Гримгар Пепла и Иллюзий (Новелла) Том 25 Глава 10 Незабвенный пир

Незабываемый пир

ПЕРЕВОД НЕ МОЙ. АВТОР ПОЖЕЛАЛ ОСТАТЬСЯ АНОНИМНЫМ

Когда вечерело, ноблины начали расставлять корзины. В каждой были фрукты, издававшие сладкий аромат. Фрукты были облеплены множеством мелких светлячков. Когда ноблин ударял по корзине, светлячки, слетая с плодов, поднимались в воздух. При столкновении друг с другом они издавали короткое, яркое папа. Свет от этих вспышек был на удивление сильным; светлячки сталкивались без конца, и мерцание продолжалось почти непрерывно. А когда оно ослабевало — то есть, когда светлячки переставали летать и вновь облепляли плоды, — достаточно было еще раз ударить по корзине.

Однако дело не ограничивалось лишь корзинами со светлячками. Ноблины обильно разбрасывали по округе светящиеся лепестки. Оказавшись на полу, такие лепестки довольно быстро тускнели, но стоило на них наступить или просто создать движение, как они снова начинали светиться.

Кроме того, ноблины держали бабочек, испускавших свет при каждом взмахе крыльев, и с наступлением ночи выпускали их на волю. За этими светящимися бабочками, как оказалось, присматривали дети ноблинов. Выпущенные с верхних уровней высоких построек, бабочки к утру опускались на землю и отдыхали, сложив крылья. Дети собирали их, кормили нектаром и прочей пищей, а вечером снова отпускали. Из их яиц бережно выводили потомство, выращивали до стадии превращения, затем добивались, чтобы бабочки снова откладывали яйца. Это было важное занятие, возложенное на ноблинских детей, но, похоже, одновременно и развлечение.

Бакко, город ноблинов, состоявший из множества высотных сооружений, где исполинские и более мелкие деревья служили основными опорами, а также из раскинувшейся под ними земли, с наступлением темноты преображался благодаря бесчисленным корзинам со светлячками, светящимся лепесткам и бабочкам. Невообразимое множество огней — вспыхивающих, гаснущих, танцующих в воздухе — освещало многоуровневые постройки, подвесные мосты между ними и самих ноблинов в их разноцветных нарядах.

Ноблины, снующие по Бакко, не только готовили ужин и разносили еду и напитки. Многие закрепили драгоценные украшения за спиной с помощью подвесных ремней, а в руках держали совершенно другие предметы. Инструменты. Барабаны, деревянные духовые, струнные, ксилофоны. И каждого вида было не по одному: одни барабаны отличались формой и размером, другие — натянутой на корпус кожей. Ноблины начинали играть на музыкальных инструментах почти сразу после рождения. Музыка была для них чем-то самым близким.

Петь они тоже любили. Среди них встречались певцы с великолепными голосами, способные исполнять сложные мелодии, но гораздо чаще ноблины просто отбивали ритм руками и ногами и перекликались простыми звуками.

Одного ноблина уговорил попробовать и Харухиро. Нужно было раскачивать тело, переступая по очереди: правая нога, левая, правая, левая, — и петь на выдохе:

— Аа-ай.

— Ээ-эй.

— Аа-ай.

— Ээ-эй.

Чем дольше они продолжали, тем ускорялся ритм.

— А, а, а, аа-ай.

— Э, э, э, ээ-эй.

— А, а, а, аа-ай.

— Э, э, э, ээ-эй.

Затем это постепенно перерастало почти в хоровое пение:

— Ай-ээй-ээ.

— Иэ-ай-ай.

— Ааа-ай-ээ.

— Ай-ай-ай-ай, эй-эй-эй-эй.

Так они уже и пели, и танцевали, и к тому времени к ним присоединялись окружающие ноблины, и все каким-то образом достигало настоящего восторга. Таких форм песенной переклички у них было несколько, но особой сложности в них не было, поэтому присоединиться оказывалось легко.

Впрочем, утверждать, что танец у ноблинов обязательно сопровождался музыкой и пением, было бы не совсем верно. Особенно они любили делать колесо и сальто назад: только что раскачивались вперед-назад, вправо-влево — и вдруг резко совершали переворот в сторону или назад. Большинство ноблинов вращались, опираясь на руки, но если кто-то делал это на одной руке, его встречали громкими приветствиями. А уж если переворот совершался без рук, тут поднимался настоящий рев.

— Да это вообще легко.

