что была невестой.

— Или, скажем, о ведьме Нанасэ?

— Тебе не нравится «тёмная» я?

— Ненавижу вопросы без вариантов.

Едва я ответил, она грациозно протянула руку ко мне.

— Я же говорил: это войдёт в привычку.

— Не заставляй меня это повторять... Я хочу, чтобы это стало привычкой.

Мы оба, не сговариваясь, загадочно улыбнулись.

— Потому что ты — ночь.

— Потому что это твоя ночь.

Я мягко отвёл руку Нанасэ и произнёс:

— Давай на этом остановимся.

— Угу, на сегодня хватит.

Так, оставив смысл слов в дымке недосказанности, мы бесцельно скользим в ночи.

Медленно моргаем, сворачивая сентиментальность в крошечный комочек и пряча его в промежутках звёздной пыли.

Время от времени поднимаем взгляд к небу, словно выискивая безымянные созвездия.

— Саку.

— Юдзуки.

Мимолётная ложь, привычная когда-то нашим губам.

— Читосэ.

— Нанасэ.

Мгновение из прошлого, к которому мы, быть может, однажды не сможем вернуться.

Рядом с девушкой, похожей на зеркальное отражение, прильнув к той, кто так похожа на меня...

...Какой финал мы сплетём там, впереди?

＊

В один из дней на следующей неделе, после занятий, я впервые за долгое время открыл дверь на крышу.

С тех пор, как покинул бейсбольный клуб, это место стало моим любимым, но недавно из-за репетиций группы поддержки и школьного спектакля я сюда не заходил.

Сегодня, впервые за долгое время, никаких событий не планировалось, и я решил: почему бы не полежать здесь, почитывая «Blue, or Blue» Фумио Ямамото — идеально для осени — или просто не послушать музыку?

И еще... — уголок моих губ сам собой дрогнул вверх.

Пора наконец-то найти момент, чтобы разобраться в своих чувствах.

С этими мыслями я распахнул дверь, и меня сразу окутал запах, полный ностальгии.

Выйдя на крышу и взглянув вверх, я заметил, как от водонапорной башни медленно, будто перистые облачка, уплывает сигаретный дым.

«Естественно», — я не удержался от усмешки.

Аромат Lucky Strike я не чуял со времен летних допзанятий.

Говорят, запахи крепко связаны с воспоминаниями. Не хватало только, чтобы через десять лет в идзакае я вдруг вспомнил Кура-сэна из-за табачного дыма.

Или к тому времени это станет просто приятной ностальгией?

Если вообразить, сцена выйдет довольно трогательной.

Погруженный в такие размышления без особой цели, я, как всегда, поднялся по ступенькам.

— Йоу, обычный старшеклассник.

Кура-сэн, развалившись и вытянув ноги, лениво помахал рукой, в которой дымилась сигарета.

— Что это значит?

Фыркнув, я опустился рядом.

— И вообще, насколько вам по душе эта футболка?

В ответ Кура-сэн с самодовольным видом потянул за ткань школьной футболки на груди.

— Ты тоже постигаешь, что такое стиль, да?

— Почему я не могу просто порадоваться за вас?

Он прищурился и выдохнул дым, будто погружаясь в воспоминания о былых временах.

— Обожаю эти школьные футболки, от них веет юностью.

— Правда?

Удивленный его словами, я ответил на полном серьезе, забыв про обычную иронию или юмор.

Кура-сэн криво усмехнулся с ноткой самоиронии.

— Возможность раз в год надеть эту вещь — один из редких моментов, когда даже учитель чувствует, что его работа не напрасна.

— Ностальгия по молодости, типа того?

— Перешагнешь тридцать — сам поймешь, хочешь ты того или нет.

— Понятно.

Я коротко выдохнул.

— А что это было в начале?

На мой вопрос Кура-сэн отозвался довольной ухмылкой:

— О чем ты?

«Значит, нарочно», — я пожал плечами.

— Про «обычного старшеклассника».

Кура-сэн не кидает такие слова зря.

Если произнес, значит, за этим кроется смысл.

Его мина подтвердила, что я прав.

Пых, пых — Кура-сэн пустил два колечка дыма.

— В последнее время ты ведешь себя удивительно прилично.

— Скоро фестиваль, так что я послушно впитываю юность.

Он продолжил ровным тоном с иронией:

— А может, потому что ты сбросил старую шкурку?

— Из ваших уст это звучит вульгарно, Кура-сэн.

Похоже, шутку он поддерживать не стал.

Повисла неловкая тишина, и в воздухе закружилось особенно крупное кольцо дыма.

Словно тыкая в пустоту пончика, он добавил:

— ...Или потому, что лето закончилось?

— ...Что вы имеете в виду?

«Ясно», — Кура-сэн опустил уголки глаз, будто слегка ошарашенный.

— Больше не можешь быть героем для всех?

— !!!..

От этой фразы, пронизывающей насквозь, в животе все сжалось от боли.

Разумеется, я не рассказывал классному руководителю о летних событиях.

Он не в курсе ни одной детали наших школьных дел, но слова его с ужасающей точностью попали в тот узел в груди.

Не дав мне опомниться ни для оправданий, ни для шуток, Кура-сэн продолжил.

— Глядя на вас, все ясно.

Он резко затушил окурок Lucky Strike в карманной пепельнице.

— Лето в семнадцать — оно такое.

Внезапно с языка слетел искренний вопрос:

— У вас тоже было такое лето в семнадцать, Кура-сэн?

— Кто знает, каким оно было...

Его ответ почти равнялся признанию, и мне почему-то стало тепло на душе.

Кура-сэн, которого я видел только взрослым и учителем, когда-то тоже был семнадцатилетним.

Было ли летнее небо в его семнадцать таким же синим, как наше?

Меняется ли осеннее небо так же, как наше?

— ...Наверное, мне страшно.

Подхваченный внезапной сентиментальностью между взрослым и подростком, я произнес это вслух, сам не заметив.

— Страшно, что все меняются, а я остаюсь на месте.

Юко, Юа, Нанасэ, Хару, Асу-нээ...

Девушки, которые вроде бы только вчера шагали со мной рядом, незаметно ушли вперед и быстро взрослеют.

Даже если они оборачиваются и зовут меня, мое сердце все так же стоит на месте.

Сколько ни крути педали, паника только нарастает, а сцепление не приходит.

— Ну и ну.

Кура-сэн, словно изумленный мной, прикурил вторую сигарету.

— Я думал, ты хоть немного повзрослел в мужчину, а ты все тот же пацан, который только косит под крутого.

— ...Эй.

Он с удовольствием затянулся второй раз и выпустил дым.

— ...Самый большой переросток здесь — это ты, идиот.

«Слышь», — Кура-сэн бросил на меня вызывающий взгляд.

— Читосэ-кун, тот самый старшеклассник, который больше не в силах быть супергероем для каждого?

Ах, понятно.

Благодаря словам Кура-сэна я наконец-то уловил настоящую суть того беспокойства, что засело глубоко в душе.

...Не в роли героя Читосэ Саку, а просто как Читосэ Саку — обычный парень.

Не в том дело, что все вокруг переменились.

Конечно, они меняются, это факт, но если копнуть до основы...

Может, первым сдался я?

А если так, то, быть может, я не просто стою на месте, а глупо отступаю назад в одиночку, в то время как остальные шагают вперёд.

— Я ничего не опровергаю, — тихо сказал Кура-сэн, будто прочитав мои мысли. — Бывает, это именуют ростом.

«Рост». Я покрутил это слово во рту.

Даже прожёвывая его пару раз, ощутил только безвкусный привкус, словно от зачерствевшей жвачки.

Похоже, мне намекают, что сейчас я этого не осмыслю, и захотелось просто выбросить это слово.

Вдруг в памяти ожил наш прежний, полный ностальгии разговор именно здесь.

Смогу ли я поверить, что это верно?

— Может быть, — прошептал я тихо, будто себе под нос, — я утратил свой ориентир тем летом.

Кура-сэн усмехнулся краешком губ.

— Женщина?

— За такие речи в наши дни можно от общества нагоняя получить.

— Я подбираю момент и место. Словечки вроде «дама» или «девушка» тут не прозвучат так убедительно.

— Ясно, о чём вы, но всё равно.

— Есть особая теплота, что возникает лишь когда мужчина зовёт её просто «женщиной».

Я демонстративно вздохнул.

— Ладно, сейчас подыграю, но скажите, Кура-сэн, вы сами когда-то колебались из-за такой «женщины»?

Кура-сэн с ностальгической улыбкой прищурился.

— ...Выбор женщины, пожалуй, подобен выбору своей дороги в жизни.

«Дороги в жизни». Эти слова почему-то крепко зацепили меня, но сперва я решил подшутить над собой:

— Меня только что отругали за то, что я напрасно подумал, будто выбор делаю только я.

— Это просто образ речи. Женщины тоже выбирают мужчин.

Я знал: толку разговаривать об этом с классным руководителем нет.

Моя беда — только моя, и я не ждал от него верного ответа.

Но хотелось услышать мнение этого мужчины напротив, который тоже когда-то был семнадцатилетним.

— Тогда... как, по-вашему, решать?

— Кто знает, — Кура-сэн чуть опустил взгляд и пробормотал, будто припоминая. — Видимо, приходится собирать по крупицам.

Бросив эти слова, он продолжил, глядя на тлеющую сигарету, похожую на искрящийся бенгальский огонь:

— Слова, сказанные тобой, и слова, сказанные тебе.

Улыбки, что ты подарил, и улыбки, подаренные тебе.

Слёзы, пролитые тобой, и слёзы, пролитые за тебя.

В чём сходства и в чём различия.

Что ты видел и как смотрели на тебя.

Что ты подметил и что подметили в тебе.

Как ты был с кем-то и как были с тобой.

Как ты бранил и как бранили тебя.

Что тебе простили и что нет.

Что ты простил и что простить не сумел.

Этот необычный поток слов звучал так, будто он уговаривал самого себя.

— Придётся собрать все эти воспоминания, выложить их в ряд и поразмыслить.

Он затушил сигарету в карманной пепельнице и рассеянно уставился в небо.

— С кем ты можешь оставаться собой?

— Нет, — уточнил Кура-сэн, подытоживая. — ...Рядом с кем ты хочешь быть и каким человеком хочешь остаться?

Я невольно широко раскрыл глаза.

Выбрать кого-то — значит выбрать свой жизненный путь.

С кем быть и каким оставаться.

...Дзинь.

В глубине души прозвучал знакомый звон.

Казалось, я вот-вот вспомню нечто важное.

Или, напротив, ощутил, что теряю из памяти нечто важное.

Например, луну, увиденную в тот день.

Например, стеклянный шарик, погрузившийся в бутылку с лимонадом.

— Кура-сэн... — начал я, не зная ещё, что сказать, но стараясь зацепить эту мысль, как вдруг...

...Со скрипом распахнулась ржавая дверь на крышу.

— Читосэ?..

Вслед раздался голос Нанасэ, ищущей меня.

Кура-сэн спрятал сигареты и пепельницу в карман, кряхтя, встал.

— На этом наш душный мужской урок завершён.

Он бросил быстрый взгляд на Нанасэ и усмехнулся краешком рта.

— Пустить женщину заполнить пустоту от самопожертвования ради женщины — таковы манеры истинного мужчины.

＊

Свет мой, зеркальце.

── Что, если бы я была завтрашним ветром...

＊

Я сошёл с надстройки и, проводив взглядом уходящего с крыши Кура-сэна, спросил:

— Тебе что-то нужно было?

— Нет, — Нанасэ слегка улыбнулась, словно опадающая сакура, и покачала головой. — Просто интуиция подсказала, что если зайду сюда сегодня, то увижу тебя.

— Понятно, — я просто кивнул на фразу, которая почему-то звучала знакомо.

— А клуб?

— Мисаки-тян сегодня с классом, так что мы чуток потренировались и разошлись раньше.

— Турнир на носу?

— Угу.

— Как форма?

— Сейчас я, наверное, на пике.

— Если Нанасэ так говорит, то так и есть.

В памяти с теплотой всплыл майский спортзал.

В тот тренировочный матч, когда Тодо укрыла кроссовки Нанасэ.

Тогда Мисаки-сэнсэй произнесла:

«Но порой... тормоза подводят».

И правда, её выступление после этого, даже с моей точки зрения новичка, выглядело идеально отточенным.

Я припомнил момент, когда впервые заметил Тодо Май и сразу осознал: это талантливая баскетболистка.

Ещё по простой пробежке, разминке, не по ведению мяча, а просто по манере обращения с ним ощущалась аура настоящего мастера.

Если честно, похожие чувства у меня возникли к Нанасэ ещё с первого года учёбы.

Поэтому, наблюдая за той серией трёхочковых, я почему-то успокоился и принял это как должное.

Я по-настоящему ощутил: для Нанасэ Юдзуки это совершенно естественно.

Сначала я подумал, что это случайный «поток», но если она научилась самостоятельно отключать внутренние барьеры, то способна достичь уровня Тодо.

Размышляя об этом, мы приблизились к краю крыши и облокотились на ограду.

На стыке между зданием и стадионом, а также на стоянке активно велись работы: возводили арки для школьных ворот к фестивалю и сооружения для спортивного мероприятия.

Похоже, наш разговор с Кура-сэн длился довольно долго.

Небо перед нами уже наливалось сумерками.

Далёкие горы окутала лёгкая дымка пионового оттенка, плавно перетекающая в фиалковый сумрак ночи, создавая великолепный градиент.

Кажется, воздух сам пропитался бледно-розовым, обволакивая весь город.

Вероятно, она размышляла о том же.

— Обожаю осенние закаты, — прошептала Нанасэ, стоя рядом со мной плечом к плечу. — Самые прекрасные из всех времён года.

— Согласен. Наверное, из-за чистоты воздуха?

— Или потому что душа очищается?

