Гениальный Чернокнижник (Новелла) Том 1 Глава 658 Рассвет (1)

Искажённое пространство, где невозможно было отличить пол, стены и потолок друг от друга.

Оливер поприветствовал мужчину, которого опять встретил в этом странном месте. Так было правильно.

Хоть видели они друг друга всего два или три раза, мужчина выглядел абсолютно так же, как и всегда.

Удобный диван.

Столик, расположившийся между диванами.

На столике — шоколадное печенье и кружка тёплого молока.

Удивительно неизменная картина.

За одним лишь исключением.

— Значит, с Вами можно встретиться и не во сне.

С этими словами Оливер, даже не испрашивая разрешения, присел на диван напротив.

Мужчина, казалось, нисколько не был задет таким поведением. По крайней мере, ответ его прозвучал совершенно обыденно:

— Я везде, дитя.

— Понятно...

Оливер ответил чуть более ослабевшим голосом, чем обычно, и надолго затих. Сперва могло показаться, что он просто вымотался, но, судя по тому, как он потёр переносицу, усталость была самой настоящей.

Первым нарушил тишину мужчина.

— Не будешь печенье?

— Да... Что-то аппетита нет.

Даже если аппетита не было, из вежливости Оливер обычно съедал хотя бы одно печенье. Но сейчас он ответил иначе.

Что-то было не так. Мужчина это заметил.

— Тебя потрясло то, что ты только что увидел?

— Вы Бог?

—...

Оливер не ответил на вопрос, а вместо этого сам задал его.

Прямо, внезапно, без обычной для него осторожности и деликатности.

Мужчина на мгновение замер, а затем покачал головой.

—...Прости, но я не Он, дитя.

— Тогда Вы отец Крысолова?

Мужчина опять покачал головой.

— Почему ты так решил?

— Просто такое чувство... Вы как будто хорошо его знали.

Оливер вспомнил их предыдущий разговор. Мужчина подробно знал и сущность Крысолова, и его имя, и многое другое.

Мужчина ответил:

— Да, я хорошо его знал. Я наблюдал за ним и даже лично беседовал.

— Могу я спросить, о чём вы говорили?

— О выборе. Ведь жизнь — это непрерывная череда выборов.

—...

— Он сам выбрал то, что ты видел: натянуть на себя кожу, которая ему не подходила, отринуть собственную сущность и пойти против естества.

Это Оливер уже слышал от него ранее. Тогда он спросил: «Разве это было неправильно?» Но теперь задал иной вопрос.

— И поэтому Вы просто наблюдали? Словно ребёнок, что ест отравленную похлёбку?

—...Похоже, ты сердишься, дитя.

— Сначала ответьте на мой вопрос, учитель... Вы видели, как ребёнок Крысолова ел отравленную похлёбку, и всё равно ничего не предприняли — потому что это был его выбор? Вы ведь всё видели, не так ли? Он пошёл против естества.

Оливер спрашивал, будучи уверенным: мужчина видел трагедию Крысолова.

Иначе было бы невозможно объяснить, почему он сейчас встречается с ним именно здесь.

Когда Оливер задал свой вопрос, пространство наполнила такая тишина, что в ушах заложило. А в этом пустом месте, где исчезли сами понятия верха и низа, права и лева, эта тишина становилась лишь ощутимее.

Казалось, ещё немного — и он потеряет сознание.

После долгого молчания мужчина наконец заговорил.

— Это не кара, дитя. Это расплата.

— Расплата?

— Крысолов сам избрал отвергнуть собственную сущность и вместо этого стать чьим-то мужем и отцом. Потому что именно в этом было его счастье.

— И в итоге погибли оба.

— Потому что он сам решил принадлежать тому миру. Нельзя заполучить только хорошее. Плохое тоже неизбежно приходит следом — таков закон. И несчастье, постигшее Крысолова, ничем не отличается. Он просто пережил одну из тех бед, которые могут случиться с кем угодно.

— И потому, увидев всё это, Вы всё равно ничего не сделали?

— Да, я всё видел и ничего не предпринял. Да, я мог помочь, но не помог. Но не поэтому. Неважно, был бы это Крысолов или кто угодно другой — я всё равно остался бы безучастным.

Это была правда. Оливер не мог прочесть чувства мужчины, но чем-то, что было сильнее любого инстинкта, он был уверен: тот говорит искренне.

— Дитя, как ты думаешь, сколько раз на дню происходит нечто подобное? А если сложить всё с тех пор, как человек вкусил смокву, каков будет счёт? Один случай — это трагедия. Но когда их число переваливает за сотни, тысячи, десятки тысяч, это уже просто цифры.

— Для садовника это звучит противоречиво.

