Кровавый Меридиан (или Закатный Багрянец на Западе) Том 5 Глава 21 XXI: Закатный багрянец на Западе. Конечная завязка

Малец бросил взгляд на Тобина, но лицо бывшего священника оставалось непроницаемым. Сидя измученным и жалким, Тобин, казалось, не осознавал приближающейся угрозы. Слегка приподняв голову, он произнес, не глядя на мальчика: «Иди, спасайся».

Мальчишка поднял флягу с водой с земли, откупорил ее, сделал глоток и протянул Тобину. Бывший священник тоже отпил, некоторое время они молча выжидали, затем встали, развернулись и вновь двинулись в путь.

Из-за ран и голода их силы были на исходе. Они шли, шатаясь, представляя собой жалкое зрелище. К полудню вода закончилась, и они уселись, уставившись на бесплодные земли вокруг. С севера веял ветер. Во рту пересохло. Пустыня, в которой они оказались, была абсолютной — ничто не привлекало взгляд, ни единого ориентира, чтобы определить пройденное расстояние. Земля ровно простиралась во все стороны, подчеркивая их ограниченность. Они встали и пошли дальше. Небо слепило. Никаких следов, кроме остатков брошенных вещей и торчащих из песка человеческих костей. Во второй половине дня местность начала подниматься. На гребне невысокой песчаной гряды они остановились и, оглянувшись, увидели, что судья все еще отстает от них на равнине примерно на две мили. Они побрели дальше.

Приближение к водопою в этой пустыне, даже к этому, было отмечено растущим числом скелетов погибших животных, будто само пространство у колодцев стало смертельно опасным для живых существ. Путники обернулись. Судья скрылся за холмом.

Перед ними виднелись побелевшие доски фургона, а чуть поодаль — останки мула и вола, чьи шкуры, истертые песком, стали гладкими, как брезент.

Малец постоял, изучая местность, затем вернулся на сотню ярдов назад и остановился, разглядывая свои неглубокие следы на песке. Он наблюдал, как ветер заносит гряду, на которую они поднялись, опустился на колени и приложил руку к земле, прислушиваясь к едва уловимому шороху кремня под порывами ветра.

Когда он убрал руку, на ее месте образовался небольшой холмик песка, который на глазах стал исчезать.

Священник сидел, погруженный в мрачные мысли. Малец опустился перед ним на колени и внимательно посмотрел.

«Нам нужно спрятаться», — сказал он.

«Спрятаться?»

«Да.»

«И где ты собираешься это сделать?»

«Здесь. Мы спрячемся здесь.»

«Здесь негде спрятаться, мальчик.»

«Мы сможем спрятаться.»

«Ты думаешь, он не найдет тебя по следам?»

«Их заметает ветер. Вон там, на склоне, их уже нет.»

«Нет?»

«Полностью замело.»

Бывший священник покачал головой.

«Пойдем. Нам нужно идти.»

«Мы не можем спрятаться.»

«Вставай.»

Бывший священник снова покачал головой. «Эх, мальчик», — произнес он.

«Вставай», — повторил малец.

«Иди», — Тобин махнул рукой.

«Он всего лишь человек», — убеждал его малец. — «Ты сам говорил. Люди сотворены из праха земного. Ты говорил, что это не ино… ино…»

«Иносказание.»

«Не иносказание. Что это чистая правда и что судья — человек, как и все остальные.»

«Тогда выходи против него», — предложил бывший священник. — «Выходи, если это так.»

«Ага, он с винтовкой, а я с пистолетом. У него две винтовки. Давай, поднимайся.»

Тобин встал, держась за мальчика, так как стоял нетвердо. Они направились мимо фургона, в сторону от занесенных следов.

Миновав первую кучу костей, они прошли дальше, к паре дохлых мулов, лежавших у следов. Там малец опустился на колени, взял кусок доски и принялся копать укрытие, время от времени поглядывая на восточный горизонт. Затем они легли ничком, укрывшись за зловонными костями, словно насытившиеся падальщики, и стали ждать появления судьи или его прохода мимо.