Йори бросила это с такой уверенностью и тут же выполнила несколько сальто подряд, что всё пошло кувырком. Под впечатлением от Йори множество ноблинов принялось пробовать сальто; получалось у них или нет — радовались все без исключения. Даже Дабакко Янбами, который вовсе не выглядел юным, взялся за заднее сальто: дважды неудачно, а на третий раз исполнил его прекрасно и был встречен бурей похвал.

По словам Таты, ноблины, конечно, не устраивали такой шум каждую ночь. Но когда случалось что-то особенное, они устраивали вот такие пиры.

На пиру, разумеется, подавали и еду, и питье.

Основу повседневной пищи ноблинов составляли плоды растения мокака. Когда они созревали до оранжевого цвета, достаточно было снять кожуру, и их ели сырыми — они были очень сладкие. А пока кожура оставалась зеленой и твердой, плоды парили или жарили и ели вместо хлеба. Кажется, их также сушили и перемалывали в муку. Листьям мокаки тоже находили применение: в них заворачивали пищу, чтобы та не портилась, а еще, говорят, ими лечили раны.

Несмотря на изобилие блюд из мокаки, вкус мяса домашних свиней, гигантских крыс и нелетающих птиц — будь то сладко-солёные мясные шарики, пикантные хрустящие жареные кусочки или наваристые супы с лапшой — пришёлся по нраву Харухиро и его спутникам. Вареные яйца от нелетающих птиц также оказались превосходны. А речная рыба, которую ноблины медленно запекали, была настолько упругой, рассыпчатой и до нелепости вкусной, что Харухиро просто не знал, как это объяснить.

Фрукты также входили в число любимых лакомств ноблинов; если быстро прикинуть, на деревянных блюдах красовалось более двадцати видов. Преимущественно плоды обладали сладким или кисло-сладким вкусом, однако особое внимание Харухиро привлёк чёрный фрукт размером с ладонь. На вид он был совершенно матовый, и вряд ли кто-то мог подумать, что он съедобен. Но, преодолев трудности с очисткой толстой кожуры, обнаруживалась слегка желтоватая мякоть. Она была поразительно сочной, сладость её — чистая, не приторная, а вкус — особенный, совершенно не похожий ни на что знакомое. В приятном смысле он задерживался во рту, манил обратно, пробуждая желание отведать ещё.

Встречались и маленькие зелёные плоды, на первый взгляд ничем не выделяющиеся. Ноблины, принимая пищу, часто откусывали от них кусочки. Харухиро последовал их примеру и был поражён, насколько кислым оказался этот плод. В нём ощущалась лёгкая горчинка. Зато отсутствовала какая-либо неприятная терпкость, а где-то в глубине проступала едва уловимая сладость. Если пожевать такой плод после чего-то с интенсивным вкусом, язык словно возвращался к исходному состоянию. Но Харухиро понравился и сам вкус этого плода; всякий раз, когда он попадался ему на глаза, возникало желание взять ещё.

А затем — напитки. Ноблины употребляли не только воду из бочек, но и немало вина. Их вино изготавливалось из ферментированного древесного сока и было не слишком крепким. Оно едва заметно искрилось и само по себе пилось легко, но ноблины почти всегда добавляли в него фрукты. В кружку помещались нарезанные кольцами или кубиками плоды, которые затем заливались вином из бочонка. В зависимости от сочетания фруктов вкус каждый раз преображался. Дети, похоже, тоже пили вино, но разбавляли его водой. Да и вообще, они часто настаивали фрукты не в вине, а в воде, и пили потом эту воду.

В этот момент Харухиро обратил внимание на тот самый маленький зелёный плод. Название его, кажется, было эбрапа. Ноблины, как ни странно, редко использовали его таким образом, но Харухиро наполнил кружку нарезанной кубиками эбрапой и залил вином до краёв.

— Опасная штука…

Если говорить мягко, это можно было пить бесконечно. Из-за особенностей своего тела Харухиро почти не пьянел, поэтому радость опьянения была ему недоступна. А раз так, то пить он мог сколько угодно, но довольно быстро начинал скучать. Ноблинские фруктовые вина, благодаря своему многообразию, были куда предпочтительнее. И всё же, когда по настоянию ноблинов одна кружка сменялась второй, потом третьей, в нём начало преобладать чувство: пожалуй, достаточно. Но вино с эбрапой всякий раз заново освежало ощущения — своей кислотой, горчинкой и тонкой сладостью. Оно подходило к любой еде и пилось легче воды. Возможно, Харухиро только что открыл самый выдающийся напиток в мире.