— Работа садовника — наблюдать, дитя. Вмешиваться — лишь по минимуму. Только в самые важные моменты. Если бы я вмешивался во всё подряд, вот это и было бы настоящим противоречием. Это шло бы против воли Бога.

— Неужели и такое — воля Бога?

— А зачем, по-твоему, вам даны головы, чтобы думать, руки, чтобы действовать свободно, и ноги, чтобы вставать? Добро и зло, правое и неправое. Если вмешиваться во всё и всё контролировать лишь потому, что нечто считается правильным, то чем это будет отличаться от скота?

Чем отличаться?

На этот вопрос Оливер не смог ответить ничего.

Потому что в глубине души целиком соглашался с человеком перед собой.

Какова бы ни была причина, в какой бы форме это ни происходило, если кто-то вмешивается во всё и всё контролирует, это уже ближе к скоту, чем к человеку.

Даже если результат будет хорошим, само это нездорово. И Бог... по крайней мере тот Бог, которого Оливер знал по священным текстам, тоже бы такого не пожелал.

Если бы Высшие Силы действительно этого желали, то, как сказал бы этот человек, они бы не даровали людям разума для размышлений, рук для свободного действия или ног для того, чтобы встать и идти.

И в этот самый момент Оливер постиг еще одну истину. Причина, по которой этот человек ничего не предпринимает. И причина его крайнего истощения.

— Похоже, Вам невероятно тяжело просто наблюдать, учитель.

—...

— Я говорю о работе по уходу за этим садом. Видеть такое и при этом не иметь права вмешаться... Разве именно это терзает Вас?

Опираясь на их предыдущие беседы, на только что состоявшийся разговор и, прежде всего, на собственную интуицию, Оливер добрался до самой сути.

Садом правил не Бог, а этот человек, которому Бог поручил сие занятие.

И этот человек был смертельно измучен.

Он стал свидетелем бесчисленного множества судеб, подобных участи Крысолова, и его сердце истерлось до предела.

Поэтому он и стремился покинуть свой пост. В ожидании появления следующего Садовника.

И ключевой вопрос здесь был: кто же займет место следующего Садовника?

Тот, кто примет управление садом вместо Бога.

Одна лишь мысль об этом вызывала такой страх и гнетущую тяжесть, что становилось трудно дышать. И все же человек ответил на вопрос Оливера:

— Разумеется, я устал. Но знаешь, что самое тяжелое?

— Даже не могу представить... Я не понимаю.

Человек вгляделся в лицо Оливера.

Его лицо было скрыто глубокой тенью — было невозможно разобрать черты, — но Оливеру каким-то образом казалось, что тот печально усмехается.

— То, что этому нет конца.

—...

— На самом деле, это слишком очевидно. Может ли работа по уходу за садом иметь какой-то конец? Ведь это не из тех дел, которые когда-либо завершаются.

Это было неоспоримо.

Любое дело имеет свою цель, и большинство начинаний в этом мире, достигнув своей цели, по крайней мере временно, подходят к концу.

Но уход за садом не был таким делом.

Уход за садом — это, в буквальном смысле, поддержание сада в определенном состоянии.

Цель не в том, чтобы однажды ее достичь и завершиться, а в том, чтобы это состояние сохранялось неуклонно. Иными словами, цель без конечной точки.

Почти как аскеза без достижения просветления.

— Но это еще не означает, что такая работа легка.

Проговорил снова человек. В его голосе смешивалась усталость, печаль, горечь и даже нечто, напоминающее самоотвращение. По крайней мере, так это ощущалось.

— Едва упустишь зеленую траву — и она засыхает, становится бурой и скручивается. К прекрасным цветам тут же липнет тля.

—...

— Ветки разрастаются хаотично, уродуя весь пейзаж, плоды пожирают черви. И что злит еще больше — по саду носятся нежелательные вредители, змеи и жабы. А я имею крайне мало прав вмешиваться во все это. Хотя мог бы.

В этот момент облик человека начал видоизменяться так, что это сложно было описать словами. Словно десятки, сотни человеческих фигур смутно накладывались друг на друга.

Он был одновременно тучным и худым, сильным и немощным, богатым и нищим, гордым и жалким, благородным и низменным.

От этого неописуемого зрелища окружающее темное пространство задрожало, словно откликавшись на него.

Будто вот-вот должны были лопнуть плоть, кости и внутренности.

И все же посреди этого Оливер приоткрыл рот и указал человеку на его собственную оговорку.

— Но ведь этот сад изначально таков, не так ли?

Оливер подметил, что сад, которым тот ведает, — это не место, где присутствует лишь красота и изящество.

Видимо, замечание оказалось точным, потому что бушующее пространство затихло.