Долго ждать не пришлось. Судья показался на возвышенности. На мгновение они замерли, прежде чем начать спуск — он и его слюнявый «эконом»[228]. Перед ними открывались волнистые наносы, видные и отсюда, но судья не смотрел, словно не выпускал беглецов из поля зрения. Он спустился с гребня и зашагал по ровному месту, ведя идиота перед собой на кожаном поводке. Судья нёс две винтовки, ранее принадлежавшие Брауну, пару фляг на перекрещенных на груди ремнях, рожок для пороха с пороховницей, а также свой саквояж и брезентовый рюкзак, вероятно, тоже Брауна. Особенно странно выглядел в его руках зонтик из истлевших клочков кожи, натянутых на каркас из реберных костей, связанных обрывками веревки. Рукоять зонта служила передняя нога какого-то зверя. Одежда приближавшегося судьи больше походила на конфетти, так сильно она разодралась на его громадной фигуре. С жутким зонтиком в руках и с идиотом в сыромятном ошейнике, тянувшим поводок, судья напоминал обезумевшего антрепренёра (№66), сбежавшего от гнева горожан, разгромивших его лекарственное шоу.

Они шествовали по равнине, а мальчишка, лежа на животе в песчаной яме, наблюдал за ними сквозь ребра мертвых мулов. Ему были видны следы на песке, оставленные им и Тобином — нечеткие, сгладившиеся, но все же различимые; он смотрел на судью, на следы и слушал шорох песка. Пройдя около сотни ярдов, судья внезапно остановился и начал осматриваться. Идиот встал на четвереньки и припал к следам, напоминая какую-то безволосую разновидность лемура. Он вертел головой и принюхивался, словно сам шел по следу. Его шляпа куда-то исчезла, возможно, судья уже предъявил на нее виндикационный иск [229], потому что теперь на ногах у него были странные, грубые пампути [230], вырезанные из куска шкуры и привязанные к подошвам скрученной пенькой из брошенного в пустыне хлама. Имбецил дергался в ошейнике и хрипел, размахивая руками перед грудью. Миновав фургон, они пошли дальше, и мальчишка понял, что точка, где они с Тобином свернули со следа, пройдена. Он бросил взгляд на едва заметные следы, ведущие через пески и теряющиеся вдали. Бывший священник, лежавший рядом, схватил его за руку и что-то прошептал, указывая на судью. Ветер зашуршал в обрывках шкуры на скелете, судья с идиотом прошли по пескам дальше и исчезли из виду.

Они лежали молча. Бывший священник слегка приподнялся, выглянул наружу и посмотрел на мальчишку. Тот опустил курок револьвера.

"Такого шанса, как этот, тебе больше не представится."

Мальчишка засунул револьвер за пояс, поднялся на колени и выглянул.

"И что теперь?"

Мальчишка не ответил.

"Он будет ждать у следующего колодца."

"Пусть ждёт."

"Можно вернуться к тому ручью."

"И что там делать?"

"Ждать, пока пройдёт какой-нибудь отряд."

"Откуда ему взяться? Здесь нет никакой переправы."

"К ручью приходит дичь."

Тобин смотрел наружу через кости и шкуру. Мальчишка не ответил, и бывший священник поднял голову. "Можем туда пойти."

"У меня четыре заряда", сообщил мальчишка.

Он встал и посмотрел вдаль над усеянной отбросами площадкой. Бывший священник тоже встал и тоже посмотрел. Их взорам предстал возвращающийся судья.

Выругавшись, мальчишка упал на живот. Бывший священник присел на корточки. Они вжались в яму, упершись подбородками в песок, словно ящерицы, и наблюдали, как судья снова пересекает площадку перед ними.

