Госслужащий в романтическом фэнтези (Новелла) Том 2 Глава 372 Последний волк

Я ощутил, как туман, окутывавший мое сознание, внезапно рассеялся. В глазах прояснилось, дыхание нормализовалось. Однако это не означало полного исцеления. Как вообще можно оправиться, лишившись нижней части тела и обеих рук?

Передо мной разгоралось лишь последнее пламя угасающей жизни. Словно огонь, вспыхивающий ярче всего перед тем, как погаснуть, мое тело переживало свой заключительный миг величия.

«Невероятно живуч».

Я горько рассмеялся и безразлично уставился в небеса. Несмотря на защитные барьеры, мне чудом удалось выжить после столкновения двух столь разрушительных техник. И благодаря этому в итоге удалось поделиться сокровенным с ним. Я знал, что нить моей жизни крепка, но это превосходило всякое понимание.

И все же, странно, но хотя я собирался умереть без лишних слов, это излияние души принесло невероятное облегчение. Я чувствовал себя почти счастливым от мысли, что враг, оборвавший мою жизнь, сохранит память о моем пути.

— Все племена, последовавшие за тобой, думают так же?

Услышав эти слова, я перевел взгляд на Карла Красиуса и тихо усмехнулся.

— Да, они все похожи на меня — готовы умереть и несовместимы с Империей.

Глупцы, отрицательно качавшие головами на приказ присоединиться к Империи ради спасения, идиоты, отвергавшие саму мысль о бегстве и заявлявшие, что лучше умрут кочевниками, нежели станут жить под одним небом с Империей. Обычный сброд, которому суждено было исчезнуть ради рождения нового мира. Я вел этих отбросов в качестве их вождя. Я подарил им шанс выплеснуть свою ярость в последний раз.

— Они последние из уцелевших, поэтому невероятно упрямы, и предложи я им сдаться — они бы потребовали, чтобы я сделал это первым.

До чего же нелепо, что люди, готовые биться до смерти вопреки любым моим решениям, заявляли подобные вещи.

— Империя проявляет великодушие к тем, кто добровольно сдается.

— Я знаю, именно поэтому я так и поступил.

Я ответил смехом на его тихие слова. Его замечание служило проявлением заботы. Если, чисто гипотетически, эти люди сломятся при известии о моей смерти — если они пересилят свое упрямство и сдадутся Империи — он обещал обойтись с ними достойно.

— Они скорее покончат с собой, чем сдадутся, но все равно спасибо, что распахнул перед ними эту дверь.

Так я ответил со всей искренностью. Пусть их ненависть к Империи столь глубока, что они скорее сломают себе шеи, нежели склонят головы, я все равно поблагодарил его за предоставленный шанс выжить.

Но в то же время это вызывало досаду. Почему они не могут просто слегка склонить головы, если это гарантирует им не только безопасность, но и власть?

«Впрочем, чья бы корова мычала».

Если вдуматься, я и сам выбрал смерть в бою против Империи. Какое право я имею надеяться на капитуляцию остальных? Каждый из них несет в сердце свои обиды, точно так же, как я несу свои.

«Обиды, значит».

Я ответил взглядом Карлу Красиусу и вновь устремил его к небу. Я сражался не только ради того, чтобы следовать за Каганом и воплотить общие идеалы, но и чтобы разобраться с собственной застарелой обидой.

Наш разбитый вдребезги идеал оказался кое-как достигнут ценой моей жизни и жизней моих воинов. Пусть нам и не удалось основать независимое государство, мы хотя бы избавили свой народ от угрозы со стороны Империи и обеспечили им процветание.

Но что сталось с моей личной обидой? Не с общим идеалом, а с той враждой, которую я лично лелеял в душе — удалось ли с ней разобраться?

«Я потерпел неудачу».

Как бы оптимистично я ни пытался рассуждать, я не мог ответить утвердительно. Моя личная обида бесследно исчезнет вместе с моей смертью.

Какой позор. Я разглагольствовал о соратниках и общем согласии, но так и не сумел разрешить личный спор. Хотя, будь это по-настоящему сугубо моим делом, я бы без труда смирился и двинулся дальше.