— Вряд ли.

— Почему же?

— Потому что даже мне сейчас всё кажется красивым.

— Ты выражаешься не в своём стиле.

— Видимо, это эхо непривычного для меня разговора.

Я с лёгкой иронией к себе пожал плечами.

Может, этот румянец закатного воздуха так на меня подействовал.

Последние слова Кура-сэн всё ещё цеплялись за окраину моих мыслей.

Я уже было собрался отпустить шутку, чтобы развеять напряжение, но вдруг увидел, что Нанасэ, опираясь щекой на руку у ограды, смотрит на меня.

Наши взгляды скрестились, она чуть сощурилась с зрелым выражением и сказала голосом, напоминающим осенний ветер, уносящий листья:

— Твоё сердце чистое.

— Э?..

— Именно из-за этой чистоты любой осадок в нём сразу заметен.

— Нана...сэ?

В её глазах, как в зеркале, отражался розовый закат.

— Люди, замечая это, безответственно издеваются.

В её словах и интонации мне почудился знакомый образ.

— Утверждают, что в твоём чистом сердце есть муть, игнорируя грязь в своих душах.

«И всё же...» — Нанасэ мягко улыбнулась.

— А может, ты сам тревожишься об этом осадке сильнее всех.

— Моё сердце не такое великое.

— Но я знаю.

Произнося это, Нанасэ тихо приблизилась и положила ладонь мне на грудь.

— Там, на самом дне, лежит не грязь, а стеклянный шарик из лимонада.

— !!!..

Сердце мощно заколотилось, будто она напрямую его коснулась.

Нанасэ внезапно повернулась и прислонилась спиной к ограде.

— Эй, глянь.

Она подняла глаза к небу, меняющемуся каждую секунду.

Я последовал за ней, и она игриво толкнула меня плечом: «Пум!»

— Похоже, мы связаны с небом.

В тот миг меня окутало нежное тепло.

Градиент в поле зрения стал полупрозрачным занавесом, скрывающим окружение.

Ветер, волнующий как первая влюблённость, взъерошил волосы Нанасэ и дразняще коснулся моей шеи.

Лёгкий аромат изысканного шампуня проник в душу, словно ночное радио.

И там, в глубине неба, где мы плыли вдвоём, Нанасэ спросила, осторожно касаясь того осадка:

— Можно спросить, о чём вы говорили?

Я открыл рот, стараясь не привалиться к однокласснице случайно слишком сильно.

— Это разговор не для ушей Нанасэ.

— Нана.

— А?..

— Сейчас я не Нанасэ, не Юдзуки и не Нанасэ Юдзуки, а просто Нана. Как тебе?

«Возможно», — подумал я.

Возможно, это оправдание, которое она выдумала специально для меня.

Как на сцене мы на миг становимся Принцем и Принцессой.

Рассказать просто Нане то, что нельзя поведать ни Нанасэ, ни Юдзуки, ни Нанасэ Юдзуки.

— ...Нана.

Я и не заметил, как это имя слетело с губ — так же, как звал того человека у реки.

＊

Так я осторожно опустил всё личное о себе и пересказал слова Кура-сэн Нанасэ, словно речь о чужом человеке.

Даже если все эти приготовления — лишь маскарад, даже если передо мной Нана, рождённая сумерками, я хотел провести границу хотя бы в душе.

Закончив, услышал, как Нанасэ пробормотала, будто себе под нос:

— Выбор жизненного пути, значит...

В её голосе сквозила самоирония, размышления и, возможно, самокритика.

Прежде чем сожаление успело схватить за ноги, Нанасэ мимолётно улыбнулась, словно ладонью прикрывая луну.

— Я прекрасно понимаю, о чём толкует Кура-сэн.

Она двинулась вдоль края крыши, проводя по нему ладонью.

— Кем ты мечтаешь стать и с кем... По-моему, это восхитительное объяснение для любви.

— Объяснение, да?.. — переспросил я, став рядом плечом к плечу.

— Извини, Нана сейчас с острым язычком, — Нанасэ виновато опустила голову. — Думаю, Нанасэ Юдзуки бы с этим согласилась.

Сумерки всё плотнее сгущались, предвещая ночь.

— А нынешней мне кажется, что мотив может быть куда более... приземлённым.

— Это...

Едва я вставил слово, она замерла и заговорила голосом, что ласково коснулся щеки:

— ...Выбирать того, перед кем можно открыть даже ту сторону себя, которую сам отчаянно скрываешь.

Это прозвучало как полная противоположность словам Кура-сэна.

— Никто не в силах оставаться красивым вечно, никто не может всегда быть героем.

Нанасэ печально пропела эти слова, глядя на меня с опущенными уголками глаз.

— Так и в твоём чистейшем сердце порой скапливается тина.

«Поэтому», — теперь её ладонь по-настоящему прильнула к моей щеке.

— По крайней мере перед тем, кого избрало сердце... пожалуйста, открой душу.

Кончики её пальцев мягко скользнули по моим губам.

— И трусливую сторону, и неуверенную, и ту, что не способна быть Читосэ Саку.

— Нана...

Нанасэ зажала мой рот, который я открыл, и завершила мысль:

— ...Будто позволяя телу и душе раствориться в этой ночи и заснуть.

Мы так и стояли, безмолвно глядя друг другу в глаза, пока градиент неба, к которому так не хотелось прощаться, не погрузился в обманчивый синий час.

＊

Пятница после занятий, до школьного фестиваля неделя.

Репетиции чирлидеров и театрального действа достигли финального этапа.

Сегодня завершили последнее: полную генеральную репетицию на сцене первого спортзала, почти идентичную настоящему шоу.

Отточив всё до блеска, мы разошлись с чистой совестью, как только объявили о закрытии школы.

Нанасэ, Юко, я и все остальные...

За этот миг наша постановка обрела настоящий лоск.

«Хоть и ныли о дефиците времени, оно умчалось в один миг», — подумал я.

Пока весь 2-5 класс шагал по коридору обратно в класс, Юко заговорила:

— Еле жду школьного фестиваля!

Хару ухмыльнулась:

— Я особо не волновалась, но с нашим спектаклем точно зажжём.

Услышав это, Юа ласково улыбнулась:

— Я тоже облегчённо выдохнула: наша часть «Пир» для чирлидеров наконец в порядке.

Кэнта почему-то гордо хмыкнул:

— Мидзусино и прочие наконец врубились в хорео «Пира».

Кадзуки, на которого намекали, задорно дёрнул плечами:

— Большое спасибо, сенсей.

Кайто, закинув руки за затылок, протянул:

— Но всё равно как-то тоскливо. Вся эта фестивальная круговерть кончится уже на следующей неделе.

— Верно, — Надзуна прикрыла рот ладошкой, хихикнув. — Разве не в этом особенность — что у него есть финал?

Нанасэ, уставившись вдаль, коротко кивнула:

— Полностью согласна.

Выждав момент, я пробурчал тихо:

— ...Атому-кун, может, тоже выскажешься?

— Заткнись.

От этой перепалки все не сдержались и расхохотались.

Кадзуки продолжил дразнить Атому, Кайто с радостью подключился, а Кэнта посматривал со стороны, явно наслаждаясь.

«Сколько ночей ещё впереди...» — подумал я.

В этот миг ко мне приблизилась Юа.

Почёсывая щёку, она виновато начала:

— Саку-кун, извини, на этих выходных я, наверное, не смогу наготовить тебе еды заранее.

— Ясно. Духовой оркестр?

— Угу, перед фестивальным выступлением репетиции затянулись.

— Удачи, жду вашего шоу на сцене с нетерпением.

Пока мы болтали, Нанасэ, шедшая рядом, вмешалась:

— Уччи, если нужно, я могу тебя подменить на неделе?

Видать, подслушала.

Я невольно улыбнулся и подколол её:

— А чего ты Юа спрашиваешь?

Нанасэ отозвалась как о само собой разумеющемся:

— Так принято. А если у Читосэ спросить, ты скажешь, что сам наколдуешь и всё ок.

— Точно так.

— А Уччи что скажет? — она глянула на Юа в ожидании.

Юа застенчиво улыбнулась:

— Когда Саку-кун готовит сам, уплетает мясо с углеводами, а рыбу и овощи забывает...

— Вот именно, — Нанасэ пожала плечами.

— Не люблю морочиться с кучей мелких блюд... — отмахнулся я.

Нанасэ снова обратилась к Юа:

— Хочу попрактиковаться в гарнирах и заготовках. Как?

На миг в мыслях всплыла Куреха.

Спросить у Юа разрешения, потом готовить у меня на кухне.

Ситуация один в один с той, и Нанасэ, что была с нами, наверняка это помнит...

Но Юа ответила беззаботно, без подтекста:

— Угу, хоть и неловко, попрошу Юдзуки-чан.

Нанасэ скрестила руки на груди и ласково прищурилась:

— Да, я управлюсь.

— Эй, ты меня пародируешь?..

Они обменялись взглядами и захихикали.

«Напрасно переживал», — облегчённо выдохнул я.

Похоже, между нами незаметно выросли связи, что такой ерундой не разорвать.

Нанасэ именно по этой причине и предложила такое, ведь она всё отлично понимала.

— Хи-хи, — Юа прикрыла рот рукой. — В качестве ответной услуги, если не против, я приготовлю бэнто на спортивный фестиваль и для Саку-куна, и для Юдзуки-чан.

— Правда? Спасибо, с нетерпением жду.

— Ага!

Я опять просто рассеянно смотрел вслед уходящим вперёд девушкам, сам плетясь сзади.

＊

Свет мой, зеркальце.

── Что, если бы я была ласковым небом...

＊

На следующий день, в субботу, ближе к закату.

После уборки в комнате, стирки, ежедневной пробежки, отработки свингов и силовых упражнений я задремал на диване, как вдруг тихо и скромно раздался звонок в дверь.

— Открыто... — пробормотал я, с трудом вставая.

— Добрый вечер, извини за вторжение.

Щелкнув замком, Нанасэ осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

— Да брось, зачем эти формальности сейчас?

На мою удивлённую ухмылку она отреагировала тихим, неожиданно скромным смешком:

— Фу-фу.

Войдя, Нанасэ предстала передо мной в ледяно-голубом кардигане и длинной сине-зелёной плиссированной юбке — наряд, слегка отличный от её привычного образа.

В общем, одежда была довольно закрытой, и от неё веяло атмосферой спокойствия и грации.

Я невольно залюбовался, и заметив это, Нанасэ удивлённо наклонила голову.

— Что-то не так?

— Да ничего, просто подумал, что одежда на тебе необычная.

— Разве?

— Обычно ты более по-мальчишески выглядишь, правда?

— Решила, что иногда можно попробовать. Тебе не по душе?

— Нет-нет, — я демонстративно пожал плечами. — Просто такой стиль тебе тоже очень к лицу.

Нанасэ, мягко опустив уголки глаз, с умиротворённым выражением на лице произнесла:

— Спасибо, Читосэ.

И улыбнулась легко и светло, как одуванчик.

«Вот это да», — я невольно криво усмехнулся в ответ на её реакцию.

В последнее время Нанасэ правда сбивает меня с толку.

Одна за другой раскрываются передо мной её неизвестные грани, и каждый раз это волнует моё сердце.

Я ещё толком не осмыслил ни ту чарующую Нанасэ с репетиции, ни невинную в платье, ни повзрослевшую на закатной крыше, ни даже суть нашего разговора после.

Пока я размышлял об этом...

...Шурх.

Вдруг раздался привычный шорох повседневности.

Только тогда я увидел пластиковые пакеты в руках Нанасэ.

Я хотел пойти с ней, но она, видимо, уже всё купила сама.

Стебли лука-порея и зелёного лука, торчащие из пакетов, удачно разбавляли образ Нанасэ, которая сегодня выглядела женственнее обычного.

Облегчённо выдохнув от этой забавной несуразности, я торопливо сказал:

— Прости, не догадался.

— Ничего страшного. Возьмёшь?

Взяв пакеты у Нанасэ, я ощутил, как они впиваются в пальцы сильнее ожидаемого, и стало неловко.

Поставив их на стол, я заметил:

— Сказала бы, я бы сходил вместе.

Нанасэ, присев на корточки и аккуратно расставляя туфли, повернула только голову:

— Всё хорошо. Я просто хотела сразу расслабиться по приходу.

Она произнесла это с таким умиротворённым лицом, будто вернулась в свой дом.

— Понятно.

Эта атмосфера обычного выходного дразнила нервы, и чтобы скрыть смущение, я усмехнулся краешком рта.

— Нанасэ, а как с клубом?

— Тренировка утром была.

— Тогда, может, сначала в душ?

— Нет, я же не сразу после тренировки пришла, так что после еды, наверное.

— А, да, ты переоделась, понятно. Постой, то есть дома помылась, а здесь ещё раз?

— Тот был дневной душ, а здесь вечерняя ванна.

«Кстати», — Нанасэ вытащила из своей большой сумки стильную баночку и радостно поднесла к лицу.

— Принесла соль для ванны.

Действительно, в прошлый раз, когда она приходила одна, мы об этом говорили.

Уже месяц прошёл?

Осень теперь в полную силу вступила.

Наступает время, когда ванна приятнее душа.

Беря соль у Нанасэ, я предложил:

— Ладно, тогда наберём воду?

— Ага!

— Думал, это будет какой-нибудь «Басклин» или «Баб». Жалко такую одному тратить.

— Правда? Тогда используем её вместе.

«Ну ты даёшь...» — я незаметно вздохнул.

Хотя бы намекнула или подразнила, а когда так естественно говорят, я теряюсь.

Это не Юа с её необычными приправами или специями.

Нанасэ, не замечая моего смятения, прошла в ванную и начала мыть руки.

Я с удивлением усмехнулся и включил Tivoli Audio.

Запустил случайное воспроизведение на смартфоне, и зазвучала «Small world» от BUMP OF CHICKEN.