Йори, сколько бы фруктового вина ни выпивала, оставалась бодрой, будто ничего не произошло, а Риё, по всей видимости, употребляла только воду. Тата вместе с детьми ноблинов пробовала самые разные фруктовые воды. Харухиро не смог сохранить своё открытие в тайне и рассказал Йори про вино с эбрапой.

— Эбрапа — это та, что ужасно кислая?

— Ага.

— Но ведь ноблины её в вино вроде не добавляют?

— Не добавляют. А если попробовать — получается.

— Только эбрапа?

— Я даже думаю, что лучше всего — эбрапа и вино. И больше ничего.

— Хм. Если уж Харухиро так говорит, Йори, пожалуй, тоже попробует.

Для фруктов, которые уже побывали в вине, были подготовлены специальные ёмкости — словно имелось в виду: складывайте сюда. Их, очевидно, не выбрасывали, а использовали ещё для чего-то. Йори высыпала в такую ёмкость фрукты из своей кружки, очистила её и, следуя методу, отработанному Харухиро, приготовила вино с эбрапой.

— М-м-м-м-м-м-м-м!

Едва сделав глоток, Йори широко распахнула глаза и забарабанила ногами.

— Вот это да! Кажется, можно пить сколько угодно! Оно не просто вкусное — сразу понятно, что от такого вкуса никогда не устанешь!

— Я же говорил.

— Что это вообще такое? Невероятно вкусно. Эй, Риё.

Йори подозвала Риё. Та время от времени брала немного еды, прислушивалась к музыкальным импровизациям ноблинов, наблюдала за их песенными перекличками и танцами, но нельзя было сказать, что она полностью погрузилась в пиршество. Сами ноблины тоже держались на шаг, а то и на два, поодаль от Риё, которая почти не проявляла эмоций. Харухиро это немного беспокоило, но он не мог решить, стоит ли насильно вовлекать её, и пока просто наблюдал.

— Попробуй. Оно неправдоподобно восхитительно.

Не оставив Риё выбора, Йори выхватила у неё кружку и быстро приготовила вино с эбрапой.

Младшая сестра стояла с предложенной ей кружкой в руках, превратившись в безмолвную статую.

Старшая, как ни в чём не бывало, продолжала потягивать своё вино с эбрапой.

— Вку-усно. М-м-м-м-м-м. Действительно опасная штука!

Она снова болтала ногами, а Харухиро чувствовал крайнее смущение. Сдвинется ли Риё с места? Не будет ли она стоять так целую вечность? Может, стоило что-то предпринять? Бездействие тоже казалось неверным. Но что именно? Сам Харухиро незаметно застыл.

Риё тихо выдохнула.

То есть... она сможет?

До этого момента она не дышала? Задерживала дыхание?

Риё поднесла кружку к губам.

Её горло задвигалось.

Похоже, она наконец сделала глоток вина с эбрапой.

Риё продолжала держать кружку у рта. Выражение её лица не изменилось.

Её горло снова задвигалось.

Один раз.

Ещё раз.

И ещё.

Наконец Риё отняла кружку. Её лицо оставалось прежним.

Ну как?

Харухиро затаил дыхание, наблюдая. Йори, тем временем, уже не было рядом: она где-то вдалеке занялась чем-то с ноблинами.

— Вкусно.

Риё произнесла это почти беззвучно и снова поднесла кружку к губам. Пила она понемногу. Наверное, тщательно распробовывая.

Сначала Харухиро и остальные наслаждались пиршеством на тринадцатом ярусе, где обитал Дабакко Янбами. Однако ноблины пригласили их переместиться на двенадцатый ярус соседней башни, оттуда — на одиннадцатый ярус другой, а затем — на десятый в следующей. Харухиро, на всякий случай, старался не отставать от Йори, Риё и Таты, держась с ними на одном уровне. За Риё можно было не волноваться: она следовала за Харухиро, даже если ей ничего не говорили. А вот Йори и Тата требовали внимания. По какой-то причине, стоило отвести взгляд, как они уже исчезали.

Ноблины, как старые, так и молодые, веселились от души. Тем не менее, если присмотреться, можно было заметить и тех, кто сидел группами по несколько человек и спокойно беседовал. Были чревоугодники, которые, по просьбе, играли на музыкальных инструментах, но в основном они только ели и пили. Один ноблин сидел в одиночестве на ветке, где не было настила, и тихо наблюдал за своими сородичами. Вероятно, даже на пиру не всем обязательно шуметь. Но никто не совершал глупостей, способных испортить праздник. По крайней мере, Харухиро пока ничего такого не замечал.