«Но как мне теперь смотреть в глаза матери?»

Это было не просто моей прихотью. Для сына оказаться неспособным отомстить за обиду матери — непростительный грех.

Имперские солдаты, топтавшие кочевников словно насекомых, моя мать, подвергшаяся унижениям от этих вояк, женщина, подарившая мне любовь — ее жизнь заслуживала лишь проклятий. А после ее смерти от болезни — человек, заботившийся обо мне, простом племяннике, как о собственном сыне.

«Какая нелепица».

Все пошло прахом. Я пал, так и не покарав Империю, осквернившую мою мать, и не исполнив мечту человека, принявшего меня как родного сына.

Лишь сейчас, на пороге смерти, я окончательно это осознал. Мне казалось, я отбросил все сожаления и привязанности, но это была ложь. С самого начала я был полон привязанностей и жил лишь ради них. Я попросту закрывал глаза на обиды, с которыми не мог справиться.

С тех самых пор, как пал Каган, с той самой секунды, когда мой народ лишился надежды, возмездие Империи превратилось в вечно недосягаемую цель. Я так и не смог отомстить за унижения моей матери.

Вероятно, именно поэтому я столь рьяно цеплялся за наш общий идеал. Неблагословенное рождение, жизнь, лишенная возможности служить человеку, заменившему мне отца, и полное бессилие перед лицом чаяний моего народа.

Я бежал, словно боялся встретиться с реальностью, оставив себе лазейку для оправдания перед матерью.

— Карл Красиус.

— Чего?

— Кем я казался тебе всё это время?

Мой неожиданный вопрос исказил лицо Карла Красиуса. Понять его было несложно. Насколько нелепо выглядел умирающий вождь, задающий такой бессмысленный вопрос. Особенно касательно того, какое впечатление он производил — было очевидно, что тот считал меня законченным негодяем.

Но мне очень хотелось услышать правду. Не только потому, что рядом не осталось никого другого, но и потому, что мнение столь упорного и заклятого врага могло быть точнее слов любого другого человека.

— ...Существует поговорка: от отца-тигра рождается сын-сукин сын.

С этими словами Карл Красиус тяжело вздохнул и, раздраженно добавил:

— Волки тоже сукины дети.

— Ха-ха...

Я рассмеялся в голос.

— Превосходная оценка.

Заметив, что он поморщился еще сильнее от моих слов, я закрыл глаза. Я сказал всё, что должен был, и услышал всё, что хотел. Последние искорки моей жизни угасали, силы иссякали, пора было уходить.

Сейчас, умирая по-настоящему, я испытывал любопытство. Каким будет загробный мир? Надеюсь, там нет разделения на рай и ад. Ведь если они существуют, то моя мать отправится в рай, а я — прямиком в преисподнюю.

Но даже если так...

...если загробный мир един...

...и я увижу там свою мать...

...я скажу ей, что хоть и не смог отомстить за её обиду, но очень старался...

...и что мне удалось, пусть и скромными силами, сохранить безопасность нашего народа.

Поэтому, прошу, этому никчемному сыну...

...скажи, что я справился...

...что я выстоял в одиночку...

...хотя бы в этот раз...

......

Доргон закрыл глаза навечно. На его губах застыла легкая улыбка, будто он ушёл, видя приятный сон.

(— Всё закончилось?)

«Да».

Я ответил голосу, прозвучавшему в моей голове, не отрывая взгляда от лица Доргона.

«Всё закончилось».

(— ...Да, всё закончилось.)

Вечное Синее Небо, говорившее приглушенным тоном, заговорило вновь лишь спустя долгое время.

(— Когда-то я была подобна единому богу. До того, как появилось понятие оседлой жизни, все расы континента были кочевниками, а я была тем самым богом неба, которому они поклонялись.)

Хоть это и походило на внезапное самовосхваление, я слушал молча. Вряд ли это было простым хвастовством.

(— Шло время, появились оседлые племена, а численность кочевников и их земли неуклонно сокращались. Разумеется, угасала и моя сила.)

