Оливер рассказывает Кенту о своем испытании любовью и о грехах людей, которых он встречал в Ланде. Оливер восхищается их поступками, но признает, что все равно разочарован, так как видит их грехи. Кент просит Оливера рассказать о его собственных грехах, и тот начинает перечислять злодеяния Кента, совершенные во времена строительного бума, которые привели к страданиям и гибели многих людей. Кент признает свою вину и просит Оливера рассказать о грехе, который мучает его самого.
Кент, который только что признался в своих прегрешениях, неожиданно обратился к Оливеру с просьбой. Он попросил Оливера рассказать о собственных грехах. Эта просьба заставила Оливера невольно отшатнуться. Даже под натиском королевской армии, сил обороны и Паппета он ни разу не дрогнул. Именно просьба Кента была настолько неприятной, нет, скорее пугающей. Оливер не стал скрывать своих чувств. «Вы внезапно просите слишком многого». «Признаю. Я и сам осознаю, насколько это мучительно». Кент, всякий раз покрывавшийся холодным потом и тяжело дышавший во время исповеди, согласился. Он понимал, какое непосильное бремя возлагает, но все же не отступил. «И все же я прошу». «Зачем вы мучаете меня?» «Я не могу назвать причину сейчас. Но я не пытаюсь вас мучить. Поверьте». Кент говорил искренне. Однако, вне зависимости от этого, Оливер отказал. «Я верю вам. Но я откажусь». «Даже если это последнее желание друга перед смертью?» Вдруг заговорил Кент. Однако Оливер не проявил особого удивления. Его лицо застыло, словно от неловкости, но удивления на нем не было. Увидев такую реакцию, Кент усмехнулся. «Хм, как я и думал, ты уже знал». С этими словами Кент продемонстрировал кинжал, торчавший у него из бока. Знакомый кинжал. Когда-то, когда Оливер прибыл в Неверленд, Джейн, управляемая Поклонником Вечного Ребенка, вонзила этот кинжал ему в бок. Оливер тогда выдернул клинок, но теперь тот почему-то торчал в боку у Кента. «…Это сделал Паппет?» — спросил Оливер, провидец всех грехов. Кент кивнул. «Когда он вторгся сюда с армией зомби… по правде говоря, он почти что вторгся в Ланду лишь для того, чтобы вонзить этот клинок в меня. Неплохо я, значит, выбился в люди, а? Из-за одного меня вторглись в целый город». Кент шутил, хотя из бока у него торчал кинжал. Хоть и с опозданием, Оливер спросил: «Вам не больно?» «Как видишь, нет. Моя болевая чувствительность почти отмерла». Кент ткнул пальцем в кинжал, засевший у него в боку, и в плоть вокруг него. Это был не бравадный жест, а чистая правда. Именно потому, что тело Кента больше не чувствовало боли, он и мог все это время спокойно разговаривать, даже с ножом в боку. Не чувствовать боли… на первый взгляд это могло казаться благословением, но на деле все было иначе. Потому что… «Я сейчас почти труп. Дышащий труп. Ты ведь уже понял это, верно?» Оливер медленно кивнул. Как и сказал Кент, он мало чем отличался от живого трупа. Оливер осознал это еще снаружи, до того, как вошел в комнату. Тело Кента уже фактически было мертво. Просто клинок, засевший у него в боку… точнее, заключенная в нем демоническая сила сдерживала разложение мертвого тела, насильно скрепляла душу и тело, поддерживая состояние живого трупа. Именно поэтому Оливер, увидев кинжал в боку Кента, ничего не предпринимал. Это была вещь, которая убила Кента, и в то же время вещь, которая поддерживала его жизнь. «Паппет сказал, что это предохранитель. Чтобы удержать тебя». «То есть, если я перейду черту, он убьет Кента через этот кинжал?» «Похоже на то. Видимо, ты его действительно сильно пугаешь. Пальцы — это, выходит, не просто слова, да?» Кент, как всегда, отпустил шутку. Оливер провел рукой по волосам, отводя их назад. «…Как