Если ноблины обращались к нему с разговором или приглашали куда-нибудь, Харухиро старался принимать их предложения. Однажды он даже решился втянуть Риё в песенную перекличку. Риё не отказалась: она ступала в ритм и подавала голос. Ноблины были в восторге, сама Риё, казалось, не испытывала сильного раздражения, но и большого желания продолжать у неё явно не было. Харухиро решил, что лучше не давать ей дополнительную нагрузку, и больше не вовлекал её. Сам он тоже не то чтобы не получал удовольствия, но, честно говоря, старался получать его. Харухиро столетней давности не стал бы стараться даже ради этого.

Сейчас они, вероятно, находились на пятом ярусе, но в точно какой постройке — было неизвестно. Где Йори и Тата, Харухиро уже совершенно не понимал.

Он сел на край настила и свесил ноги в пустоту. Вскоре рядом с ним уселась Риё. Сначала она подтянула оба колена к груди. Немного погодя, она чуть вытянула правую ногу. Затем снова согнула правую, вытянула уже левую и свесила её за край досок.

Риё слегка подалась вперёд, так что около двух третей её левой ноги оказалось за пределами настила. Она принялась раскачивать ногой. Потом опустила и правую. Даже когда она, подобно Харухиро, свесила обе ноги, её молчание продолжалось ещё долго.

Нужно что-то сказать, думал он. Было о чём. Было и то, о чём, вероятно, следовало поговорить. Харухиро испытывал беспокойство. Необходимо было заговорить как можно скорее, не упустить этот момент, поговорить с ней как следует — иначе, возможно, станет слишком поздно. Сам факт, что он, проживший бессмысленно долго, теперь поддавался такой спешке, казался ему смешным. Чего суетиться сейчас? Разве раньше не было предостаточно вещей, ради которых стоило спешить гораздо сильнее? Он также думал о том, что время Риё и его время — не одно и то же. Для такого юного существа, как Риё, каждая минута и секунда имели иной вес, чем для него. Харухиро уже мог не торопиться. Да и какой смысл в его запоздалой суете. Но Риё — это другое дело.

Корзины со светляками мерцали во тьме. В беспорядочном танце кружились не только светящиеся бабочки. Лепестки также подхватывал ночной ветер, и они, сверкая, падали вниз.

Ноблины перемещались по подвесным наклонным мосткам, играя на музыкальных инструментах и распевая чистыми голосами.

— Тээтээ.

— Хаахаа.

— Тээтээ.

— Хаахаа.

Этот обмен голосами происходил между ноблинами, находившимися на значительном расстоянии друг от друга.

— Нээнээ.

— Тоотоо.

— Нээтоотоонээ.

— Тээтээ.

— Хаахаа.

— Тээхаахаатээ.

— Нн-таттат, нн-таттат, нн-таттат, нн...

— Ээй-ит-ит, ээй-ит-ит, ээй-ит-ит, ээ...

Постепенно к ним добавились хлопки в ладони, затем начали перекликаться ноблины ещё дальше. Под их голоса бесчисленные огни то вспыхивали, то гасли. Казалось, звук и свет слились в единое целое и стремительно расширялись, а от этого что-то сдавливало грудь.

— Тээтээ.

Риё произнесла это тихо. Не так, как ноблины. Ровным голосом.

— Хаахаа. Тээтээ.

— Хаахаа.

Харухиро ответил, и Риё тут же отозвалась:

— Тээтээ.

— Хаахаа.

— Нээнээ.

— Тоотоо.

— Тээтээ.

— Хаахаа.

— Тээхаахаатээ.

Она сказала это, слегка имитируя напев ноблинов, затем обвела головой.

— Красивая песня.

— Да.

Харухиро замер, прислушиваясь к звукам, издаваемым ноблинами.

Тээтээ. Хаахаа. Тээхаахаатээ.

Нээнээ. Тоотоо. Нээтоотоонээ.

Нн-таттат, нн-таттат, нн-таттат, нн...

Ээй-ит-ит, ээй-ит-ит, ээй-ит-ит, ээ...

— Иногда я задумываюсь, почему я одна, — промолвила Риё почти шепотом. — Йори, конечно, рядом, но я чувствую, что отличаюсь от других. Если попробовать объяснить... во мне существует другая я. И эта другая я — это тоже я. Мне кажется, будто я заперта в самой себе. Когда я была совсем маленькой, Йори часто брала меня за руку. Мне это очень нравилось. Становилось спокойно. Но даже ее рука, которую я держала, вдруг начинала казаться мне... настоящая ли она?