Я знал об этом. При первом нашем разговоре Вечное Синее Небо упомянула, что «увядание бога кочевников под натиском оседлых народов — лишь вопрос времени», и с тех пор не раз горевала об этом.

(— Несмотря на мою слабость, кочевники продолжали почитать меня. Те дети оставались единственными существами, что были преданы мне, и только на их зов я всегда откликалась.)

В другой ситуации я бы обязательно сказал: «Похоже, теперь даже кочевники тебе не поклоняются», но сейчас предпочел промолчать. Голос Вечного Синего Неба уже не просто тихий — в нём отчетливо слышались нотки слез.

(— Я не говорю, что эти дети поступали правильно. Как они сами страдали от гнета оседлых народов, так и те терпели от их набегов. Пролито слишком много крови, и уже никто не вспомнит, кто нанес первый удар.)

Это абсолютная правда. История вечной вражды оседлых племен и степняков уходит корнями в настолько глубокую древность, что определить зачинщика невозможно.

(— ...Но если даже я отвернусь от этих детей, никто больше их не примет... Могу я попросить тебя об одной услуге?)

«Да, говори».

(— Если возможно, не мог бы ты предать тело этого мальчика огню? Кочевники предпочитают кремацию...)

«Понимаю».

(— Ах да, разумеется, перед этим поступай, как считаешь нужным. Использование тел врагов для устрашения было обычным делом и среди кочевых племен.)

Я кивнул на поспешную оговорку Вечного Синего Неба, которая, вероятно, выдавала страх получить отказ. Просьба не была сложной. Империя также предпочитала сжигать тела, а не хоронить, так что я в любом случае предал бы его труп огню.

«Я всё понял. Обязательно сделаю это, так что не беспокойся».

(— М-м-м, спасибо.)

Когда этот облегченный вздох утих, я продолжил молча смотреть на безжизненное тело Доргона. Использование останков врага для устрашения — обычная практика. Как обезглавливание и выставление голов предателей — самый быстрый способ показать участь любого, кто бросил вызов власти.

Но странное дело: мне совсем не хотелось поступать так. Я желал просто сжечь тело Доргона по всем правилам.

«Жалость?»

Нет, вовсе нет. Я не собирался его обелять, утверждая, что он «на самом деле был хорошим человеком». Независимо от обстоятельств, Доргон оставался явным врагом Империи.

Моя ненависть к Доргону иссякла без следа. Его смерть от моих рук стала полным возмездием, и вместе с его жизнью угасли мои последние узы привязанности. Я не намеревался его защищать, но и причин ненавидеть его более не имелось.

«Ведь на его месте мог оказаться и я сам».

Без оправданий и злобы — лишь хладнокровный, беспристрастный взгляд на происходящее. Участь Доргона могла стать моей собственной. Стоило мне отклониться от своего пути хоть на йоту, и меня ждал бы тот же самый конец. Размышляя так, я захотел отпустить его спокойно, без лишней суеты.

...Но если вдуматься, не является ли это проявлением жалости?

«Черт побери».

Пусть это будет жалость. В конце концов, он мертв — разве я, как победитель, не могу позволить себе такую малость?

С легким вздохом я полностью вывел Ци из тела. Поединок завершился, пора было возвращаться, однако я обнаружил, что мои лошади погибли. Вероятно, их зацепило отголосками Раскола Небес.

Тогда я направил поток Ци в небо, подавая сигнал. Внезапное высвобождение колоссального объема магической энергии посреди открытого пространства не осталось бы незамеченным. Если битва на их стороне тоже завершилась, они непременно кого-нибудь пришлют за мной.

«Все кончено».

Лишь теперь я окончательно осознал случившееся. Все действительно подошло к своему завершению. Пять лет взаимной вражды и три года изнурительных привязанностей — все это осталось позади. Наступил тот покой, о котором они так истово мечтали.

«Все кончено».

Я медленно поднял голову и устремил взгляд к небесам. Вероятно, из-за столкновения двух Расколов Небес твердь небесная раскололась ровным крестом.