＊

Вернувшись в гостиную спустя время, Нанасэ надела тот же фартук в синюю вертикальную полоску, в котором готовила мне кацудон.

Тогда она стеснялась, а теперь движения её были такими естественными, будто это её ежедневная рутина.

Зажав резинку в зубах, Нанасэ повернулась ко мне спиной, чтобы собрать волосы.

Мой взгляд скользнул по её гладкой шее, и я невольно отвернулся.

Из-за скромной одежды сегодня этот маленький открытый участок кожи, напротив, притягивал внимание.

Завершив приготовления, Нанасэ умело раскладывала купленные продукты: часть отправляла в холодильник, часть оставляла при комнатной температуре, а часть пускала в ход немедленно...

Зная Нанасэ, я уверен: она у Юа перенимает опыт при каждом подходящем случае.

Её ловкость полностью воспроизводила знакомые мне картины моих выходных.

Разобрав пакеты, Нанасэ взяла нож и доску для резки:

— Читосэ, на всякий случай спрошу: есть ли особые пожелания?

— М-м, я голодный, так что мясо.

— А смысл был мне это поручать...

— Я бы не прочь снова отведать твой кацудон, Нанасэ.

— Хи-хи, спасибо. Но сегодня рыба.

— Цыц.

— Не волнуйся, рецепт Уччи я передала.

— А?..

Это оказалось немного неожиданно. И просьба Юа к Нанасэ о рецепте кацудона, и то, что Нанасэ его дала.

«Логично», — сразу подумал я.

Нанасэ видела случай с Курехой, и всё равно так легко предложила эту затею на сегодня.

И в сердце слегка уколола грусть.

Это естественно, но за теми Нанасэ и Юа, которых знаю только я, стоят Юа, известная лишь Нанасэ, и Нанасэ, известная лишь Юа.

Поэтому, если изменятся отношения между кем-то одним и другим, по цепочке изменятся все связи.

В памяти всплыл наш разговор в парке Икухиса.

«Думаю, это в последний раз».

«В последний?..»

«Угу, наш школьный фестиваль».

Наверное, именно потому, что Юко первой сделала шаг — нет, потому что она раньше всех прервала эту неопределённость, — она готова к любому исходу.

Выбрать кого-то — значит отказаться от другого.

Выбрать один путь — значит отвергнуть другой.

И даже если Нанасэ в последнее время...

Пока я размышлял, моё лицо, наверное, омрачилось.

— Читосэ?.. — Нанасэ с беспокойством смотрела на меня.

«Так не годится», — я слегка мотнул головой.

Отбросив посторонние мысли, чтобы сосредоточиться на девушке перед собой, я спросил:

— Кстати, какую рыбу ты купила?

— Сайру и лакедру.

— Раз сезон, давай сегодня сайру.

— Можно рис с рыбой или карпаччо.

— Нет, лучше просто посолить, обжарить и подать с тёртым дайконом, понзу и белым рисом.

— Ну вот, никакой интриги...

Нанасэ с улыбкой покачала головой:

— Я приготовлю ещё про запас, так что это займёт время. Читосэ, иди пока в ванную.

— Уверена?

— Ага, не спеши.

— Тогда воспользуюсь.

— Не забудь соль для ванны.

— Окей. Если помощь понадобится, оставь что-нибудь для меня.

— Спасибо. А пока вода набирается, промой рис, ладно?

— Понял.

— Я купила плющеный ячмень, добавить можно?

— О, люблю рис с ячменем.

— Хочу сегодня рис с вакаме, как в школьных обедах.

— О-о, это же супер!

От этого совершенно естественного разговора в груди защекотало, и я внутренне усмехнулся над собой.

Когда в моих буднях есть Юа, там нет Нанасэ.

Когда в моих выходных есть Нанасэ, там нет Юа.

«Вот оно как», — снова подумал я.

Глядя на спину Нанасэ, суетящейся на кухне, я ощутил необъяснимую тоску.

＊

Когда я вышел из ванной, гостиная пропиталась аппетитным ароматом.

Я не планировал долго лежать, но на столе уже красовались многочисленные контейнеры и пакеты с готовыми блюдами.

Тофу с мясом, свинина с имбирём, тушёная лакедра кубиками, салат бансасу, сельдерей с тунцом и майонезом, быстрые соленья из огурцов, пекинской капусты и шпината...

— Невероятно, как быстро, — искренне восхитился я.

— Настоящий пир.

— Правда? Только с тонким омлетом для салата немного повозилась, остальное — простая готовка: сварить, обжарить или смешать. Соленья ленивые, взяла готовую смесь. А это долго не хранится, до завтра съешь.

— Понял. И всё равно, столько приготовить — это круто.

— Ну, в отличие от Уччи, я строго по рецептам.

— А это что? — спросил я, беря контейнер.

Внутри лежало что-то вроде дайкона, нарезанного ломтиками, слегка розоватое.

— Репа была дешёвой, так что она с маринованной сливой, стружкой тунца и майонезом. Извини, майонез повторяется.

— Ого, репа.

— Попробуешь?

Я взял палочки и тарелочку от Нанасэ и положил кусочек.

Попробовав, я почувствовал простую сладость овоща и лёгкую кислинку сливы, оттенённые соусом из тунца и майонеза. С этим можно гору риса уничтожить.

— Безумно вкусно.

— Фу-фу, рада я.

Сам бы я репу никогда не купил.

Я из тех, кто может есть одно и то же ежедневно, так что осенью и зимой, если лень придумывать, просто варю набэ. Там мясо, овощи — удобно.

Но когда Нанасэ или Юа готовят то, что я сам бы не взял, я ярко ощущаю, как круто — есть чужую готовку.

Пока я думал, Нанасэ, проверяя жарку, неуверенно спросила:

— Гарниры доделаю, а из основного — жареные крылышки и салатная курица. Хватит?

— Вполне, ты меня очень выручила.

Она с облегчением расслабила плечи.

— Просто не знаю, сколько обычно Уччи готовит...

— Не парься об этом.

Видимо, не полностью убеждённая, она посмотрела снизу вверх, изучая мою реакцию:

— Но я не так привычна к этому, как Уччи.

— Скоро привыкнешь.

— Ты точно сможешь удовлетвориться мной?

— Смогу, говорю же.

— Я не хочу, чтобы ты думал, будто тебе мало Нанасэ.

— ...Эм, мы ведь сейчас о еде говорим, да?

Не смог удержаться и выдал шутку, отчего Нанасэ, что для нее редкость,困惑анно наклонила голову.

Через миг она все поняла, чуть покраснела и толкнула меня кулачком в грудь.

— Ну тебя! Я серьезно говорила!

— Ой, прости?! Зная тебя, я решил, что ты ждешь ответной шутки.

Бум.

— Это вышло случайно!

— Погоди, мне теперь тоже стыдно.

Бум.

— Теперь мне предельно ясно, за кого вы меня принимаете.

— Но обычно-то ты именно такая!

— Кюи! — пискнула она.

Мы обменялись взглядами и разразились хохотом.

С Нанасэ всегда ощущается легкое напряжение.

Не то чтобы между нами барьер, просто наша схожесть побуждает меня стараться: говорить так же ловко и грациозно — в беседах, во внешнем виде, в поведении, — чтобы не отставать от нее.

Однако порой вот такие домашние, без всякого подтекста обмены репликами тоже весьма приятны.

Нанасэ обиженно надула губки.

— Ну вот, я хотела дать тебе попробовать свежепожаренные крылышки, но теперь обойдешься.

— Ну прости!

— У тебя правда есть такая черта, Читосэ.

— Сделаю что угодно, только пощади.

— Хм, что же мне придумать... — протянула она, но щеки её уже расплылись в задорной улыбке.

Нанасэ позволила маслу стечь с крылышек на решетке, потом переместила их в другую сковороду с готовым соусом.

Перемешав щипцами и тщательно обваляв в соусе, она вынула одно.

Подув на него пару раз, протянула мне.

— Держи, осторожно, горячее.

— Спасибо.

Я схватил его и без раздумий вгрызся...

— Горячо-о-о!

...и выдал типичную реакцию.

— Ну вот, я же говорила.

Смеясь над моей оплошностью, Нанасэ подала мне воды.

— Мгм.

Я взял стакан и остудил губы.

Нанасэ наставительно сказала, будто младшему братцу:

— Нужно как следует подуть, понял?

— Да-да, дую-дую.

Я вновь вгрызся в крылышко.

— Вкуснотища! — искренне воскликнул я.

Сладковатый соус из соевого и мирина с тонким чесночным шлейфом — такое можно уплетать без остановки.

И главное, благодаря тонкому слою крахмала, корочка вышла на редкость хрустящей.

Я приблизился к сковороде и потянулся за вторым, но Нанасэ задумчиво почесала щеку.

С неуверенной улыбкой — типа, рада, конечно, но... — она произнесла:

— Вообще-то это предназначалось для заготовок...

— Ещё одно, нет, всего парочку.

— Ну хватит уже, оставь место для ужина.

— Пфф, легко! Раз уж они с пылу с жару, может, и ты поела бы, Нанасэ?

— М-м, пожалуй, сегодня воздержусь.

— Это ещё почему?

— Ну... я ведь добавила чеснок...

— Да там его всего ничего, для оттенка вкуса. Никто и не заметит, если не подойти совсем вплотную.

При этих словах проявилась знакомая мне Нанасэ Юдзуки.

— ...Скажем так, это женский этикет.

Эту фразу, типичную для ее стиля, но с намеком на что-то большее...

— Вот оно как.

...Я принял без лишних размышлений и вгрызся во второе крылышко.

＊

Когда Нанасэ завершила все заготовки, небо, видимое с дивана, где я валялся, уже залилось закатными красками.

Сегодня, как обычно, оно создавало трогательный градиент: на бледно-глициниевом фоне аккуратно легли штрихи персика и ириса.

Теплый свет заходящего солнца из окна окрашивал гостиную в нежный румянец.

— Можно присесть рядом?

Услышав голос Нанасэ с двумя кружками в руках, я приподнялся.

— А кофе разве не после еды?

Я с кривой ухмылкой пошутил, но ответ вышел тише, чем ждал:

— Прости, осталось только пожарить сайру, но можно я немного передохну?

«Ну конечно», — виновато подумал я и похлопал по дивану рядом.

— Шучу, отдыхай сколько нужно.

С утра тренировка в клубе, а после непривычная готовка горы еды.

Даже Нанасэ наверняка устала.

Мне стало неловко за свои подколки.

Нанасэ поставила кружки на столик, села рядом и...

...Тук.

Мягко положила голову мне на плечо, прижавшись всем телом.

Не дав мне вставить слово, она тихо, без намека произнесла:

— Одолжишь плечо ненадолго?

Услышав ее спокойный выдох, я не смог отодвинуться.

Аромат еды в гостиной мешался с запахом шампуня, и эта необычная смесь радовала.

Чтоб не смутить ее, я расслабил плечи и спросил:

— Что такое?

— М-м, зарядка и разрядка.

— Это ещё что?

— Вроде глубокого вдоха в антракте.

— Ясно.

Нанасэ поерзала, будто от щекотки, и продолжила:

— А ведь это... неплохо, правда?

— Что именно?

— Мгновение в сумерках, короткое время перед ужином, когда пьем кофе плечом к плечу.

— Скорее уж, меня используют как подушку.

— Не превращай всё в шутку, дурак.

Бум. Она шутливо боднула меня головой.

— Если бы я встретила тебя раньше Уччи, такие будни могли бы стать реальностью?

— Давай не будем об этом.

— А если мы когда-нибудь поступим в один университет и будем жить вместе, такие будни станут реальностью?

— Кто-то говорил, что если начать жить вместе, то перестаешь готовить.

— Я буду, если ты будешь спать рядом.

— Может, тебе ещё сказку рассказывать бессонными ночами?

— Хочу историю на ночь... только для нас двоих.

Мы перекидывались такими репликами, что напоминали сумерки на стыке дня и ночи.

Неопределённое время.

Неопределённые отношения.

Неопределённая дистанция.

Неопределённые слова.

Неопределённое будущее.

Неопределённое сердце.

Мы будто делали вид, что не обращаем на это внимания, стараясь укрыть всё в трещине этого времени потихоньку.

Как если бы запирали под замок в ларчик, недоступный никому до самого рассвета.

Когда окружение утонуло в чёрном, а наши контуры расплылись...

— Ночь...

Нанасэ произнесла это сладко-вяло, словно выжидала именно этот миг.

＊

Свет мой, зеркальце.

── Что, если бы я была ведьмой с отравленным яблоком...

＊

Потом мы съели ужин от Нанасэ: солёную сайру, скороспелые соленья из огурцов, пекинской капусты и шпината, жареную капусту с креветками-сакура и солёной комбу, ячменный рис с вакаме в школьном стиле и суп с фрикадельками из сардин.

Меню не блистало изысками, и в этом крылась его душевная прелесть.

Всё было аппетитным, но рис с вакаме и его точной солёностью вызвал волну ностальгии, так что я запросил добавку дважды.

Нанасэ сказала, что готовить его легко, и пообещала рецепт.

Мытьё посуды я взял на себя, а Нанасэ, почистив зубы в ванной, ушла купаться.

Я полагал, что после такого объёма еды раковина забьётся кастрюлями и сковородами, но там лежала только наша посуда.

Вспоминая прошлый кацудон с оставленными мисками и досками, я усмехнулся: она схватывает на лету, чисто в её стиле.

Отмыв посуду, я свалился на диван.

Обычно по субботам в это время кофе с Юа и провожание её домой, так что распорядок сбился.

Но Нанасэ пошла в ванну, и выгонять её сразу после ужина не годилось.

Пока я об этом думал, из предбанника раздался скрип двери ванной, и я прибавил звук на Tivoli.