С придурком на поводке, со всем своим грузом и зонтиком, клонящимся на ветру, как огромный черный цветок, он прошел среди останков, пока снова не оказался на склоне той же песчаной гряды. На гребне он повернулся, имбецил присел у его ног, а судья опустил зонтик перед собой и обратился к окружающей местности.

"Это святой отец подбил тебя, мальчик. Ты бы не стал прятаться, я знаю. Еще я знаю, что душа у тебя не как у обычного убийцы. За этот час я дважды прошел под твоим прицелом, пройду и в третий раз. Может, покажешься?"

"Никакой ты не убийца", продолжал судья. "И не наемник. Изъян имеется в строении души твоей. Неужели ты думаешь, что мне не дано было этого понять? Один ты восставал. Один ты сохранил в душе немного милости к язычникам."

Поднявшийся имбецил возвел руки к лицу, издал какой-то странный вопль и снова уселся.

"Думаешь, я убил Брауна и Тоудвайна? Они живёхоньки, как ты и я. Живы-здоровы и пожинают плоды своего выбора. Понятно тебе? Спроси святого отца. Святой отец знает. Святой отец не лжёт."

Судья поднял зонтик и поправил багаж. "Наверное", крикнул он, "наверное, это место тебе снилось. Снилось, что ты умрёшь здесь". Потом они спустились с песчаной гряды — он и придурок на привязи — ещё раз прошли через свалку костей, мерцающие и нереальные в волнах зноя, а затем и вовсе исчезли.

Они погибли бы, если бы не встретили индейцев. Всю ночь они ориентировались по Сириусу, расположенному на юго-западном горизонте, который пересекал небесное пространство Кита, а над головой сияли Орион и Бетельгейзе (№67). Затем они уснули, свернувшись и дрожа в холоде равнин. Проснувшись, они обнаружили, что небо неузнаваемо изменилось, и знакомых звёзд, по которым они шли, не было видно. Казалось, будто за время их сна сменилось несколько времён года. В красно-коричневых лучах рассвета они заметили на севере возвышенности, занятые полуобнажёнными дикарями, которые сидели или стояли в ряд. Путники поднялись и продолжили свой путь. Их вытянутые, тонкие тени, словно на шарнирах, двигались на тонких ногах, будто крадучись. Из-за красок рассвета горы на западе стали невидимы. Туземцы перемещались вдоль песчаного гребня. Через некоторое время бывший священник сел, а мальчишка, встав над ним, держал револьвер. Дикари тем временем спустились с дюн и начали приближаться по равнине, словно расписанные эльфы, периодически останавливаясь.

Это были индейцы племени диегеньо. Вооружённые короткими луками, они окружили путников, опустились на колени и дали им напиться из высушенной тыквы-горлянки. Они видели и раньше подобных странников, переживших страшные мучения. Жизнь в этих землях была невероятно суровой, и индейцы понимали, что только неустанное преследование могло довести людей до такого состояния. Каждый день они наблюдали, как нечто — будь то войско, чума, мор или нечто неописуемое — рождалось после ужасного рассвета в доме солнца и накапливалось на краю восточного мира, и с удивительным спокойствием ожидали его появления.

Они привели беглецов в свой лагерь в Сан-Фелипе (№68). Это было скопление грубых хижин из тростника, где ютились грязные, нищие создания, одетые в основном в рубахи, оставленные проезжавшими мимо золотоискателями. Больше ничего на них не было. Индейцы принесли горячее тушёное мясо ящериц и крохотных «карманных» мышей в глиняных мисках, а также подобие пиньоле из сушёных и растолчённых кузнечиков. Затем они расселись вокруг и со всей серьёзностью наблюдали, как двое едят.

Один из индейцев протянул руку, коснулся рукоятки револьвера у пояса мальчишки и тут же отдёрнул её. «Pistola», — произнёс он по-испански.

Мальчишка продолжал есть.

Дикари закивали.

«Quiero mirar su pistola»[231], — сказал тот же индеец.

Мальчишка не ответил. Когда индеец потянулся за револьвером, тот перехватил его руку и отстранил. Как только он отпустил, индеец снова потянулся, и мальчишка вновь отпихнул его.