вы могли на это согласиться? Если бы вы не дали согласие, он не смог бы вас пронзить». Это заметил Оливер, всевидящий. Кинжал, торчавший в боку Кента, обладал чудовищной силой — он насильно удерживал мертвеца в живых. Но это достигалось не только демонической силой. Скорее наоборот: именно из-за того, что это была сила демона, для ее применения требовалось больше условий. Одно из них — «согласие». Абсурдное условие, почти невыполнимое: человек, которого пронзают, должен добровольно передать другому нить собственной жизни. Разумеется, Оливер спрашивал не потому, что действительно не знал. Он и без того видел, почему Кент был пронзен этим клинком. Причиной была угроза Паппета. Если Кент не согласится, тот убьет половину населения Ланды. И все же Оливер задал этот бесполезный вопрос. Потому что больше он ничего не мог сделать. С этим клинком Оливер ничего не мог поделать. Пусть теперь он и был почти всемогущ, после того как его оболочка треснула, даже он не мог ничего сделать с предметом, в который вмешалась сила демона. И от этого Оливер впервые за долгое время ощутил бессилие. «Такую мелочь можно не учитывать». «Мелочь?» «Да. Даже если бы я не принял это, все равно стал бы трупом от руки Паппета. Тогда уж лучше быть живым мертвецом. Хотя бы благодаря этому я могу вот так поговорить с тобой». Оливер промолчал. Это не было ложью — чистая правда. Но именно поэтому вина нахлынула на него еще сильнее. Будто все это произошло из-за него. Кент вдруг встал. Затем подтащил стул и сел уже не напротив Оливера, а рядом с ним. «Похоже, ты кое-что не так понимаешь». «…?» «То, что меня пронзил этот клинок, в конечном итоге было моим выбором, а не твоей виной. Так что не делай такого лица. Иначе я не смогу говорить откровенно. И еще». Кент ненадолго умолк и прямо посмотрел на Оливера.— Тебе совсем не обязательно говорить то, о чем ты не хочешь. Но все же, я очень прошу. Расскажи о своих грехах. Это просьба друга.
Кент, глядя Оливеру прямо в глаза, молил его.
Оливер тоже пристально смотрел на Кента.
Тот выглядел искренним. Он хотел, чтобы Оливер сам, по своей доброй воле, раскрыл свои проступки.
Увидев это, Оливер на мгновение задумался — стоит ли говорить о своих грехах.
Это был непростой выбор.
С тех пор, как у него появились эти глаза, ему было трудно даже взглянуть на себя в зеркало.
Стоило ему посмотреть на свое отражение, как он видел собственные грехи.
Настолько тяжело Оливеру было смотреть в лицо собственной греховности.
Даже видеть уродство других было мучительно. А смотреть на собственное отражение было не в пример мучительнее.
Оливер и Кент продолжали смотреть друг на друга.
Между ними повисла тишина, казавшаяся бесконечной, и лишь спустя очень, очень долгое время Оливер заговорил.
— Однажды я не поделился картофельным супом.
***
Оливер начал рассказ о событии, случившемся очень, очень давно.
О тех днях, когда весь его мир ограничивался лишь приютом и шахтой.
— В шахте детей, которые плохо работали, не кормили. Говорили: кто не работает, тот не ест.
— Я слушаю.
— Поэтому получить травму там было чрезвычайно опасно. Если ранишься, не можешь нормально трудиться; если не можешь работать, не получаешь суп; если не получаешь суп, не можешь поправиться. Иными словами, если в шахте получал ранение, это почти всегда означало конец.
— Я слушаю.
— Иногда раненые дети просили других разделить с ними суп. Но почти никто не делился. Своей еды и так не хватало... Я был не лучше.
— Я слушаю.
— Один ребенок, сидевший рядом со мной, попросил, не мог бы я поделиться. Хоть немного супа.
— Я слушаю.
— Я не поделился. Как я уже сказал, мне самому его не хватало.
— Ты сожалеешь?
Оливер замотал головой.