В мае при её первом ночлеге шум воды нервировал меня до чёртиков, а сейчас это повседневность.

Наверное, всё решает, кто именно там плещется.

Кроме первого года и августа с Юа, Нанасэ — единственная девушка, моющаяся у меня дома.

Когда-то на просьбу изобразить фальшивого парня я ответил:

«Иными словами, Нанасэ выбрала меня, потому что она не из тех, кто влюбится в меня, приняв желаемое за действительное».

То же, пожалуй, и здесь.

── Я терплю поведение Нанасэ, ибо она не из тех, кто в заблуждении перейдёт черту.

Даже если полотенце остаётся в моём шкафу.

Даже если повод для визита сюда больше не нужен.

Даже если шампунь от неё тот же.

Даже если соль для ванн только для нас двоих.

Даже если болтаем о «если бы» и «когда-нибудь».

── Ничто из этого не даёт права обнять эту ночь.

Именно наше общее понимание позволяет держать дистанцию и чертить границы.

Я — до этой черты, я — до той.

С пространством для догадок мы держимся так близко, что пальцы коснутся, только протяни оба руки.

Эту удобную неоднозначность — шанс притвориться, будто ничего не случилось, если настроения нет, — мы с Нанасэ используем мастерски.

Вж-ж-ж — заурчал фен.

Я закинул руки за голову, закрыл глаза и уловил запах, выдающий свежевыкупавшегося дома.

Не только в семье такое случается, но и на вечерних улицах.

Аромат шампуня, кондиционера, геля или соли на пару теплом вызывает улыбку умиротворения.

Может, близкий человек, чувствующий себя как дома, просто успокаивает душу.

Пока я задрёмывал с этими мыслями...

Вжик — шторка умывальника сдвинулась.

── Щелк.

Гостиная погрузилась во тьму.

Разлилось мягкое свечение лампы-полумесяца, принесённой Нанасэ из спальни к ужину.

— Читосэ, извини, что задержала.

Её соблазнительный голос вызвал у меня кривую ухмылку — очередная игра.

— Жаль, но на нашем балу нет медленных танцев.

Я беспечно приподнялся, встал и...

── !!!..

Дыхание перехватило.

Не то что скромная одежда прежде, на Нанасэ красовался топ винно-красный на одно плечо, шелковисто-гладкий.

Ключица и кусочек груди открыты, сквозь ткань угадывался оттенок кожи на талии.

Длинная черная юбка, украшенная характерной длинной лентой, ниспадавшей с левого бедра, обладала глубоким разрезом, обнажавшим ее стройную и прекрасную ногу почти до самого верха.

На запястье искрился изысканный золотой браслет, а в волосах, уложенных в полураспущенную прическу, покачивались серьги, расточая загадочные блики.

Нанасэ медленно шевельнула губами, которые выглядели ярче обычного.

— Ну что, Читосэ?

— ...Н-Нанасэ.

Слова застряли в горле, и я лишь бессвязно повторил ее имя.

Я восхищался ею, когда она примеряла платье, но то была всего лишь фантазия, театральный костюм, с которым я мог смириться.

А здесь, в субботний вечер, в моей комнате, Нанасэ, только что вышедшая из ванны в таком одеянии... это порождало неописуемое ощущение греховности.

Ее тело, тускло освещенное в полумраке, казалось пугающе живым и манящим.

Я давно знал, что Нанасэ красива, но это... это нечто иное.

В памяти всплыли слова из тех времен, когда мы притворялись «почти-влюбленными»:

«А я-то думала, Читосэ не нравятся девушки, которые наряжаются на свидание с крутым парнем, словно это их последний шанс».

«И потом, разве так не возбуждающе? Мальчишеский стиль, но в случайном движении проглядывают изгибы тела, или когда нога на ногу — мелькает бедро... м?»

Это так в ее духе, что я принял все за чистую монету, но если рассудить冷静но, мы тогда еще не открылись друг другу.

Естественно, что Нанасэ оборонялась по-своему, и, вероятно, не только от меня, а от всех парней.

Ее мальчишеский образ был само по себе таким притягательным, что я просто не замечал:

Нанасэ все это время, будто по некой эстетике, прятала в себе женщину.

Глупец.

Я невольно сглотнул слюну.

Нанасэ, явно упиваясь моей реакцией, слегка приподняла уголок губ.

Даже в этом малом жесте мое сердце искало тайный подтекст.

Тогда зачем Нанасэ...

Почему именно этой ночью она сбросила покров?

Почему именно этой ночью она являет мне свою женственность?

Прежде моего смятения, Нанасэ дразнила тишину, продлевая мгновения.

Медленно моргнула, многозначительно прищурилась, порой чуть шевеля губами.

Полностью насладись эффектом, она произнесла:

— Ну что, Читосэ?

Напевая ту же фразу, она шагнула ближе.

На кончиках пальцев влажно блестел лак винно-красного оттенка, как у топа.

Разрез юбки распахнулся шире, еще больше обнажив разгоряченные после ванны колени и бедра.

— Ночь...

— Ага, ночь.

Моя попытка казаться спокойным рухнула с треском: голос жалко сорвался и унесся за окно.

Нанасэ надвигалась, а я, струсил, отступал назад, пока икры не наткнулись на диван, блокируя отступление.

«Чего я так разнервничался?» — я встряхнул головой.

Мы ведь не раз вели такие игры.

Просто нужно вновь войти в роль.

Сыграть в эту двусмысленную игру, касаясь лишь пальцами, не заходя за грань.

— Фу-фу, — Нанасэ, будто вертя мое растерянное сердце в руках, прошептала голосом, ласкающим уши:

— Я люблю ночь.

— Потому что она скрыта, потому что у неё ещё нет имени.

Шаг, еще шаг — расстояние таяло.

— Я люблю ночь.

Она продолжала, словно читала стихи с еще влажной тушью.

— Потому что это мир лишь для нас двоих, потому что можно делиться секретами, которых никто не услышит.

Остановившись прямо передо мной, Нанасэ взяла мою правую руку своей левой, а другую нежно положила на плечо.

Зачарованный, растерянный, я и не заметил, как обнял ее за талию.

Из-за приподнятых рук подол топа задрался, и я коснулся обнаженной кожи.

От этой бархатистой гладкости и жара ее тела мозг пронзила молния, контроль ускользал.

Увидев, что я пытаюсь отстраниться, она прильнула всем телом, обвивая меня.

Грудь Нанасэ прижалась к моей груди, низ живота — к моему.

Жар мгновенно разнесся по венам.

— Нанасэ, хватит...

Обрывая мои слова, Нанасэ прижалась румяной щекой.

Ха-а... Теплое, чувственное дыхание защекотало ухо.

На краю угасающего сознания мелькнула глупая мысль: «Хорошо, что я почистил зубы».

Её левая рука с моей правой и правая с плеча скользнули вниз по спине к пояснице.

Она прижала меня плотнее, словно тела стремились слиться...

«Поэтому только сейчас...» — прошептала Нанасэ, намекая на наш тайный уговор.

— Можно позволить мне раствориться в этой ночи.

Она медленно отвела щеку.

«Ну вот и конец», — я почти выдохнул с облегчением, решив, что она остановилась на грани, как вдруг...

...Чмок.

Вязкий, сладкий, тягучий эротичный поцелуй коснулся моей левой щеки.

Он был ядовитым и дразнящим, как осенний ликорис.

— Чт?!..

Прежде чем я успел оттолкнуть её...

...Скрип.

Нанасэ навалилась всем весом.

Мое тело напряглось до предела, икры упирались в диван, колени подломились, и я повалился назад.

Ту-дум, ту-дум, ту-дум.

Грудь Нанасэ, давившая сверху, болезненно вжималась в мою, а стук сердец — не разобрать чей — эхом отдавался по всему телу.

Ха... ха... ха...

Жаркое, страстное и влажное дыхание tickало мочку уха.

Моё правое бедро погружалось в нежную мягкость её бёдер, и я застыл, не смея пошевелиться: малейшее противодействие могло вызвать отклик, после которого обратного пути не осталось бы.

Скрип, скрип.

Пружины ветхого дивана поскрипывали в унисон с нашим дыханием.

Даже этот знакомый шум теперь звучал неприлично соблазнительно.

Подушки сиденья сильно прогнулись под весом двух тел.

Скрип.

Нанасэ, сидевшая сверху, опёрлась руками о мои плечи и приподнялась.

— Эй, Читосэ?

Она нетерпеливо раздвинула ноги и оседлала меня, плотно зажав бедрами нижнюю часть живота.

Живое тепло, таящееся под юбкой, и мягкость, готовая растаять, проникали даже сквозь тонкую ткань, заставляя кровь хлынуть к голове.

— !!!..

Я прикусил губу и задержал дыхание, стараясь задавить голос и эмоции.

— Ночь...

Юбка с разрезом задралась, обнажив ноги почти до корней.

— Время сокровенных тайн для двоих.

Влажно... Нанасэ нетерпеливо качнула бедрами.

— Например, даже если Читосэ Саку и Нанасэ Юдзуки превратятся просто в мужчину и женщину...

Её бок, выглядывавший из-под топа на одно плечо, сиял от пота.

— Например, даже если мы не сможем изящно объясниться...

Лямка с плеча соскользнула, ещё больше обнажив грудь.

— Например, даже если этой ночью мы перестанем быть идеальными...

Серьги у уха покачивались зловеще, словно завораживающий маятник.

— Никто не видит, никто не слышит, поэтому никто не узнает.

Царап, царап... Нанасэ провела ногтями по моим ключицам, дразня.

— Ни утро, ни день, ни вечер...

Дзынь-дзынь... Каждый раз спину пронизывала дрожь, заставляя тело извиваться.

В глубине широкого рукава мелькнула гладкая кожа подмышки, и вина, будто я подсмотрел запретное, сменилась стыдом, холодком пробежавшим к пупку.

— Дневной мир с его назначенными ролями можно оставить всем прочим.

«Поэтому...» — глаза Нанасэ, глядевшие сверху вниз, умоляли:

— ...Отдай мне свою ночь, ещё не названную?

Её голос дрожал, словно вот-вот растает, и был таким соблазнительным, что мог поглотить меня целиком.

— Эй, Читосэ. Тебе не кажется, что мы похожи?

Нанасэ вытащила фразу, словно из начала мая.

— Смотри, мы ведь всегда умели чётко проводить границы.

Словно подчёркивая слова, она провела пальцами по моей ключице.

— Отсюда начинается ночь, и досюда — тоже ночь.

«Если это мы...» — она медленно моргнула влажными, сияющими глазами.

— Разве ты не думаешь, что мы можем провести такую грань?

— ...Я же...

Я попытался вырваться силой, чтобы не дать ей продолжить, но...

— М-м...

Наши бедра соприкоснулись, талия Нанасэ дрогнула чувствительно, и с губ сорвался сладкий, прерывистый стон, немыслимый для всегда спокойной Нанасэ.

— ...П-прости...

Наркотическая вина, словно игла в мозгу, которую вертят, мурашками поднялась от пальцев ног вверх.

— ...Ничего страшного.

На лице Нанасэ смешались полупрозрачный стыд и экстаз.

— Можешь двигаться, как хочешь.

Произнося это, она дразняще поёрзала, нарочно трусь бедрами.

Из-под юбки вырвалось облачко тёплого, влажного воздуха.

— Эй, Принц?

Она обхватила мои щёки ладонями, мягкими, как лепестки цветов.

— Это сцена, и зовётся она — Ночь.

Правая рука Нанасэ медленно, миллиметр за миллиметром, поползла по моей шее.

— Мы просто играем роли. Когда занавес падёт, всё вернётся на места.

Её пальцы скользнули по ключице и начали медленно, ощупывая, чертить круги на груди.

Через футболку. Сжимаясь и разжимаясь, шире и уже, по часовой и против.

Дразня, заставляя томиться, нарочно обходя главное.

Дрожь и нетерпение, от которых хотелось расцарапать грудь, подступили к горлу комом.

Наконец рука Нанасэ остановилась в одной точке и...

...Цап.

Она вонзила ногти, словно царапая.

— !!!..

Чувство, смешавшее боль и опьянение, пронзило насквозь, и я судорожно проглотил безмолвный крик.

— Поэтому... вкуси меня.

Словно выпрашивая, она прижала мою голову к себе, навалившись всем телом.

— ...Ту женщину — отравленное яблоко, которое я прятала.

Нанасэ шепнула мне на ухо, словно вливая густой мёд.

— Нанасэ, ну хватит уже, серьёзно...

— Сейчас я Нана.

Чмок.

Влажные, чувственные губы снова коснулись моей щеки.

＊

— Сейчас я Нана.

Чмок. С влажным чмоканьем я поцеловала Читосэ в левую щёку.

Подарок тебе на день рождения — приношение тому фальшивому маю.

И прощальный дар мне, жертвуемой отравленному яблоку октября.

Тело, прижатое мной к дивану, вздрогнуло и напряглось.

Смешав остатки разума и сдержанности с заботой о любимом мужчине, я чуть приподняла бёдра, разрывая контакт внизу.

Чмок, чмок.

Я продолжала осыпать его поцелуями, каждый раз приближая губы к уголку рта Читосэ.

— !!!..

Его отчаянные попытки отвернуться вызывали такую нежность, что...

...Чмок.

Я опять оказалась в той самой точке, с которой всё началось, и прильнула к нему губами.

Волнуется ли он? Копается ли в голове с тяжёлыми мыслями? Или же пылает жаром, точно как я?

«Желаю, чтобы ты ощущал меня ещё острее. Чтобы растаял полностью и не думал ни о чём ином. Чтобы я заполнила тебя целиком».

По виску Читосэ скатилась капля пота... Я слизнула её кончиком языка, бережно подхватывая.

Во рту распространился солоноватый оттенок.

— Вкус Читосэ, — выговорила я, тщательно смакуя его.

— !..