— Верно, дитя. Это именно такой сад. Свободный, полный жизни и воли... Но это не значит, что в нем нет пределов. Свобода — это право, которое сопровождается ответственностью. Свобода без ответственности — это всего лишь распущенность. А распущенность — есть грех.

— Поэтому Вы желаете перевернуть сад?

Оливер задал вопрос, от которого до сих пор намеренно уклонялся и отворачивался. Было ощущение, что если не спросить сейчас, то другого шанса не представится.

К счастью — а может, и к несчастью, — человек ответил.

— Пока я еще не принял решение перевернуть его, дитя. Но право на это у меня есть.

— Вы говорите о том, чтобы уничтожить весь сад?

— Да. Это сад, управление которым было доверено мне. Так кто посмеет что-либо сказать, даже если я его разрушу?

— Это будет наилучшим решением?

— Возможно... Если прежний сад исчезнет, появится новый. И в нем расцветет новая жизнь.

— Но разве не стоит сначала попытаться сохранить этот сад?

Оливер произнес это, сам того не осознавая.

Он знал, что ему многого не хватает. Знал, что у него нет права произносить подобные слова с полной уверенностью. Поэтому до этого момента избегал столь дерзких высказываний.

И как раз в тот миг, когда он подумал, не стоит ли на этом остановиться, в памяти всплыли слова Амелин, директора приюта Арк, превратившейся в дерево.

«Конечно, если все время повторять правильные и добрые слова, а в решающий момент не сумеешь так поступить, то и камнями скоро закидают... Но все равно нужно. Если даже этого не сделать, у детей не будет и шанса пойти по истинному пути».

Пусть страшно. Пусть потом придется жалеть. Но сначала все же необходимо сказать то, что правильно — так учила Амелин.

Оливер оперелся на эти слова, которые в тот раз показались ему своего рода оправданием, как на посох, и снова заговорил:

— Разве не в первую очередь стоит попытаться спасти сад, учитель?

Оливер, который до этого момента всячески избегал разговоров о конце света, обратился с этим вопросом к Садовнику. Однако лишь теперь, когда у Иоанны отняли младших, когда Дерик погиб ради чужих сирот, когда он узнал прошлое Крысолова, и когда Амелин превратилась в дерево, Оливер, хоть и слишком поздно, задал этот вопрос.

Взгляд Оливера был прикован к мужчине, ожидая ответа. Мужчина, в свою очередь, молча смотрел на Оливера, словно ощущая безграничную печаль, словно желая что-то сказать, но не имея возможности.

Долгое время царила тишина.

Наконец мужчина произнес:

—... А ты сам что собираешься предпринять, дитя?

— Простите?

— Отправишься спасать стадо ягнят?

Этот вопрос застал Оливера врасплох, лишив его дара речи. Он и сам еще не определился, какой путь избрать: последовать порыву и уйти или же следовать тому, что считал верным. Оливер терзался сомнениями, разрываясь между этими двумя альтернативами.

Тогда мужчина дал ему совет:

— Если выберешь второй вариант, тебе тоже предстоит страдать.

— Что?

— Я говорю, что за правое дело тебе придется страдать. Почти так же, как Крысолову. Даже правый путь влечет за собой расплату.

—... Зачем вы мне это говорите?

Оливер задал вопрос с неподдельным искренним недоумением. Зачем вообще говорить ему такое?

Но мужчина снова дал неожиданный ответ.

— Вероятно, потому что я испытываю к тебе смешанные чувства. С одной стороны, даже отвратительные.

Лицо мужчины, скрытое в тени, было устремлено прямо на Оливера. Казалось, еще мгновение, и его невидимый взгляд поглотит его.

— Я хочу, чтобы ты, дитя, пользовался только своими правами, вкусил все блага и радости мира и никогда не знал боли. Ты этого заслуживаешь... Но в то же время я хочу, чтобы ты нес свой долг. Даже если это не твой долг.

—...

— Я хочу, чтобы ты избрал легкий и безопасный путь, — и одновременно я желаю, чтобы ты ступил на дорогу, усыпанную шипами.

— Если я все же выберу легкий путь... что тогда случится с детьми?

— Ты и так уже знаешь, какая участь постигает стадо, лишенное пастуха.

— Это цена за мой выбор легкого пути?

— Это расплата.

—... Могу я задать вам еще один, последний вопрос?

— Говори, дитя.

— Крысолов... и его ребенок... Как их звали?

Мужчина на мгновение задумался, а затем открыл рот. В тот же миг его облик начал расплываться, словно погружаясь во мрак. Окружающая тьма медленно рассеивалась, будто раздвигался занавес, будто ее никогда и не существовало.

За отступающей тьмой проступило что-то сияющее. Свет, поднимающийся после ночи.

Этот свет коснулся лица Оливера.

Наступал рассвет.