— Нет. Даже если бы я мог вернуться в тот день, я бы все равно не поделился. Тогда меня ничего не интересовало, кроме выживания. Но... иногда я думаю, что было бы, если бы я все-таки поделился. Теперь, когда я вспоминаю, мне кажется, что он был ко мне хотя бы немного добр. Может быть, потому, что сидел рядом со мной.
Оливер произнес эти слова своим обычным ровным голосом.
Но Кент уловил едва заметное движение в его глазах.
—...Это всё?
—...Нет.
— Тогда говори. О чём угодно.
Оливер немного помолчал и снова заговорил:
—...В приюте я видел, как одни дети издеваются над другими, и ничего не сделал. Потому что боялся, что меня тоже будут бить. Об этом тоже следует рассказать?
— Если ты сам хочешь об этом говорить, то обо всём.
—...Я убил одного мальчишку по имени Том, взорвав его заживо, потому что хотел как можно скорее освоить темную магию. Мы боролись за место официального ученика. Теперь, когда я думаю об этом, понимаю, что мог бы просто достойно его победить.
— Почему же ты этого не сделал?
— Не знаю... Просто ни о чем таком не задумывался. Наверное, я не воспринимал людей как личностей. Лишь как средства. Наверное, поэтому, даже живя за счёт нищей шайки Кента, я все равно выбрал легкий путь и стал решалой.
— Стать решалой предложил тебе я.
— Даже если кто-то толкает тебя в спину, шаг все равно делаешь ты сам. Наверное, даже если бы у меня был другой выбор, я все равно пошел бы тем же путем. Потому что он был бы самым легким и удобным. Потому что я...
Оливер оборвал себя на полуслове.
Глядя на него, Кент переспросил:
— Тебе больше нечего рассказать?
Оливер снова на миг задумался и продолжил:
— Я...
— Я слушаю.
И Оливер продолжил перечислять свои грехи.
Каждый раз Кент внимательно слушал, будто это касалось его самого, и повторял, что слушает.
Так в комнате № 444, где находились Оливер и Кент, раздавался тихий, ровный голос.
Долго.
— Тебе больше нечего рассказать?
— Не знаю. Не знаю, совершил ли я еще какие-то прегрешения.
— Верно. Человек — такое существо, что живет и грешит, порой даже не замечая этого.
— Я не человек. Но даже если грех совершен неосознанно, он все равно остается грехом.
— Да, грех есть грех. Его нельзя отрицать, и он не исчезает.
Согласно кивая ему, Кент вдруг крепко сжал руку Оливера, которую держал уже некоторое время.
Только тогда Оливер понял, что Кент держит его за руку.
В руке Кента чувствовалась какая-то решимость, и как раз когда Оливер уже хотел спросить, в чем дело, Кент заговорил:
— Напоследок. У меня будет еще одна просьба. Не вытащишь этот клинок?
Попросил он, взявшись за кинжал, засевший у него в боку.
— Что?
— Я прошу тебя вытащить этот клинок. Я сам пытался, но не смог.
Просьба была настолько неожиданной, что Оливер растерялся.
— Кент...
— Я и так был человеком, обречённым на смерть. С того дня, как моя алчность погубила мою семью.
—...
— С помощью безымянного священника я получил новую жизнь, но всегда считал эту вторую жизнь чем-то сверх отпущенного. Тем, от чего можно отказаться в любой момент, если будет достаточно веская причина.
— Вы считаете, что сейчас такая причина есть? Если дело во мне...
— Дело не в тебе. Я сам этого хочу. По-твоему, правильно ли то, что я сейчас жив?
Кент посмотрел на Оливера.
Оливер не смог ответить сразу.
Ведь то, что Кент переживал сейчас, было противоестественно.
Умирающего ещё можно попытаться спасти, но того, кто уже мёртв, — невозможно, да и не следует.
Это была область, принадлежащая самому Богу, покушение на саму суть жизни.
Осознавая это, Кент с той же улыбкой, что и при первой их встрече, направил руку Оливера к кинжалу, вонзённому в его бок.
По какой-то причине Оливер не смог отстранить бессильную руку старика.