Чмок, чмок, чмок.

Скольжу от виска ниже, нежно обводя губами контур челюсти.

Чмок, чмок, чмок.

Достигнув подбородка, высунула язык и прошлась им по нижней грани.

— Нана...

Я прижала палец к губам встревоженного Читосэ, заставляя умолкнуть.

Несмотря на то что он парень, губы у него полные, нежные и увлажнённые. Указательным пальцем я скользнула внутрь рта и провела по внутренней стороне губ.

Чувство, как ровный ряд зубов касается влажной кожи пальца, разожгло жар внизу живота.

Язык Читосэ, дёрнувшись от неожиданности рефлекторно, лизнул подушку моего пальца.

— М-м...

От покалывания, пронзившего руку до плеча, я сама отдёрнула её непроизвольно.

Липкая прозрачная слюна протянулась тонкой нитью от его губ к моему пальцу.

— Прости... — пробормотал Читосэ, отведя взгляд, но виновато поглядывая на меня.

— Ничуть не грязно.

Я собрала слюну с пальца и, чмокнув смачно, отправила в свой рот.

— Д-дур...

«Твои губы, наконечник твоего языка... Столько раз я воображала их, лёжа в постели. На вкус они с лёгкой мятной горечью — наверное, ты почистил зубы после ужина».

Будто стремясь оборвать его слова...

Чмок, чмок, чмок.

Я продолжаю осыпать поцелуями кожу, опускаясь от подбородка дальше.

— Ха-а, ха-а...

Планировала вести себя хладнокровно и уверенно, но возбуждение пересилило: изо рта вырывались высокие стоны помимо воли. Стыд от этого смешивался с мазохистским и садистским наслаждением, разжигая тело ещё пуще.

«Дыхание сбивается, ноги подкашиваются, разум плывёт. Не подозревала, что способна издавать такие звуки в твоём присутствии».

— М-м, фу-х...

Хоть и я веду, сердце сжимается от нежности почти болезненно.

Дышу часто, рвано, словно ловлю воздух, и с каждым вздохом мысли всё сильнее туманятся.

«Тело Читосэ, тепло Читосэ, дыхание Читосэ, голос Читосэ...

С того дня бесчисленные ночи я проводила, размышляя о тебе и утешая себя.

Так долго мечтала целовать тебя именно так.

Отдать тебе себя всю.

Коснуться любой частички тебя.

Наш тайный секрет, прежде сбывавшийся только в мечтах.

Радостно, грустно, безумно».

Чмок, чмок, чмок.

И когда губы мои достигли выступающего кадыка...

Читосэ дёрнулся особенно резко.

— Здесь? — спросила я, мягко рисуя пальцем круги вокруг кадыка. — Приятно тебе?

— Нет, это не то, чтобы...

— Хм-м.

Его внезапная болтливость, спешные оправдания и наигранное равнодушие, будто он опомнился, почему-то вывели меня из себя.

Я вновь прильнула губами к кадыку. И сильно втянула кожу, оставляя засос.

Долго помучив кожу упорно, отстранилась. Увидев красную метку — свой знак на шее, — ласково лизнула её снизу вверх, будто в награду за выдержку.

— !..

Впервые от Читосэ вырвался стон.

В тот миг у меня сладко стянуло внизу живота.

Обычно он либо легкомыслен, либо полон мужества, но этот звук... Тихий, почти жалкий стон человека, отчаянно борющегося с желанием, подавляющего порыв, стыдящегося, но уже не в силах сдержаться.

«Какой прелестный...

Хочу услышать ещё. Хочу, чтоб он разоткровенничался. Хочу, чтоб открылся мне».

Я поднесла губы к его уху и шепнула, обдавая горячим дыханием:

— Не держи голос, ладно?

— !..

Читосэ упрямо стискивал губы.

— Так нельзя.

Я слегка прикусила мочку уха.

Нежно, как поглаживанием, прошлась по ней зубами, а потом сильно втянула губами.

— М-м...

Медленно обвела языком ушную раковину, а затем...

Внезапно протолкнула кончик языка внутрь уха.

— М-гх!..

Услышав этот приглушённый стон, я сама чуть не растаяла.

— Дай услышать побольше...

Чмок, кусь, лизь, чмок.

Сосала, покусывала, лизала, целовала.

— М-м, кх...

— М-м, ха-а...

— Ах, ха...

— Фух, м-м...

В полумраке вздохи наши переплетались так, что уже не различить, чьи.

Упорно ублажаю ртом левое ухо, а левой рукой нежно глажу по голове.

— Всё в порядке, отпусти это наружу, — шепнула я, запуская правую руку под футболку.

Мышцы его напряжены — видно, силится сдерживаться изо всех сил.

Под пальцами проступили кубики пресса, такие чёткие, что их можно пощупью сосчитать.

— Читосэ, ты такой твёрдый...

Я шепнула эту двусмысленную фразу ему в ухо, нарочно намекая, и продолжила осторожно водить рукой.

Чмок, чмок, чмок.

Медленно и соблазнительно, едва задевая кожу, я проводила пальцами по линиям пресса, боков, ребер, нижней части груди — будто лаская, будто поклоняясь.

Мизинец нырнул в пупок, и я игриво пощекотала там внутри.

— П-прекрати...

Читосэ внезапно схватил мою правую руку и вытащил её из-под футболки.

— Щекотно? Или уже не терпится?

— Прошу тебя, Нанасэ...

— Хочешь, чтоб я продолжила?

— Ты же понимаешь...

— Прости. Понимаю.

Он по-прежнему отводил взгляд, а его лицо скрывали растрепанные пряди волос.

Я громко выдохнула, позволяя телу расслабиться.

Ощутив это, Читосэ, вероятно, почувствовал облегчение и ослабил хватку на моем запястье.

«Прости. Я понимаю.

Даже в такой миг твоя доброта выходит на первый план».

Кусь, чмок.

Я слегка прикусила его ключицу и прошлась по ней влажным языком.

— Поч... му... ты?!..

Не обращая внимания на растерянность Читосэ, я протянула руку к его низу живота.

Хотя последние ночи были прохладными, на тебе всё ещё короткие шорты — ведь у тебя такая горячая кровь.

Я погладила бедро сквозь ткань, а потом собрала пальцы щепотью и провела ими по центру открытой коленной чашечки.

Чмок, кусь, лизь.

Пока рука скользила, мои губы и язык миллиметр за миллиметром изучали изгибы твоих ключиц.

«Прости, что пользуюсь случаем.

Прости, что использую тебя.

Но этот алый оттенок — знак моего поражения.

И этой ночью я — Нана, укрывшая луну».

Чмок.

Поцеловав шею, я правой рукой тайком просунула под край шорт.

Внутренняя поверхность напряжённого бедра блестела от пота, а жар от тела Читосэ обжигал кожу ладони.

Кожа под пальцами оказалась куда мягче, чем я думала, — чистой, нетронутой.

Поглаживая ногу чуть выше колена, я уткнулась носом за ухо Читосэ, втягивая его аромат, от которого кружилась голова.

— Ха-а, ха-а, м-м, фу-х...

Самоконтроль давно улетучился, и я, словно выпрашивая ответную ласку, потянулась языком к его шее.

— М-м, Читосэ...

Я неторопливо вела пальцами вверх от колена, но как только коснулась гладкой ткани боксеров...

— Нельзя!

Читосэ опять перехватил мою руку.

Он резко приподнялся и уставился на меня глазами, полными надвигающихся слёз.

— Давай остановимся на этом, Нанасэ.

«Прошу тебя», — молча умолял его жест, когда он слабо коснулся моей щеки. Я схватила его руку и...

Чмок.

...глубоко, до основания, впустила его указательный палец в рот.

— !!!..

Стараясь не задеть зубами, я плотно сомкнула губы вокруг пальца и начала медленно двигать головой вверх-вниз.

Сделав это пару раз, я выпустила палец и тщательно облизала его от основания до вершины.

Чмок, лизь. Чмок.

Не упуская ни миллиметра, я ласкала палец, а потом, захватив губами лишь кончик, быстро дразнила языком подушечку и кожу под ногтем.

— М-м, Читосэ, Читосэ...

Сколько бы я ни произносила его имя в безумном порыве, ты упорно не смотришь на меня.

Поэтому я...

— Можно?

Я произнесла это, положив ладонь на левую сторону его груди.

Ту-дум, ту-дум, ту-дум, ту-дум, БА-ДУМ.

Решив принять это яростное сердцебиение, от которого мне самой стало стыдно, как безмолвное разрешение, я повела руку ниже.

Прошлась по рёбрам, погладила живот, зацепила пальцами резинку шорт и уже было собралась проверить «ответ», которого втайне страшилось сердце, как вдруг...

— Нанасэ!!!

Читосэ выкрикнул моё имя, будто отчитывая.

Он вцепился в мои плечи с такой силой, словно хотел отшвырнуть, но вместо этого...

Рывок.

Я осознала, что меня прижали к себе — крепко до боли и нежно до щемящей тоски в груди.

— Чито... сэ?..

— Всё не так... Должно быть иначе.

Прижимаясь щекой к моей щеке, словно в молитве, Читосэ продолжил:

— Прости. Прости, что дал тебе зайти так далеко, Нанасэ.

— Почему ты извиняешься?

Ответа не было, только руки сжали меня ещё сильнее.

Словно требуя продолжения, я высунула язык и лизнула край его шеи.

— У меня ведь красивое тело, правда?

— Знаю.

Чмок.

— Я сделаю всё, что ты захочешь, Читосэ.

— Тогда я хочу, чтобы сегодня ты больше ничего не делала.

Чмок.

— Ты не хочешь меня?

— Я не могу тебя взять.

Кусь.

— Сейчас тебе не обязательно любить меня всем сердцем.

— ...Прекрати.

Чмок, лизь.

— Полюби хотя бы моё тело, только на эту ночь...

— Я рассержусь. Тебе нельзя такое говорить, Нанасэ.

— !..

Не выдержав больше, я резко оттолкнула Читосэ за плечи.

— Я не хочу сейчас слышать твои пафосные правильные речи!

Я обхватила его лицо ладонями, выдыхая сладкий, опьяняющий стон.

— Эй, Читосэ, давай поцелуемся по-настоящему?

Люби моё тело, сколько хочешь.

Облизывай меня, трогай меня.

Войди в меня, отдай мне себя...

Произнося это, я взяла руку Читосэ и направила её к своей груди.

— Девушка сама предлагает тебе себя, понимаешь? Прошу, не позорь меня отказом.

Оставалось всего пара сантиметров, чтобы его пальцы коснулись меня, но...

— Ты ошибаешься.

Чётко выговорив это, он сжал ладонь в кулак.

Словно этот кулак воплощал его волю — сколько усилий я ни прилагала, он не сдвинулся ко мне ни на миллиметр.

Ещё чуть-чуть... Я ведь уже не способна отступить.

Тело и сердце мои уже полностью готовы его принять.

Читосэ аккуратно, но решительно, палец за пальцем, высвободил свою руку из моей хватки.

С каждым освобожденным пальцем расстояние между нами словно увеличивалось, и от горя с ужасом сердце рвалось на части.

...Один, два, три, четыре.

Руку он освободил и положил ладони мне на щеки, заглянув прямо в глаза.

— Ты ошибаешься, — прошептал он вновь, будто вбивая эти слова мне в разум.

Взгляд его был чистым и ясным, точно те стеклянные шарики, сквозь которые мы когда-то в фестивальную ночь смотрели на свет.

— Если я приму это здесь и сейчас, то именно Нанасэ Юдзуки окажется опозорена.

Он произнес это в манере, доступной лишь герою по имени Читосэ Саку.

— А, э...

В этот миг...

Дни с тобой; наши беседы; ночи подле тебя; имя, ушедшее в прошлое; фальшивая любовь; любовь, ставшая подлинной; сердце мое — одинокий цветок в вазе; мой майский пейзаж; та луна, на которую я взирала тогда...

«Ты — тот, кто коснулся моего сердца, не тронув и пальцем моего тела».

Всё это промелькнуло в голове, как в последних видениях перед смертью.

И я... Я просто пылала от стыда.

Громадные слезы покатились по щекам.

«Я рассержусь. Тебе нельзя такое говорить, Нанасэ».

Только что я отмахнулась от этих слов, сочтя их «правильными речами», но я заблуждалась.

В голосе Читосэ сквозили неподдельный гнев и горечь.

Прямо как в тот день, когда он отчитывал меня на этом диване в этой комнате.

Лишь теперь я наконец осознала причину.

Отношения лишь ради тела, без эмоций.

Навязывание желания без согласия партнера.

То, что я пыталась сотворить, используя наши связи и его доброту...

«Разве это не то же самое, что творил тот мужчина, которого я ненавидела до кошмаров по ночам?»

Ах, вот в чём дело. Я всё поняла.

Какое там «покажу тебе настоящую меня».

Какая там Нана.

Какое там «свет мой, зеркальце».

Какая там ведьма с отравленным яблоком.

Я нынешняя — сама злая королева, ослепленная ревностью и готовая на злодеяние.

Если не дано жить красиво, то мертва я или жива — невелика разница.

Женщина по имени Нанасэ Юдзуки, которую я так безумно любила...

Умерла этой ночью.

— А... а...

«Уродство», — подумала я, обхватив себя трясущимися руками.

Сердце, что только что полыхало жаром, теперь леденело до морозного холода.

Слёзы эгоизма лились рекой, не унимаясь.

Сквозь пелену слёз я вдруг разглядела тебя — твои глаза взирали на меня с бездонной добротой.

На шее твоей ядовито-алый засос от меня уже темнел в болезненный, грязно-фиолетовый синяк, а щеки и уши покрылись липкой слюной.

— ...Грязно.

Слово вырвалось само, и руки мои сами потянулись ощупывать.

Что делать... нужно срочно вытереть.