Харухиро открыл глаза, взглянув на ее профиль. Возможно, она не держала бесстрастное лицо намеренно. Прожить сто лет — и не понять такого. Стыдно, честное слово.

— Ты говорила об этом Юмэ?

— Да. Прабабушка говорила, что у меня с рождения есть своя особенная комната. Эта комната меня защищает. Но у комнаты есть дверь. Дверь не обязательно должна быть закрыта всегда; я могу открыть ее своими руками и выйти наружу. Так учила меня прабабушка. Мне не нужно выходить силой. Но я могу выйти. И могу остаться внутри.

— Понимаю. Иногда тебе хочется покинуть комнату. Но бывает и страшно открыть дверь и сделать шаг наружу.

— Сейчас Харусан почти точно передал то, что у меня на душе. Я думаю, что должна выйти. Но еще я думаю, что хочу оставаться здесь вечно. Внутри себя.

— Почему тебе хочется выйти наружу?

— Потому что я знаю: снаружи есть очень много всего. Харусан.

— Да.

— Как вы думаете, Манато умер?

— Я не знаю.

— Почему я спрашиваю об этом Харусана?

— Вероятно, где-то внутри ты полагаешь, что Манато, возможно, не умер. И одновременно понимаешь, что живым ему быть нереально.

— А умер Манато или, скажем, жив — ко мне это уже не имеет никакого отношения. Мы ушли слишком далеко. Я должна забыть о нем.

— Как ты и говоришь, даже если Манато где-то жив, неизвестно, получится ли с ним встретиться. Может быть, гораздо вероятнее, что не получится.

— Именно так я и считаю.

— Я думаю, ты можешь забыть Манато. Но не нужно заставлять себя забывать.

— Когда я вспоминаю, на душе не становится легче.

— И все же.

— Я хочу забыть и Ушаску, и Манато.

— А Юмэ?

— Прабабушку я не забуду.

— Но вы больше не увидитесь. Тебе одиноко?

— Очень одиноко.

Слезы внезапно покатились из глаз Риё. Харухиро, конечно, внутренне растерялся. Но не отвернулся поспешно, не спросил: «Что случилось?» — только потому, что в тот же миг понял: так поступать нельзя, — и удержал себя.

— Мне тоже одиноко.

Все огни, мерцающие сейчас по всему Бакко, выглядели как души ушедших. Разумеется, Харухиро понимал, что это не так. И если голоса ноблинов казались зовом мертвых, это было всего лишь наваждением.

— Есть много людей, которых я хотел бы увидеть. Но мое желание никогда не осуществится. Да... Я тоже хотел забыть. Пытался. Только не получается. Потому что я жив. Пока мы живы, нам приходится с кем-нибудь расставаться.

— Вся наша жизнь — лишь встречи с одиночеством?

— Нет. Не только.

Харухиро покачал головой.

— Почему мне так одиноко? Например, почему я так невыносимо хочу увидеть Юмэ? Перед глазами ее лицо. Ее голос. Незаменимое время, которое я провел рядом с ней... Именно потому, что оно было, мне теперь одиноко. Сейчас мне одиноко без Юмэ, потому что тогда, когда Юмэ была рядом, одиночества не было.

— Мне одиноко оттого, что Ушаска умерла, потому что, когда Ушаска была рядом, одиночества не было.

— Думаю, да.

— У меня болит грудь от мысли, что Манато, возможно, умер, потому что, когда Манато был рядом, я чувствовала не боль, а нечто противоположное ей.

— Наверное.

— Я...

Риё вытерла слезы пальцами, втянула ноги обратно и обняла колени.

— Я не могу все это принять.

— Я тоже. Даже прожив более ста лет, я все еще не умею как следует принимать собственные чувства.

— Харусан, возможно, более серьезно болен, чем я.

— Пожалуй.

Харухиро невольно улыбнулся.

— Болен серьезно. Но я стараюсь, как умею. То, что мне вообще хочется что-то исправить, — благодаря вам.

И тут внизу, на земле, видимой с пятого яруса, произошло нечто странное. На земле тоже стояли корзины со светляками, кружились светящиеся лепестки, летали бабочки. Там, похоже, тоже было немало ноблинов, наслаждавшихся пиром. Но движения их вдруг стали суетливыми. Похоже, ноблины толпами потянулись в одном направлении.

— Что там?..

Харухиро согнул правое колено и подался вперед.

— Ноблины спускаются, — сказала Риё.