— Я нахожусь в крайне противоестественном состоянии, между жизнью и смертью. Это кощунственно и идёт вразрез с естественным порядком вещей. И самое главное — я сам этого не желал. Я оказался в таком положении лишь для того, чтобы уменьшить ущерб городу, и потому, что не мог сам извлечь этот клинок… Я хочу встретить свой конец как человек. С достоинством.
Кент положил руку Оливера поверх рукояти кинжала, торчащего у него в боку.
— И ради этого я прошу тебя оказать мне помощь.
Когда рука Оливера легла на рукоять, Кент накрыл её своей.
— Вы говорите серьёзно?
— Разумеется.
Ответил Кент.
Оливер, одной рукой удерживая руку Кента, а другой — кинжал в его боку, обдумывал.
Какое действие было бы наилучшим в сложившихся обстоятельствах.
Кент, по сути, уже был мёртв, и лишь демоническая сила удерживала его в мире живых.
Оливер не мог помочь Кенту; тот уже отошёл в мир иной. Оливер не мог воскресить мёртвого. Он также не мог противостоять демонической силе напрямую.
Единственное, что он мог сделать, — это, согласно просьбе Кента, извлечь клинок и позволить ему умереть как человеку.
Ведь если он продолжит существовать в таком состоянии, Кент станет всего лишь ходячим трупом, марионеткой — либо Паппета, либо демона.
После долгих размышлений Оливер пришёл к решению.
— Вам больше ничего не нужно?
— В общем-то, есть ещё одна вещь. Не выслушаешь ли ты мою исповедь?
— Исповедь... Вы имеете в виду покаяние?
— Да.
Оливер невольно покачал головой.
Исповедь мог выслушать далеко не каждый, и уж тем более не Оливер.
— Я слышал, что однажды тебе уже пришлось это сделать.
— Тогда у меня не было другого выбора.
— По-моему, сейчас как раз такой случай.
— Даже если я выслушаю её, это ничего не изменит.
— Это не имеет значения. Я хочу исповедаться именно тебе. Это действительно моя последняя просьба.
Кент снова и снова умолял.
Однако, в отличие от предыдущих просьб, на эту Оливер не мог дать согласие.
Это было уже совсем другое дело.
Даже если бы в мире существовал кто-то, кто мог бы выслушать исповедь, Оливер всё равно не смог бы этого сделать.
Ведь он был Принцем Ада.
В то же время Оливер вспомнил исповедь, которую ему однажды довелось выслушать.
Исповедь мальчика по имени Колин.
Тогда Оливер не смог спасти того раздувшегося мальчика и просто выслушал его покаяние — как обезболивающее средство.
Чтобы хоть немного облегчить его страдания.
Тогда Оливер полагал, что это лучшее, на что он способен. Если даже ложь могла уменьшить страх мальчика, значит, этого было достаточно.
Но, когда исповедь закончилась и он увидел Колина, чей страх рассеялся, Оливера захлестнула волна вины за эту ложь.
И сейчас эта вина нахлынула на него с ещё большей ясностью, чем тогда.
— Оливер... прошу.
С мольбой в голосе попросил Кент.
Оливер открыл рот.
— Кент. Поведайте мне о своих грехах.
— О Отец мой, сущий на небесах! Ради собственной алчности я совершил бесчисленное множество грехов.
— Отец, прости нам наши грехи.
— Ради того, чтобы наполнить собственный кошелёк, я причинил боль слишком многим людям. Мужчинам, женщинам, детям, старикам — я отнимал у них и причинял им боль, не разбирая никого.
— Отец, прости нам наши грехи.
— И в этот самый миг я собираюсь совершить ещё один грех.
—...?
Оливер, державший Кента за руку и принимавший исповедь, замер.
Он поднял голову и посмотрел на Кента.
Тот улыбался, глядя на Оливера, — улыбкой, полной печали, сожаления и, одновременно, любви.
Такой улыбкой, с какой родители смотрят на своих детей в парке.
— Смею, в своём высокомерии, молить Бога: позволь мне взять на себя грехи мальчика, чью руку я сейчас держу.