Шатаясь, я протянула руки и стала тереть пальцами щеки Читосэ, шею, уши.

— Грязно, грязно.

Я в отчаянии старалась стереть следы своего пребывания, будто искупая вину.

— Нанасэ...

Но чем усерднее я терла, тем больше казалось, что лишь размазываю эту грязь — саму себя — везде.

— Угх... прости...

Я не смела даже взглянуть тебе в лицо прямо.

— Прости, что измазала тебя, такого прекрасного...

Всхлипывая, как дитя малое, я беспорядочно водила руками, пытаясь оттереть тебя.

— Кха, кхе...

— Нанасэ.

Страшась слов, что последуют, я в панике затрясла головой.

— Я всё очищу, всё поправлю...

— Нанасэ.

Кап, кап, кап.

Тёмные пятна расплывались по юбке, к которой я не привыкла.

— Эй, Читосэ, давай снова примем ванну?

— Нанасэ.

«Если он произнесёт хоть слово, всему конец».

— Я тебя отмою, дочиста отмою...

— Нанасэ.

«Страшно, страшно, так страшно...»

— П-прости... Я не то имела в виду, тебе ведь неприятно...

— Нанасэ.

Я тараторила без остановки, наугад.

— Я сделаю всё, что угодно.

— Нанасэ.

Дрожащими пальцами вытирая щёку Читосэ, я бормотала:

— Если скажешь не говорить с тобой, я замолчу.

— Нанасэ.

Голос срывался на рыдания, становясь мольбой.

— Я поклонюсь Харуке и Уччи, попрошу их забрать мою роль в спектакле...

— Нанасэ.

Я знаю, что сама лишила себя права такое говорить.

— Я больше не приду в этот дом, пока ты меня не простишь.

— Нанасэ.

Но он слишком дорог мне, чтобы просто уйти.

— Поэтому прошу...

Ик, всхлип.

Рыдая в голос, словно вот-вот вырвет, я вцепилась в последнюю соломинку...

— Пожалуйста, не ненавидь меня.

Отбросив стыд и приличия, я уткнулась лицом в его грудь.

— Не вычеркивай меня пока из своей жизни, прошу.

Словно мольба, словно стон, словно вой...

— ...Не ненавидь...

— Нанасэ Юдзуки!!!

Читосэ выкрикнул это резко, будто ударил пощечиной.

«Ах, вот и всё».

Услышав этот отстранённый голос, я смирилась с концом.

Мы не провели вместе годы с первого класса, я не входила в его повседневность, нас не связывали узы спорта, и я не боготворила его с детства.

Но я могла быть подле Читосэ, потому что он видел в нас сходство.

Он впускал меня в свой дом, веря, что я не пойму его превратно и не перейду грань.

Родственные души.

В эту ночь я утратила единственное оправдание, которое позволяло мне оставаться рядом с тобой.

Теперь я лишь одна из безликой массы. У меня нет никакой особой связи с тобой, нечем отблагодарить, я просто возомнила о себе слишком много из-за крохи доброты и нагло воспользовалась «героем» Читосэ Саку.

Вероятно, я одна из тех многих, кто мелькал в твоей жизни, проходил мимо и быстро забывался.

Где же произошла моя ошибка?

Я всего лишь желала любить по-настоящему.

Это случилось, когда меня раздавили на той крыше?

Когда я решилась пустить в ход своё женское обаяние?

Когда я отвернулась от истинной красоты?

Или когда неверно истолковала её сущность?

На самом деле, в глубине души я всё это знала.

В конце концов, и это оказалось подделкой.

Перед его закалённой решимостью я в панике ухватилась за роль, прибегая к дешёвым приёмам.

Помадой, взятой напрокат, не окрасишь сердце твоё.

— Но всё же... — я зажмурилась, и крупные слёзы покатились по щекам. — Я не хочу... не хочу такого конца!

«Я любила тебя, такого прекрасного.

Я хотела быть под стать тебе — такой же прекрасной, чтобы достойно стоять рядом.

Я гордилась тем, что могла быть твоим зеркальным отражением.

Мысль о том, что ты сочтёшь меня грязной... о том, что именно такой я останусь в твоей памяти напоследок...

— Нет, не хочу...

— Ты не грязная.

Тёплые пальцы Читосэ мягко коснулись моей щеки.

— А?..

Я боязливо подняла голову, пытаясь отыскать истинный смысл его слов.

— Не грязная, — повторил он снова, глядя на меня с бесконечной нежностью и едва заметной, смущённой улыбкой. — Поэтому, прошу, не говори таких грустных вещей.

Читосэ большим пальцем аккуратно стёр мои слёзы, словно очерчивая линию судьбы.

Затем вдруг коснулся моей нижней губы.

— М-м...

Он легко провёл пальцем по внутренней стороне.

Я поспешно открыла рот, стыдясь звука, который так некстати и неосознанно вырвался из меня.

— П-прости...

Чмок.

Читосэ без колебаний сунул влажный большой палец себе в рот.

— !!!..

Я невольно ахнула и схватила его за руку.

Ладно ещё слёзы, но на пальце ведь осталась и моя слюна.

Хоть он только что вытер мне слёзы, в уголках глаз снова предательски защипало от тоски.

— Перестань, Читосэ!

Я отчаянно тянула его руку на себя, но она не двигалась ни на миллиметр, словно воплощая непоколебимую волю Читосэ.

— Пожалуйста, это же грязно...

Чмок, чмок.

Он же с невозмутимым видом, словно лакомился мороженым, с громким чпоканьем вынул палец изо рта.

— Ду-урочка.

И рассмеялся — тихо, чтобы скрыть смущение.

— Я же сказал, не грязная.

Глаза Читосэ чуть сузились, а голос зазвучал мягче:

— Я ни разу в жизни не думал, что Нанасэ грязная.

Другим большим пальцем, который он не брал в рот, он снова вытер мои слёзы.

— Ни телом... ни сердцем.

Он произнёс это так, словно видел меня насквозь.

— А, ах...

«Опять, — подумала я. — Ты снова игнорируешь свои чувства, пытаясь быть героем Читосэ Саку.

Ты пытаешься взвалить на себя мою слабость и сделать вид, что ничего не произошло».

Тогда я до скрежета зубовного злилась на себя за то, что меня только и делают, что защищают.

И что в итоге? Теперь я сама ранила тебя.

Точно так же, как тот мужчина, которого я никогда не признавала.

Поэтому сейчас твоя доброта причиняла мне невыносимую боль. Мне хотелось исчезнуть, раствориться в этой ночи.

— Прости меня.

Склонив голову в искреннем поклоне, я буквально скатилась с дивана.

Бац.

Сильно ударившись коленом, я почувствовала, как онемение прострелило и икру, и бедро.

Опомнившись, я поняла, что юбка с глубоким разрезом непристойно распахнулась.

Бретелька сползла на плечо, сиротливо обнажая грудь, которой ты так и не коснулся до конца.

Стыд накатил с новой силой: я предстала перед любимым мужчиной в таком жалком, беспорядочном виде.

Я поправила юбку, вернула бретельку на место и встала, но от осознания собственной ничтожности и безысходности слёзы снова брызнули из глаз.

«Я... я такая идиотка».

И тут, всхлипнув, заплакала ещё одна моя потаённая правда.

«Ах, вот оно что», — я закусила губу.

«На самом деле, я хоть немного, но надеялась».

Прикрываясь тем, что хочу коснуться твоего сердца; делая вид, что использование женских чар — лишь средство; оправдываясь тем, что сейчас я «Нана»; убеждая себя, что даже если ничего не выйдет, главное — заставить тебя осознать меня как девушку...

Где-то в глубине души я самонадеянно верила, что, возможно, ты меня примешь.

Поэтому я купила новое бельё твоего любимого синего цвета. Привела в порядок ногти на руках и ногах. Тщательно удалила все волоски, даже на шее. Вымыла каждый сантиметр своего тела. Долго чистила зубы. Нанесла духи с талии на запястья и шею. Накрасила губы помадой дороже обычной. Я даже подготовилась к тому, чтобы остаться на ночь, и мечтала, как проснусь раньше тебя, сварю кофе и пожарю яичницу с хрустящим беконом.

«Всё должно было быть не так», — хотелось разодрать себе грудь от досады.

Даже если я пришла с таким намерением, было множество способов соблазнить тебя изящнее.

Я могла бы следить за твоей реакцией и вовремя остановиться на грани рискованной игры.

В любой откровенной провокации обязателен оттенок изыска.

А что со мной? Только переступила грань — и вот я, подхваченная неудержимой страстью, накинулась на тебя, точно разъярённое животное в период гона, разгорелась и...

В буквальном смысле получила наслаждение одна, без тебя.

Наверняка ты принял меня за бесстыдницу?

Или счёл женщиной, которая не в силах укротить даже свою похоть?

Улавливая мой томный, прерывающийся голос, держал ли ты при этом лицо каменным?

Глядел ли на меня трезвым, ледяным взором?

«Я... полная дура».

Я крепко зажмурилась, сжав кулаки до боли, и вновь мысленно переиграла всю сцену.

Хоть и теплилась во мне туманная, романтическая надежда, трезвый ум подсказывал: вероятность слиться воедино этой ночью почти нулевая.

Каким бы обаянием я ни пользовалась, этот непростой мужчина, не давший имени даже своим эмоциям, не поддался бы легко настроению вечера.

Мне следовало подготовиться к тому, что рано или поздно — лаской или упрёком — ты меня оттолкнёшь.

Однако я не ожидала, что отказ от любимого причинит такую острую боль.

Будто мне объявили, что во мне нет ни тени привлекательности.

Будто растолковали, что на меня нельзя смотреть так.

Будто извинились передо мной за отсутствие отклика.

Вся женская гордость, которую я годами лелеяла, с оглушительным треском обваливалась у ног.

И мне было гадко от мысли, что даже теперь, после промаха, я больше переживаю за свою уязвлённую гордость, нежели за сердце Читосэ.

Нанасэ Юдзуки скончалась этой ночью.

Мой спектакль здесь завершён.

— !!!..

Не выдержав этой гнетущей, мёртвой тишины, я рванула к двери, будто спасаясь от собственной персоны.

— Нанасэ!

Меня резко схватили за руку.

— Не уходи пока.

Он плотно обвил меня сзади руками.

На миг меня окатила радость от того, что он устремился следом. Но мгновенно это ощущение сделало меня дешёвкой — дамой, которая закатывает сцену разрыва без настоящего желания уйти, уверенная, что её удержат.

— Отпусти! — выкрикнула я, яростно вырываясь.

— Успокойся, Нанасэ, — тихо выдохнул Читосэ мне в ухо.

— Нет! — я яростно мотнула головой, отметая его слова. — Почему? Ведь я так отвратительно с тобой поступила...

Я сознавала, что не вправе кричать. Полностью осознавала, что нужно принять эту ласку и вечно просить прощения. Однако разбушевавшиеся эмоции уже не унять.

— Если не хочешь меня, не трогай с этой своей неполной добротой!

Я выпалила запретные слова, и обнимающие руки дрогнули, напрягшись.

— Прости, но... — Читосэ сжал меня ещё крепче. — Я не могу спать с «Наной», но обнять Нанасэ Юдзуки я могу.

В его голосе сквозило абсолютное, безусловное прощение.

— Читосэ...

И лишь тогда вина вернулась ко мне.

Вероятно, сейчас я кажусь истеричкой, полной хлопот, но...

— Прости... прости меня, — я накрыла его руки дрожащими ладонями и прижалась лбом в знак покаяния. — Прости, что измазала тебя таким подлым деянием.

Я уловила тихий смешок Читосэ:

— Ты меня не измазала. Хочешь, докажу снова?

Заметив, как он тянет палец к губам, я в ужасе затрясла головой и сильнее прильнула к его руке.

— Но я... я сделалась такой же, как тот мужчина.

Читосэ нежно опустил ладонь на мою голову.

— Не такая же.

Он ласково пропускал пальцы сквозь мои волосы.

— Нанасэ всё время трогала лишь моё сердце.

Он вымолвил это так, будто осторожно водворял на ночное небо луну, что я силилась укрыть.

В груди остро заныло.

— Правда? Не такая же? Неужели я не нанесла тебе страшной боли?

— Какая же ты нынче наивная, Нанасэ, — произнёс он, опустив подбородок на моё плечо. — Ни один мужчина не рассердится, если к нему полезет девушка, которая ему дорога.

— Читосэ...

Стоит воспринять эти слова всерьёз — и легко ошибиться в толковании.

Но это же я.

Он был уверен, что я уловлю истинный смысл за этими фразами.

Он нарочно сказал именно так — для меня.

Это сохранившееся между нами доверие сейчас просто грело душу.

Силы оставили меня, и я обессилено сползла на пол.

Читосэ погасил лампу-полумесяц, опустился рядом и привалился спиной к стене. Так как он по-прежнему держал меня сзади, я прильнула к его груди.

Кончик носа уткнулся в мой затылок — защекотало. Ноги его, чуть согнутые в коленях, сомкнулись по бокам. Тепло рук, окутывающих словно шарф, постепенно растекалось до глубины сердца.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук...

Биение сердца мало-помалу унималось.

В гостиной, залитой лишь лунным сиянием, из колонки «Tivoli» мягко звучала «Shoot The Moon» Норы Джонс.

— Ох-х... — я тихо выдохнула. — Удастся ли мне завтра глядеть тебе... и всем прочим в глаза?

Читосэ улыбнулся, и его дыхание защекотало пряди.

— Ночь закрыта, правда?

Мне сделалось стыдно за те высокопарные слова в припадке безрассудства, и я застенчиво кивнула.

— ...Угу.

— Итак, — продолжил Читосэ с оттенком самоиронии, — это наша маленькая тайна.

— Верно, — усмехнулась я над собой. — И распутная женщина...

— И жалкий мужчина.