И вправду: множество ноблинов шло по подвесным наклонным мосткам вниз. И не только по мосткам. Некоторые спускались по лестницам и веревкам, соединявшим ярусы.

— Пойдем посмотрим?

— Да.

Риё ответила сразу и поднялась. Харухиро тоже встал и направился к подвесному мостку.

Они влились в ноблинскую вереницу и спустились на землю. Чуть поодаль Йори и Тата уже подпрыгивали на месте.

— Харухиро! Риё! Сюда, сюда!

— Сюдасюда!

Они соединились с ними и двинулись дальше. Впереди раздался восторженный крик.

— Хоао-о-о!

— Хийя-а!

Вскоре ноблины запели.

— Ииятта, ииятта, неэтоо-ваа, Теледра!

— Ииятта, ииятта, неэтоо-ваа, Теледра!

— Ииятта, ииятта, неэтоо-ваа, Теледра!

Ноблины не просто пели в унисон: они притопывали, ударяя убрами о землю, отбивая ритм.

— Ииятта, ииятта, неэтоо-ваа, Теледра!

— Ииятта, ииятта, неэтоо-ваа, Теледра!

— Ииятта, ииятта, неэтоо-ваа, Теледра!

Тата принялся подражать ноблинам, подпевая и шагая, топая по земле.

— Ииятта, ииятта, неэтоо-ваа, Теледра!

Йори тоже подпевала.

— Ииятта! Ииятта! Неэтоо-ваа, Теледра!

— Ииятта. Ииятта.

Риё произносила слова тихо, почти про себя.

— Неэтоо-ваа. Теледра.

Харухиро решил последовать их примеру. На «ииятта» ноблины наклоняли тело вправо или влево, на следующем «ииятта» — в другую сторону, на «неэтоо-ваа» сгибались в поясе, а на «Теледра!» выпрямлялись. Вправо, влево, вниз, вверх. У некоторых порядок был левый, правый, вниз, вверх, но, похоже, любой вариант подходил.

— Ииятта, ииятта, неэтоо-ваа, Теледра!

В правой руке Харухиро держал кружку, поэтому на «неэтоо-ваа», сгибаясь, он хлопал свободной левой рукой по бедру, а на «Теледра!», выпрямляясь, — по груди. Он просто повторял движения ноблинов вокруг.

— Ииятта, ииятта, неэтоо-ваа, Теледра!

Впереди процессии ноблинов вскоре показалось нечто, испускающее фиолетовое свечение. Оно цеплялось за деревья? И это было не одно такое создание. И не только впереди. Ноблинские вереницы, как оказалось, уже разделились на несколько потоков. И там, куда они направлялись, тоже мерцало фиолетовое свечение. Харухиро старался держаться рядом с Йори, Риё и Татой, чтобы не отстать, и вместе с ними шел в одной из верениц.

— Ииятта, ииятта, неэтоо-ваа, Теледра!

Возможно, ноблины двигались именно к этим фиолетовым огням. Но и сами фиолетовые огни не стояли на месте. Они двигались. То взбирались на деревья, то спускались на землю и, казалось, приближались.

Харухиро и остальные все еще находились внутри Бакко. Здесь и там виднелись постройки, опирающиеся на исполинские и просто большие деревья; были загоны для домашних животных, какие-то возделанные участки, а между ними тянулись утоптанные тропы, по которым и шли ноблины.

Фиолетовые светящиеся существа тоже проникали в Бакко. Но далеко за его пределами, похоже, их было еще больше.

Они приходили извне. Может быть, это были гости? Их привлекли ноблинские песни и звуки инструментов, и они явились откуда-то на зов? Или сами ноблины их призвали?

— Их так много!..

Йори вскрикнула это и рассмеялась. Разумеется, она говорила о фиолетовых светящихся существах.

И действительно, их было множество.

К одному из них Харухиро и его спутники уже подходили совсем близко.

Оно было большим. Живое существо? Оно держалось за дерево слева впереди и, казалось, смотрело на ноблинов. Что-то в нем было такое... пухлое. Оно определенно светилось, но скорее не испускало свет, а было окутано мягким сиянием.

— Милое... — тихо промолвила Риё.

— Каваий! Их много! Каваий! Теледра!

Тата прыгал вокруг Йори и Риё, совершенно потеряв голову от восторга.

Милое.