Индеец ухмыльнулся. В третий раз он потянулся. Мальчишка поставил миску между ног, вытащил револьвер, взвёл курок и направил ствол на лоб индейца.

Они сидели неподвижно. Остальные наблюдали. Через некоторое время мальчишка опустил револьвер, спустил курок, убрал оружие за пояс, снова поднял миску и продолжил есть. Указав на револьвер, индеец что-то сказал своим товарищам, те закивали, а затем снова расселись, как прежде.

«Qué pasó con ustedes?»[232]

Мальчишка наблюдал за индейцем поверх края миски своими пустыми, тёмными глазами.

Индеец повернул взгляд к бывшему священнику.

«Qué pasó con ustedes?»

Бывший священник, одетый в чёрное и с замшелым шейным платком, повернулся всем телом, чтобы посмотреть, кто к нему обратился. Он взглянул на мальчишку. Тот ел, подбирая пищу пальцами, а затем вытер их о грязную штанину.

«Las Yumas», — произнёс он.

Индейцы начали втягивать воздух и щёлкать языками.

«Son muy malos»[233], — сказал тот, кто говорил за всех.

«Claro»[234].

«No tiene compañeros?»[235]

Мальчишка и бывший священник переглянулись.

«Sí», — ответил мальчишка. «Muchos». Он махнул рукой на восток. «Llegarán. Muchos compañeros»[236].

Индейцы восприняли эту новость довольно безразлично. Женщина принесла ещё пиньоле, но путники слишком долго были без еды, аппетита у них не было, и, махнув рукой, они отказались.

Во второй половине дня они искупались в ручье и легли спать на землю. Проснувшись, они увидели группу голых детей и несколько собак, которые таращились на них. Пройдя через лагерь, они заметили индейцев, сидящих вдоль каменного выступа и неотрывно смотрящих на восток, терпеливо ожидая появления чего-то оттуда. О судье ни один из индейцев не упомянул, и путники не стали спрашивать. Собаки и дети провожали их до края лагеря, и они направились по тропинке к невысоким холмам на западе, куда уже садилось солнце.

В конце следующего дня они достигли ранчо Уорнера [237] и восстановили силы в местных горячих серных источниках. Вокруг не было ни души. Они продолжили путь. К западу возвышались пологие, покрытые травой холмы, а за ними до самого побережья тянулись горы. В ту ночь они спали среди низкорослых кедров. Наутро траву подморозило; был слышен шелест ветра в траве и крики птиц, и всё это казалось сказкой по сравнению с мрачными пределами, откуда они пришли.

Целый день они преодолевали поросшее лесом высокогорье, где встречались древовидные юкки, а по краям возвышались голые гранитные вершины. К вечеру над ущельем в стаях проносились орлы, а с травянистых террас были видны массивные, неуклюжие фигуры медведей, похожих на коров, пасущихся на горной пустоши. С подветренной стороны скальных выступов виднелись снежные наносы, а ночью пошёл небольшой снег. Когда на рассвете они, дрожа, двинулись в путь, склоны были окутаны облаками тумана, и на свежевыпавшем снегу виднелись следы медведей, привлечённых их запахом перед самым восходом солнца.

В тот день солнце пробивалось сквозь дымку бледным пятном, вокруг всё было белым-бело от инея, а кусты напоминали свои полярные изомеры. Выше, над каменистыми низинами, бродили, словно призраки, горные бараны; с нависших снежных громадин холодными серыми вихрями налетал ветер, и всё ущелье наполнялось бурными испарениями, которые устремлялись туда с высоты, будто весь мир наверху был охвачен пламенем. Они стали говорить всё меньше, пока, наконец, не замолчали совсем, как это часто случается с путниками, приближающимися к концу пути. Они пили воду из холодных горных потоков и промывали в них свои раны. У ручья они подстрелили молодую косулю, съели, что смогли, и взяли с собой накопленные тонкие полоски вяленого мяса. Медведей больше не встречалось, но признаки их присутствия были очевидны, поэтому, прежде чем расположиться на ночлег, они отошли на милю по склонам от места, где заготавливали мясо. Утром они миновали целое поле гром-камней, разбросанных по пустоши, словно окаменевшие яйца доисторической нелетающей птицы. Они шли в тени гор, стараясь показываться на солнце лишь для того, чтобы согреться, и во второй половине дня, далеко внизу, под облаками, впервые увидели море – голубое и безмятежное.