«Именно за это я его люблю», — подумала я, ощущая, как напряжение полностью отпускает сердце.

Он опять сделал это — незаметно сделал мою проблему нашей.

Читосэ чуть сильнее сжал объятия.

— Слушай, можно спросить?

Мне даже уточнять не пришлось, о чём.

Спрятав лицо в его ладони, словно в шарф, я прошептала:

— У женщин тоже бывают ночи, когда хочется, чтобы их взяли.

— Так же, как у мужчин ночи, когда хочется просто объятий?

«Значит, мы по-прежнему родственные души?»

Его быстрый ответ меня успокоил, и я довольна прищурилась.

И мы опять превратились в Читосэ Саку и Нанасэ Юдзуки, тихо посмеиваясь в темноте.

Плечи наши тряслись от смеха, запахи переплетались, тая в ночи. Сердца стучали в унисон, ровно и размеренно, точно соседние часы.

— Эй, — слова слетели сами. — Можно и мне задать хитрый вопрос?

— Только полегче.

Я нежно погладила руку Читосэ и спросила:

— Почему ты не остановил меня раньше?

Через спину ощутила его вздрог.

— ...Это действительно жестокий вопрос.

— Хи-хи, — я озорно хихикнула. — Ответ всё равно останется в этой ночи.

Услышав, он вздохнул обречённо.

— Нанасэ, этот наряд тебе очень к лицу.

— Только сейчас заметил?

— Я всё время отводил взгляд.

— А я купила его, думая о тебе.

— Вот поэтому...

Читосэ немного ослабил хватку и, будто ища тепла, прижался щекой к моему затылку.

— Я тоже мужчина. Особенно перед Нанасэ.

Его прямой нос коснулся кожи, и я вдруг подумала: «Хорошо, что я всё убрала там».

— Солгал бы, если б сказал, что остался равнодушным, — произнёс он ровно, словно убеждая себя. — В такой ситуации спокойствие невозможно сохранить.

На миг он запнулся и фыркнул носом.

— ...Был миг, когда я чуть не потерял контроль.

«Вот оно как», — подумала я, чувствуя облегчение на душе.

— Думал, может, просто раствориться в этой ночи... — сказал Читосэ со стыдом. — Как ты говорила, Нанасэ... Может, мы правда могли бы провести эту грань.

Линия между днём и ночью, сердцем и телом.

— Казалось, так станет проще.

— Но... — он медленно выдохнул, и я спинной спиной ощутила тяжёлое дыхание его груди. — Это принесло бы лишь боль. И мне, и тебе.

И добавил шёпотом, будто в страхе:

— Уверен, чем теснее сплетались бы тела, тем меньше оставалось бы любви.

Шурх.

В тишине послышался шорох ткани.

— К тому же мне показалось, что ты на самом деле этого не хотела.

— А?..

Это вырвалось само, но он продолжил невозмутимо:

— Поэтому ты оставляла мне путь назад до конца, верно? Хоть это и было отражением твоего страха перед ответом.

— !..

— И главное... — голос Читосэ зазвучал с пронзительной искренностью. — Я чувствовал: если приму эту ночь, любимая Нанасэ Юдзуки может не вернуться, застряв «Наной» навсегда.

Будто желая удержать, привязать меня...

— Хотя с того дня в моём сердце живёт именно Нанасэ Юдзуки.

...он сжал меня так крепко, словно хотел поглотить.

— Чито... сэ?..

Я попробовала повернуться, но он мягко прижался щекой к моей щеке, не давая.

Словно моля: «Пожалуйста, не смотри на меня сейчас».

Я знала: в сердце Читосэ есть Юко.

И Уччи, Хару, Нисино-сэмпай, и я, конечно...

«Верила с надеждой.

Осознавала с мольбой.

Знала с желанием».

Но услышать так прямо...

Ты сказал «любимая».

Ты сказал «в моём сердце».

Кап.

Слёзы, куда теплее прежних, потекли из глаз.

Между нашими щеками образовалась лужица, влага из которой стекала меж нами.

Как ни храбрилась, мне всё время было страшно.

Боялась, что мне — без особой связи с тобой, без чего ответить, просто спасённой тобой односторонне — нет места в твоём сердце.

Вот почему...

Слова с твоих губ обрадовали больше любого поцелуя.

«Я правда была там.

Моё место правда было.

Ты правда передал это мне.

Хочу назвать это — вместе с тобой».

— Эй, Нанасэ?

— ...Д-да.

Голос дрогнул от неожиданности.

Читосэ ослабил объятия и сразу обхватил ладонями мои щёки, слегка сжав.

— Ты классная девчонка. Ты же Нанасэ Юдзуки, правда?

— !..

«Это слова, что я когда-то подобрал, чтоб подбодрить тебя в сомнениях.

— Даже если lately Нанасэ вела себя как Юко, Асу-нэ или Юа...»

Ах, конечно. Ты видел меня насквозь.

Читосэ продолжал, аккуратно стирая руками мои неунимающиеся слёзы:

— Нанасэ — не Юко, не Асу-нэ и не Юа. Ни Хару, ни Нана, разумеется.

Сколько ни пытайся, зеркало зеркалом.

— Так что прошу, не старайся быть кем-то другим.

«Но...» — закусила я губу невольно.

Шмыгнула носом, издав жалкий всхлип.

И, всхлипывая дальше, сказала:

— Я знаю, знаю! Но...

Я сильно стиснула его руку.

— Будучи Нанасэ Юдзуки, я никогда не смогу до тебя достучаться! Пока я стараюсь выглядеть «красивой», мне не удастся бросить всё к твоим ногам из-за тебя. Правильность Нанасэ Юдзуки — это не моя истина. Я точно буду жалеть об этом. Нужно было игнорировать чужое мнение, не страшиться обидеть других! Не уклоняться, обходя соперниц! Не оставлять себе путей назад и просто забрать тебя!

Едва эти слова слетели с губ, как внутри вновь закипела горечь: что меня подкосило, о чём я размышляла, на что отважилась, явившись сюда сегодня.

Я ведь дала зарок отбросить дружбу, сочувствие, теплоту, жалость — и саму Нанасэ Юдзуки.

Если отступить сейчас, после этого шага, разве всё не повторится?

Разве я не останусь беспомощной перед причудами судьбы?

— Нанасэ...

— Эй, Читосэ?

Слёзы мои капали на его руку, оставляя влажные следы, а голос охрип.

— Если ты считаешь, что нынешняя я заблуждаюсь... Если Читосэ Саку всё равно готов обнять Нанасэ Юдзуки... Если ты желаешь, чтобы я не менялась...

Я с усилием проглотила ком в горле и продолжила:

— Дай мне ориентир, ладно?

— Прости, — тихо прошептал он. — Я не знаю, права ли нынешняя Нанасэ. Возможно, для кого-то это и есть красота. Потому я могу лишь поведать, что у меня на душе.

Икнув сквозь слёзы, я эхом повторила:

— Твоя... душа?

— Одно я знаю наверняка.

Читосэ нежно обнял меня снова.

— Я полюбил ту Нанасэ Юдзуки, что рвётся оставаться собой.

Он прижал меня плотно, чтоб не разлучило нас в ночном океане.

Слёзы лились бесшумно и неостановимо, накрывая всё, будто чистейший снег.

Ах, вот оно... вот эта душа...

Для меня это самый надёжный маяк, озарённый лунным сиянием.

Если ты ценишь меня такой...

Это и есть суть существования Нанасэ Юдзуки.

— Поэтому... — вымолвил Читосэ голосом, дрожащим от слёз. — Измениться должен я.

Я накрыла его руку своей ладонью, и он сжал её в ответ, будто ища опору.

— Прости, что довёл тебя до края. Прости, что загнал в тупик твой прекрасный уклад жизни. Я всё понимаю... это моя вина.

В его тяжёлом, мучительном вздохе сквозила такая искренность.

— И всё же... назвать это чувство я хочу лишь в конце.

По моей шее скатилась одинокая слеза — его.

— Осторожно перебрать все мгновения, что мы делили; неустанно сверяться с сердцем; воображать наше будущее вместе; запереть все «если» без нас вдвоём; вытаскивать их вновь, мучаясь сомнениями в ошибке; размышлять об этом ночами и начинать сызнова по утрам... И лишь истерзавшись этими терзаниями, я хочу бережно поднять этот ответ двумя руками, словно клятву на вечность.

В его тоне звенела непоколебимая правда.

— Чтоб, назвав чувство раз и навсегда, мне больше не пришлось его менять.

Словно провожая падающие лепестки взглядом, Читосэ сказал:

— Я дам ответ до новой сакуры.

Это отозвалось как проба прощания.

— Подожди ещё чуток, умоляю.

И тогда, будто обводя кончиком пальца имя этому чувству, я отозвалась:

— Хорошо.

Будто с этого мига начиналась моя последняя любовь.

«Я любила тебя, такого безупречного.

Я желала соответствовать тебе — быть такой же идеальной, чтоб стоять рядом достойно.

Я гордилась, что могу быть твоим отражением в зеркале.

Мысль, что ты сочтёшь меня порочной... что именно такой я останусь в твоей памяти навек...

— Нет, не желаю...

— Ты не порочная.

Тёплые пальцы Читосэ мягко легли на мою щеку.

— А?..

Я робко подняла взгляд, выискивая подлинный смысл его слов.

— Не порочная, — повторил он, глядя с бесконечной лаской и лёгкой смущённой улыбкой. — Поэтому, прошу, не говори таких печальных вещей.

Читосэ большим пальцем нежно убрал мои слёзы, будто рисуя линию рока.

Затем внезапно коснулся моей нижней губы.

— М-м...

Он слегка провёл пальцем внутри.

Я торопливо разомкнула губы, стыдясь звука, что вырвался невольно.

— П-прости...

Чмок.

Читосэ без промедления засунул влажный палец в свой рот.

— !!!..

Я ахнула и вцепилась в его руку.

Слёзы ладно, но на пальце и моя слюна осталась.

Хоть он только что стёр мои слёзы, в глазах снова кольнуло тоской.

— Хватит, Читосэ!

Я яростно тянула его руку, но она не шелохнулась, словно воплощая его железную волю.

— Пожалуйста, это же нечисто...

Чмок, чмок.

Он невозмутимо, будто смакуя эскимо, с чавканьем вытащил палец.

— Глупышка.

И рассмеялся — тихо, скрывая неловкость.

— Я же сказал, не порочная.

Глаза Читосэ чуть прищурились, голос смягчился:

— Ни разу не думал, что Нанасэ порочная.

Другим большим пальцем, чистым, он вновь стёр мои слёзы.

— Ни телом... ни душой.

Он сказал это так, будто видел меня насквозь.

— А, ах...

«Снова, — мелькнуло в голове. — Ты опять подавляешь чувства, стараясь быть идеальным Читосэ Саку.»

«Ты берёшь на себя мою слабость и притворяешься, словно ничего не случилось».

Тогда я злилась на себя до скрежета зубов из-за того, что меня постоянно оберегают.

И чем всё закончилось? Теперь я сама причинила тебе боль.

Как и тот мужчина, которого я никогда не признавала отцом.

Поэтому твоя нынешняя доброта терзала меня невыносимо. Хотелось раствориться, исчезнуть в этой ночной тьме.

— Прости меня.

Склонив голову в глубоком поклоне, я буквально свалилась с дивана.

Бац.

Колено сильно ударилось, онемение пронзило и икру, и бедро.

Очнувшись, я осознала, что юбка с разрезом распахнулась непристойно.

Бретелька соскользнула с плеча, обнажив грудь, до которой ты так и не прикоснулся полностью.

Стыд нахлынул с новой силой: перед любимым мужчиной я предстала в таком жалком, растрёпанном виде.

Я поправила юбку, вернула бретельку на место и поднялась, но от чувства собственной никчёмности и безнадёжности слёзы вновь хлынули из глаз.

«Я... я такая идиотка».

И тут, всхлипнув, вырвалась ещё одна моя скрытая правда.

«Ах, вот в чём дело», — я прикусила губу.

«На самом деле, я хоть чуть-чуть, но надеялась».

Прикрываясь желанием тронуть твоё сердце; изображая, что женские чары — всего лишь инструмент; оправдываясь тем, что сейчас я «Нана»; убеждая себя, что даже без успеха главное — заставить тебя увидеть во мне девушку...

В глубине души я самонадеянно полагала, что ты, возможно, меня примешь.

Поэтому я купила новое бельё в твоём любимом синем цвете. Привела в порядок ногти на руках и ногах. Аккуратно удалила все волоски, даже с шеи. Вымыла тело до каждого сантиметра. Долго чистила зубы. Нанесла духи от талии до запястий и шеи. Накрасила губы помадой подороже обычной. Я даже подготовилась к ночёвке, мечтая проснуться раньше, сварить кофе и поджарить яичницу с хрустящим беконом.

«Всё должно было сложиться иначе», — хотелось разорвать себе грудь от досады.

Даже с таким умыслом я могла соблазнить тебя куда изящнее.

Я могла бы наблюдать за твоей реакцией и остановиться на краю опасной игры.

Даже в смелой провокации нужен вкус.

А я? Переступив грань, под влиянием страсти набросилась на тебя, как животное в охоте, возбудилась и...

В буквальном смысле получила удовольствие одна.

Наверняка ты счёл меня развратной?

Или решил, что я женщина, неспособная сдержать даже свою похоть?

Слушая мой сладкий, дрожащий голос, держал ли ты каменное выражение лица?

Глядел ли ты на меня холодным, трезвым взором?

«Я... такая идиотка».

Я зажмурилась и сжала кулаки до боли, вновь прокручивая всё в мыслях.

Даже если теплилась смутная, мечтательная надежда, холодный разум знал: шансов слиться в одно этой ночью почти нет.

Сколько бы я ни применяла женские чары, этот сложный мужчина, не давший имени даже своим чувствам, не поддался бы просто атмосфере.