Если присмотреться — может, и милое. В некотором смысле оно напоминало голого младенца. Правда, окутанного бледным фиолетовым светом. И очень большого. Даже когда оно держалось за дерево обеими руками и ногами, оно, пожалуй, было выше высокой Риё. Слишком большое. Но тело у него было пухлое, на вид мягкое, если прикоснуться. В части, похожей на голову, имелись два углубления, напоминавшие глаза, и еще одно — вроде рта. Впрочем, были ли это отверстия, сказать трудно; но можно было предположить, что два глаза и один рот у него есть. Голова по сравнению с туловищем казалась крупной, руки и ноги — коротковатыми. И этот баланс тоже напоминал младенца.

Фиолетовый светящийся младенец.

У этого пурпурного младенца из ягодиц рос хвост. Нет, пожалуй, не хвост. Потому что конца его не было видно. Из ягодиц выходило нечто вроде фиолетово светящегося шнура и уходило куда-то далеко в глубину.

Скоро Харухиро должен был пройти мимо первого пурпурного младенца. «Младенец», — думал он. Слово «младенец» вызывало в памяти Руона — сына Юмэ и Ранты. Детали облика пурпурного младенца были не слишком четкими. Даже с расстояния, с которого можно было протянуть руку и коснуться, удавалось различить лишь, что пальцев на руках и ногах у него, кажется, по пять, и что весь он в целом пухлый, — но черты лица не угадывались. Оставалось лишь впечатление: похоже на лицо младенца. И все же он выглядел именно как младенец.

Впрочем, за первым пурпурным младенцем виднелись и другие пурпурные младенцы.

Невероятное их количество.

И, казалось, у каждого из них от ягодиц тянулся фиолетовый светящийся шнур. Бесчисленные фиолетовые нити уходили во тьму — дальше, дальше.

Что там, на их конце?

Кто там?

«...Ты заметил?»

Харухиро ничего не заметил.

То, что ноблины произносили как «Теледра», возможно, и означало этих пурпурных младенцев. Они совершенно не боялись этих существ. Совсем. Для них пурпурные младенцы не были ни чем-то сверхъестественным, ни чудовищами. Похоже, они относились к ним с теплотой. Ноблины пели, играли, танцевали на этом пиру и позвали пурпурных младенцев. Может быть, они пригласили их на праздник. И пурпурные младенцы, откликнувшись на приглашение, появились.

«...Не понимаешь?»

Харухиро не слушал этот голос.

Среди всего этого, один маленький фиолетовый младенец лежал прямо на земле, не прислоняясь ни к какому дереву. Он лежал на спине, шевелил руками и ногами, а по его животу ползали ноблины. Фиолетовый младенец, весь покрытый ими, казалось, получал удовольствие, и ноблины с ним весело резвились. Подобные картины встречались повсюду.

— Теледра!

Тата, словно больше не в силах выносить это, бросился к ним. Он вскарабкался на выпирающий живот фиолетового младенца и оказался посреди кучи ноблинов. Фиолетовый младенец постоянно раскачивался, а Тата и ноблины изо всех сил старались удержаться, чтобы не упасть.

Два фиолетовых младенца сидели, прижавшись друг к другу. Между ними застряли ноблины. Один из них вскарабкался на плечо фиолетовому младенцу, а потом спрыгнул. Фиолетовый младенец поймал его на лету и аккуратно опустил на землю.

«...Ты тоже это заметил?»

— Риё! Пойдем!

Йори взяла Риё за руку. Харухиро отнял у обеих кружки. Сестры бросились к фиолетовому младенцу, который сидел спиной к ним — такой маленький... нет, учитывая размеры, скорее уж грузно, плюхнувшись на землю. Йори и Риё ударились о его спину, отскочили и покатились. Тогда фиолетовый младенец обернулся и замахал руками. Казалось, он хотел сказать: ну же, еще. Йори и Риё снова бросились на него. Прыгнули, вцепились. Фиолетовый младенец, как и выглядел, оказался очень мягким. Йори и Риё на мгновение будто провалились в него. Потом их упруго вытолкнуло — пойон — и они снова покатились по земле.

Повсюду ноблины играли с фиолетовыми младенцами. Да.

Они играли. Назвать это иначе было просто невозможно.

«...Ты должен понимать».

Харухиро мог бы остаться здесь и присматривать за Татой и сестрами, которые вместе с ноблинами резвились с фиолетовыми младенцами. Но он пошел дальше, следуя за фиолетовыми светящимися шнурами. Он шел и шел, а фиолетовые младенцы все не кончались. Их количество не уменьшалось. Зато менялись размеры. Чем дальше, тем они становились меньше. Первые, которых он увидел, явно превосходили ростом Риё. А теперь фиолетовые младенцы, которые смотрели на Харухиро сверху, вцепившись в деревья, или проползали мимо на четвереньках, или сидели в траве, были ниже его самого. Для младенцев они все равно оставались слишком большими, но их, пожалуй, уже можно было бы без особых усилий поднять и унести.