Тропа вела вниз по пологим холмам, вышла к протоптанной фургонами колее, и они оказались там, где недавно буксовали колёса, а стальные обода оставили царапины на камнях. Море внизу потемнело до черноты, солнце закатилось, и вся окрестная земля стала синей и холодной. Они уснули, дрожа, под поросшим лесом выступом, среди уханья сов и запаха можжевельника, а над головой в бездонной ночи роились звёзды.

Только к вечеру следующего дня они добрались до Сан-Диего. Бывший священник немедленно отправился на поиски доктора для них обоих, а мальчишка пошёл бродить по грязным, ещё не высохшим после дождя улочкам, мимо рядов домов, построенных из шкур, и в конце концов по гравию прибрежной полосы вышел к морю.

У кромки прилива, словно резиноподобная масса, хаотично скрутившись, лежали янтарные водоросли. Туша мёртвого тюленя. Тонкая линия рифа за внутренней бухтой, будто что-то утонуло, и теперь море вгрызалось в него. Он присел на корточки на песке и стал наблюдать за игрой солнечных лучей на чеканной поверхности воды. Вдалеке облака островов наплывали на оранжево-розовые краски заката. Силуэты морских птиц. Негромкий рокот прибоя. На темнеющие воды смотрела лошадь с маленьким жеребёнком, который резвился, отбегая в сторону и возвращаясь.

Мальчишка сидел и смотрел, пока солнце с шипением не скрылось в морской ряби. Лошадь продолжала стоять тёмным силуэтом на фоне неба. В темноте рокотал прибой, чёрная гладь моря вздымалась в свете звёзд, усыпавших небо, из ночи накатывали длинные бледные волны и разбивались о берег.

Он поднялся и повернулся к городским огням. Среди тёмных скал, где пятились фосфоресцирующие крабы, ярко, словно плавильные тигли, сияли лужицы, оставшиеся от прилива. Проходя среди стеблей «солёной травы» униолы, он обернулся. Лошадь всё ещё стояла на месте. Среди волн мигнул корабельный огонь. Жеребёнок прислонился к матери, опустив голову, а она смотрела куда-то в неведомые людям дали, туда, где тонут звёзды и где киты несут свои огромные души через черноту моря, у которой нет ни стыков, ни границ.

№ 69

Примечания

228 Аллюзия на «Кентерберийские рассказы» английского писателя Джеффри Чосера: «Был рядом с ним, удачливый во всём, Судейского подворья Эконом». Пер. И. Кашкина.

229 Виндикационный иск — иск о возвращении владения недвижимой вещью.

230 Пампути — мокасины мехом наружу, которые шили из необработанной шкуры только что убитого оленя, пока она ещё не застыла.

231 Хочу посмотреть твой пистолет (исп.).

232 Что с вами случилось (исп.).

233 Они очень плохие (исп.).

234 Ясное дело (исп.).

235 У вас нет товарищей (исп.).

236 Есть. Много. Они приедут. Много товарищей (исп.).

237 Ранчо Уорнера — единственная фактория между Нью-Мексико и Лос-Анджелесом, основанная Джоном Уорнером, американцем, который в 1844 г. принял мексиканское гражданство.

238 Гром-камни — камни или каменные образования, которые считались упавшими молниями.

Дополнительные примечания

66 Антрепренером называют театрального менеджера, который организует мероприятия и контролирует, как они проходят.

67

68