Я должна была ожидать, что рано или поздно — уговорами или упрёком — ты меня отвергнешь.

Но я не думала, что отказ любимого причинит такую агонию.

Будто сказали, что во мне нет ни грамма привлекательности.

Будто объяснили, что на меня невозможно смотреть так.

Будто извинились за отсутствие реакции.

Вся моя женская гордость, годами взращиваемая, с треском рухнула под ногами.

И мне было гадко от того, что даже теперь, после ошибки, я больше тревожусь о своей уязвлённой гордости, чем о сердце Читосэ.

Нанасэ Юдзуки умерла этой ночью.

Здесь мой спектакль завершён.

— !!!..

Не выдержав этой гнетущей, пустой тишины, я рванула к входной двери, будто спасаясь от себя самой.

— Нанасэ!

Меня резко дёрнули за руку.

— Не уходи пока.

Он крепко обнял меня сзади обеими руками.

На миг я ощутила облегчение от того, что он бросился следом. Но сразу это чувство сделало меня дешёвкой — женщиной, устраивающей сцену ухода без желания уйти, зная, что её остановят.

— Отпусти! — закричала я, отчаянно вырываясь.

— Успокойся, Нанасэ, — мягко шепнул Читосэ мне на ухо.

— Нет! — я резко мотнула головой, отбрасывая его слова. — Почему? Я ведь так ужасно с тобой поступила...

Я знала, что не вправе повышать голос. Понимала, что должна принять эту доброту и молить о прощении бесконечно. Но разгорячённые чувства уже не остановить.

— Раз ты не хочешь меня, не смей трогать меня своей половинчатой добротой!

Я выпалила слова, которые нельзя было произносить, и руки, обнимавшие меня, дрогнули и напряглись.

— Прости, но... — Читосэ сжал меня ещё крепче. — Я не могу спать с «Наной», но обнять Нанасэ Юдзуки я могу.

Он произнёс это голосом, полным безоговорочного прощения.

— Читосэ...

Только тогда ко мне вернулось чувство вины.

Возможно, в этот миг я кажусь настоящей истеричкой, у которой сплошные беды, однако...

— Прости... прости меня, — мои дрожащие ладони накрыли его руки, и я прижалась к ним лбом, полная раскаяния. — Прости, что осквернила тебя таким подлым деянием.

Я уловила тихий смешок Читосэ:

— Ты меня не осквернила. Хочешь, докажу ещё раз?

Когда он поднёс палец к губам, я в ужасе затрясла головой и сильнее вцепилась в его руку.

— Но я... я сделалась такой же, как тот мужчина.

Читосэ нежно опустил ладонь на мою голову.

— Нет, не такая.

Он ласково пропускал пальцы сквозь мои волосы.

— Нанасэ всегда трогала лишь моё сердце.

Он сказал это так, будто осторожно возвращал на ночное небо луну, которую я пыталась утаить.

В груди остро заныло.

— Правда? Не такая же? Неужели я не нанесла тебе страшную боль?

— Какая же ты сегодня наивная, Нанасэ, — произнёс он, опустив подбородок на моё плечо. — Ни один мужчина не расстроится, если к нему полезет девушка, которая ему дорога.

— Читосэ...

Если воспринять эти слова всерьёз, то можно и не так понять.

Но это же я.

Он знал, что я уловлю истинный смысл его фразы.

Он подбирал слова специально для меня.

Это оставшееся между нами доверие сейчас просто грело душу.

Силы оставили меня, и я обессилено сползла на пол.

Читосэ погасил лампу в форме полумесяца, опустился рядом и прильнул спиной к стене. Поскольку он по-прежнему обнимал меня сзади, я оказалась уткнувшейся в его грудь.

Кончик его носа уткнулся в мой затылок — стало чуточку щекотно. Его ноги, чуть согнутые в коленях, обвили меня с боков. Тепло его рук, окутывающих словно шарфом, постепенно просачивалось в самую душу.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук...

Биение сердца постепенно утихало.

В гостиной, залитой лишь лунным светом, из колонки «Tivoli» мягко звучала песня Норы Джонс «Shoot The Moon».

— Ох-х... — я тихо выдохнула. — Смогу ли я завтра смотреть в глаза тебе... и всем остальным?

Читосэ усмехнулся, и его дыхание защекотало мои волосы.

— Ночь-то закрыта, да?

Мне стало неловко за те высокопарные слова, вырвавшиеся в припадке безумия, и я застенчиво кивнула.

— ...Угу.

— Следовательно, — продолжил Читосэ с лёгкой иронией над собой, — это наша маленькая тайна.

— Верно, — я тоже посмеялась над собой. — И распутная женщина...

— И жалкий мужчина.

«Именно за это я его люблю», — подумала я, ощущая, как напряжение полностью отпускает сердце.

Он опять сделал это — незаметно превратил мою беду в нашу.

Читосэ чуть сильнее стиснул объятия.

— Слушай, можно поинтересоваться?

Мне и уточнять не пришлось, о чём.

Спрятав лицо в его руке, словно в шарфе, я прошептала:

— У женщин тоже случаются ночи, когда они хотят, чтобы их взяли.

— Как и у мужчин бывают ночи, когда им нужно просто объятие?

«Значит, мы всё ещё родственные души?»

Его быстрый ответ меня успокоил, и я блаженно прищурилась.

И мы опять превратились в Читосэ Саку и Нанасэ Юдзуки, тихо посмеиваясь во тьме.

Наши плечи тряслись от хохота, запахи сплетались, тая в ночи. Сердца стучали в унисон, ровно и размеренно, точно соседние циферблаты часов.

— Эй, — слова слетели сами. — Можно и мне задать каверзный вопрос?

— Только полегче.

Я нежно погладила руку Читосэ и спросила:

— Почему ты не прервал меня раньше?

Сквозь спину я ощутила его вздрагивание.

— ...Это действительно жестокий вопрос.

— Хи-хи, — я игриво рассмеялась. — Ответ всё равно останется в этой ночи.

Услышав это, он смиренно вздохнул.

— Нанасэ, этот наряд тебе очень к лицу.

— Только сейчас разглядел?

— Я всё время отводил взгляд.

— А я купила его, думая о тебе.

— Именно поэтому...

Читосэ немного разжал руки и, будто ища тепла, прижался щекой к моему затылку.

— Я тоже мужчина. Особенно когда напротив Нанасэ.

Его высокий нос коснулся кожи, и я невзначай подумала: «Хорошо, что я всё убрала там».

— Солгал бы, если б сказал, что остался бесчувственным, — говорил он ровно, словно уговаривая себя. — В такой ситуации сохранять хладнокровие невозможно.

На миг он запнулся и фыркнул носом.

— ...Был миг, когда я едва не потерял контроль.

«Вот оно как», — подумала я, чувствуя облегчение на душе.

— Думал, может, просто раствориться в этой ночи... — сказал Читосэ с оттенком стыда. — Как ты говорила, Нанасэ... Может, мы и вправду могли бы провести такую грань.

Границу между днём и ночью, между душой и плотью.

— Я думал, так полегчает.

— Но... — он медленно выдохнул, и я спиной ощутила тяжёлое вздымание его груди. — Это принесло бы лишь страдания. И мне, и тебе.

И добавил шёпотом, будто в страхе:

— Уверен, чем теснее сплетались бы наши тела, тем меньше оставалось бы любви.

Шурх.

В тишине послышался шорох ткани.

— К тому же мне почудилось, что на самом деле ты этого не желала.

— А?..

Это вырвалось непроизвольно, но он продолжил невозмутимо:

— Поэтому ты и оставляла мне лазейку для отступления до конца, верно? Хоть это и было оборотной стороной твоего страха перед ответом.

— !..

— Главное всё-таки... — пронзительно искренне прозвучал голос Читосэ. — Я ощущал, что если приму эту ночь, то моя любимая Нанасэ Юдзуки уже не вернётся, навсегда застряв «Наной».

Будто стараясь удержать меня, связать с собой...

— С того самого дня в моём сердце обитает именно Нанасэ Юдзуки.

...он сжал меня в объятиях так сильно, словно желал поглотить целиком.

— Чито... сэ?..

Я попробовала повернуться, но он нежно прильнул щекой к моей, не давая.

Будто молил: «Пожалуйста, не оборачивайся ко мне сейчас».

Я ведала, что в сердце Читосэ живёт Юко.

И Уччи, и Хару, и Нисино-сэмпай, и разумеется, я...

«Верила с надеждой.

Осознавала с мольбой.

Знала с желанием».

Но услышать это так прямо...

Ты произнёс «любимая».

Ты сказал «в моём сердце».

Кап.

Слёзы, куда теплее прежних, хлынули из глаз.

В месте соприкосновения щёк возникла крохотная лужица, из которой влага стекала между нами.

Хоть сколько храбрись, на деле мне всегда было жутко.

Я страшился, что мне — той, без особой связи с тобой, без чего отплатить, кого ты спас односторонне, — нет места в твоём сердце.

Именно поэтому...

Слова, сорвавшиеся с твоих губ, осчастливили меня больше всякого поцелуя.

«Я правда была там.

Моё место правда было.

Ты правда передал мне это.

Я хочу назвать это — вместе с тобой».

— Эй, Нанасэ?

— ...Д-да.

От неожиданности голос сорвался.

Читосэ ослабил объятия и сразу взял мои щёки в ладони, чуть сжав.

— Ты же отличная девчонка. Ты ведь Нанасэ Юдзуки, правда?

— !..

«Это слова, что я когда-то выбрал, чтоб подбодрить тебя в миг сомнений.

— Даже если в последнее время Нанасэ вела себя как Юко, или Асу-нэ, или Юа...»

Ах, конечно же. Ты просветил меня насквозь.

Читосэ не прекращал, бережно утирая обеими руками мои слёзы, что не унимались:

— Нанасэ — не Юко, не Асу-нэ и не Юа. И конечно, не Хару, не Нана.

Как ни сились, зеркало зеркалом останется.

— Потому прошу, не старайся быть кем-то иным.

«Но...» — я невольно прикусила губу.

Шмыгнула носом, издав жалкий хлюп.

И, продолжая всхлипывать, выдавила:

— Я знаю, знаю это! Но...

Я вцепилась в его руку мёртвой хваткой.

— Будучи Нанасэ Юдзуки, я никогда не достучусь до тебя! Пока я пытаюсь казаться «красивой», я не могу кинуть всё к твоим ногам за тебя. Правильность Нанасэ Юдзуки — не моя правда. Я точно пожалею. Надо было игнорировать чужое мнение, не бояться обидеть других! Не обходить соперниц! Не оставлять задних путей и просто забрать тебя!

Произнеся это вслух, внутри снова закипела горечь: что меня надломило, о чём думала, на что решилась, явившись сюда сегодня.

Я ведь дала клятву отбросить дружбу, сочувствие, теплоту, жалость — и саму Нанасэ Юдзуки.

Если отступлю сейчас, после этого шага, разве не повторится всё заново?

Разве не останусь бессильной перед причудами судьбы?

— Нанасэ...

— Эй, Читосэ?

Мои слёзы капали на его руку, оставляя мокрые следы, голос охрип.

— Если ты говоришь, что нынешняя я заблуждаюсь... Если Читосэ Саку всё равно готов обнять Нанасэ Юдзуки... Если ты желаешь, чтоб я не менялась...

Я сглотнула ком в горле и продолжила:

— Дай мне ориентир, ладно?

— Прости, — тихо прошептал он. — Я не знаю, права ли нынешняя Нанасэ. Может, для кого-то и это — красота. Потому я могу лишь поведать, что у меня на сердце.

Икнув от слёз, я переспросила его слова:

— Твоё... сердце?

— Лишь одно я знаю наверняка.

Читосэ снова нежно обнял меня.

— Я полюбил ту Нанасэ Юдзуки, что рвётся оставаться Нанасэ Юдзуки.

Он прижал меня крепко, чтоб не потерять друг друга в океане этой ночи.

Слёзы лились бесшумно и неостановимо, укрывая всё, словно чистейший снег.

Ах, это... это сердце...

Для меня это самый надёжный ориентир, мерцающий лунным светом.

Если ты нуждаешься во мне такой...

Это и есть суть существования Нанасэ Юдзуки.

— Поэтому... — вымолвил Читосэ голосом, дрожащим от слёз. — Измениться должен я.

Я накрыла его руку своей, и он сжал её в ответ, будто ища опору.

— Прости, что довёл тебя до такого. Прости, что загнал в угол твой красивый образ жизни. Я всё понимаю... это моя вина.

В его тяжёлом, болезненном вздохе сквозила безмерная искренность.

— И всё же... назвать это чувство я хочу в самом конце.

По моей шее скатилась одинокая капля — его слеза.

— Бережно перебрать все мгновения, что мы провели вместе; неустанно сверяться с сердцем; воображать наше будущее; запирать все «если», где нас нет вдвоём; вытаскивать их вновь, мучаясь сомнениями; размышлять об этом ночами и начинать сызнова по утрам... И лишь измучившись этими терзаниями, я хочу бережно поднять этот ответ обеими руками, словно клятву на вечность.

В его голосе звенела непоколебимая искренность.

— Чтоб, назвав это чувство раз и навсегда, мне больше не пришлось его менять.

Словно провожая взглядом опадающие лепестки, Читосэ произнёс:

— Я дам ответ до того, как снова зацветет сакура.

Эти слова прозвучали словно репетиция прощания.

— Подожди ещё немного, прошу.

И вот, будто пальцем обводя название этого чувства, я отозвалась:

— Хорошо.

Будто с этого мгновения начиналась моя последняя любовь.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

В телеграмме информация по выходу глав. Также если есть ошибки, пиши ( желательно под одной веткой комментов).

Телеграмм канал : t.me/NBF_TEAM

Поддержать монетой переводчика за перевод : pay.cloudtips.ru/p/79fc85b6