Ноблинов здесь уже не было. Исчезли также высотные строения на опорах-деревьях, загоны и поля. Вероятно, это уже не Бакко. Это был окраинный лес. Фиолетовые младенцы, не особо торопясь, с остановками, ковыляли в сторону Бакко.

«...Ты давно это заметил».

Молчи, Айнланд Лесли.

Харухиро шел по следу бесчисленных фиолетовых шнуров. Каждый тянулся туда, куда он направлялся. Все до единого. Значит, впереди что-то было. Кто-то был. Это он понимал. Айн прав. Харухиро давно заметил.

В глубине леса что-то фиолетово светилось, собравшись в горбатую массу. Харухиро уже видел это. И видел, что к ней сходятся несчетные фиолетовые шнуры.

Другими словами, все фиолетовые младенцы были соединены с той сгустившейся фиолетово светящейся массой.

Это была груда маленьких фиолетовых младенцев — маленьких не только по виду, но и по размеру, то есть действительно похожих на настоящих младенцев, только окутанных фиолетовым светом. Они собрались, переплелись, сплелись в ком высотой метра два или около того. Сотни, а может быть, и больше, фиолетовых светящихся шнуров тянулись именно из этого кома фиолетовых младенцев.

Значит, ком был источником? Первоначалом всех фиолетовых младенцев? Фиолетовые младенцы рождались из скопления маленьких фиолетовых младенцев, понемногу росли, становились крупнее и отходили от него? Но полностью все равно не отделялись. Каждый фиолетовый младенец был связан с изначальным комом чем-то вроде пуповины. Эта шевелящаяся плотная груда фиолетово светящихся младенцев, пожалуй, была гнездом фиолетовых младенцев.

Но даже если это и было гнездо, оно вряд ли являлось самым началом, истинным источником.

На коме фиолетовых младенцев сидела девочка — хотя, сказать так было бы не совсем точно. Из верхушки кома торчала верхняя половина девичьего тела.

Она не была младенцем. И не была окутана фиолетовым светом. Человек ли? Цвет ее кожи иначе как землистым было не назвать. Телосложением она походила на человека. Худая, костлявая, но по телесным признакам, вероятно, все-таки девушка. Длинные волосы неопределенного цвета были разделены пробором посередине и заправлены за уши. Уши отличались от ушей Харухиро и сестер: верхняя часть ушной раковины заострялась, вся форма была как будто чуть вывернута. Внешние уголки глаз опущены, переносица прямая, губы тонкие. Вокруг глаз — пятна. Не совсем веснушки.

Возможно, в ней текла кровь серых эльфов. Но чистокровной серой эльфийкой она не была.

«...Нет, не так, верно?»

Харухиро едва не ответил вслух: да.

Не так.

Кем бы она ни была прежде, теперь она стала чем-то другим.

— Реликт?..

Еще прежде, чем Харухиро произнес это слово, она уже смотрела на него. Один фиолетовый младенец словно вывалился из общей массы и попытался вскарабкаться на нее. Она подняла его на руки. Другой, видимо, взобрался ей по спине и высунул лицо из-за ее левого плеча.

Она никак не походила на мать этих пурпурных младенцев; для такой роли она еще слишком молода. Но, несмотря на это, она, очевидно, была их родителем в каком-то ином смысле. Натянутые, словно пуповины, шнуры связывали её со всеми пурпурными младенцами. Вероятно, она и эти создания составляли единое целое, единый организм.

— Откуда... ты прибыл?

Неужели это она только что заговорила? Она шевелила губами, в этом не было никаких сомнений. Но услышал ли Харухиро её голос?

— Я прибыл из Альтерны.

После ответа Харухиро она снова шевельнула губами.

— Альтерна.

«Это артефакт».

Айнланду Лесли не требовалось говорить ему это. Она была слишком необычной, слишком особенной. Возможно, когда-то она представляла собой живое существо, скрещенное из крови серых эльфов и людей. Но затем что-то произошло. Вероятно, она столкнулась с артефактом. Может быть, артефакт поглотил её. Или, наоборот, она впитала артефакт. В любом случае, она либо слилась с артефактом, либо артефакт стал частью её.

«Понимаешь? Это колоссальный эликсир. Если мы получим этот артефакт, мы сможем снова запустить Ковчег...»