Кровавый Меридиан (или Закатный Багрянец на Западе) Том 5 Глава 22 XXII: Кризис мальца. Финал кровавого Хаоса...
Ранее в Кровавый Меридиан (или Закатный Багрянец на Западе)...
Ступая обратно по улицам, минуя окна, светящиеся жёлтым, и собачий лай, он столкнулся с отрядом солдат, но те приняли его в темноте за старика и прошли мимо. Войдя в таверну, он устроился в тёмном углу и стал наблюдать за людьми, собравшимися за столами. Никто не спрашивал, что ему здесь нужно. Он словно ожидал кого-то, и через некоторое время четверо солдат вошли и арестовали его. Они даже не спросили его имени.
В камере он, в какой-то странной спешке, начал рассказывать такое, что мало кто видел за всю жизнь, и даже тюремщики были поражены, как после всех кровавых злодеяний, в которых он участвовал, ему удалось сохранить рассудок. Однажды утром, проснувшись, он увидел рядом со своей клеткой судью. Тот стоял со шляпой в руке, в сером полотняном костюме и новых, начищенных до блеска туфлях, и улыбался ему с высоты своего роста. Пиджак был расстёгнут, на жилете виднелась цепочка от часов и булавка для галстука, а на поясе, в отделанном кожей зажиме, красовался небольшой «дерринджер» в серебряной оправе с рукояткой из розового дерева. Судья взглянул в коридор грубо сколоченного глинобитного строения, надел шляпу и снова улыбнулся арестанту.
«Ну», — произнёс он. «Как дела?»
Мальчишка не ответил.
«Они хотели узнать у меня, всегда ли у тебя были проблемы с головой», — продолжал судья. «Считают, что виноваты эти края. Что от них можно свихнуться».
«Где Тобин?»
«Я сказал им, что этот кретин ещё в марте был уважаемым доктором богословия из Гарвардского колледжа. Что оставался в здравом уме и на западе, вплоть до самых гор Аквариус (№70). А вот когда забрался ещё дальше, мозгов у него не осталось. Как и одежды».
«А Тоудвайн и Браун. Где они?»
«В пустыне, где ты их бросил. Жестоко ты с ними обошёлся. Всё же твои товарищи по оружию». И судья покачал головой.
«А со мной как собираются поступить?»
«Думаю, тебя они хотят повесить».
«Что ты им сказал?»
«Правду. Что ответственность лежит на тебе. Хотя всего мы не знаем. Но они понимают, что именно благодаря тебе, и никому другому, события приняли такой пагубный оборот, и это привело к резне, устроенной на переправе дикарями, с которыми ты был в сговоре. Цели и средства здесь мало что значат. Досужие измышления. Но хоть ты и унесёшь замысел своего смертоносного плана в могилу, он всё же станет известен во всей своей чудовищности твоему Создателю и, как следствие, об этом будут знать все до последнего человека. Когда наступит время».
«У кого плохо с головой, так это у тебя», — проговорил мальчишка.
Судья улыбнулся. «Нет», — сказал он. «У меня с головой всегда был порядок. Ну, что ты там притаился в тени? Иди сюда, и поговорим, ты и я».
Мальчишка стоял у дальней стены. Он и сам был почти как тень.
«Подойди», — звал судья. «Подойди, мне нужно сказать тебе ещё кое-что».
Он взглянул в коридор. «Не бойся, я тихо. Это не для всех, а только для твоих ушей. Дай посмотреть на тебя. Неужели ты не понимаешь, что я любил тебя, как сына?»
Он протянул руки через решётку. «Иди сюда. Дай прикоснуться к тебе».
Мальчишка стоял, прислонившись спиной к стене.
«Иди сюда, если не боишься», — шептал судья.
«Я тебя не боюсь».
Судья улыбнулся. В полумраке глинобитной клетушки лился его негромкий голос.
«Ты вызвался принять участие в деле. Но выступил свидетелем против себя самого. Ты сам вершил суд своим деяниям. Поставил собственные представления выше суждений истории, порвал с обществом, частью которого считался, и сбил его с пути истинного во всех начинаниях. Услышь меня, дружище. Тогда в пустыне я говорил для тебя, и только для тебя, но ты пропустил мои слова мимо ушей. Если война не священна, человек — лишь древняя глина. Даже кретин действовал добросовестно, насколько мог. Потому что ни от кого не требовалось давать больше того, чем он обладал, и ничья доля не сравнивалась с чужой. От каждого требовалось лишь вложить душу в общее дело, но один человек этого не сделал. Может, скажешь, кто это был?»
«Это был ты», — прошептал мальчишка. «Ты был этим человеком».
Судья посмотрел на него сквозь решётку и покачал головой.
«Не общий хлеб объединяет людей, а общие враги. Будь я враг тебе, кому ещё я был бы врагом? Кому? Святому отцу? Где он теперь? Взгляни на меня. Наша неприязнь друг к другу сформировалась и ждала своего часа ещё до того, как мы встретились. Тем не менее ты мог всё изменить».
"Ты", повторил мальчишка. "Это был ты."
"Я? Ни в коем случае", возразил судья. "Подумай. Разве ты считаешь, что Глэнтон был глупцом? Неужто ты не понимал, что он убил бы тебя?"
"Ложь", произнес мальчишка. "Боже, какая ложь."
"Поразмысли хорошенько."
"Он не участвовал в твоих безумствах."
Судья усмехнулся. Достал из жилета часы, открыл их и поднес к тусклому освещению.
"Ведь если бы тебе и был смысл стоять на своем", произнес он, "то на чем бы ты стоял?"
Судья взглянул на него. Нажав на крышку часов, защелкнул ее и убрал часы. "Мне пора", сказал он. "У меня дела."
Мальчишка закрыл глаза. Когда он их открыл, судьи уже не было. В тот вечер мальчишка позвал к себе капрала; они сели по обе стороны решетки, и мальчишка начал рассказывать о несметных сокровищах золотых и серебряных монет, которые были спрятаны в близлежащих горах. Он говорил долго. Капрал поставил свечу на пол между ними и смотрел на него так, как смотрят на пустозвонов и лживых детей. Когда он закончил, капрал встал, забрал свечу и оставил его в темноте.
Его освободили через два дня. Испанский священник, явившийся провести обряд очищения, плеснул на него водой через прутья решетки, словно изгоняя злого духа. Когда спустя час за мальчишкой пришли, его голова закружилась от страха. Его отвели к алькальду, который по-отечески поговорил с ним по-испански, а затем его выставили на улицу.
Доктор, которого он нашел, молодой человек из престижной семьи с Восточного побережья, разрезал ножницами его штанину, осмотрел почерневшее древко стрелы и подвигал его туда-сюда. Вокруг уже образовался мягкий свищ.
"Болит?" спросил он.
Мальчишка не ответил.
Доктор надавил большим пальцем вокруг раны. Сказал, что может провести операцию, и это будет стоить сто долларов.
Мальчишка встал со стола и, прихрамывая, вышел.
Когда на следующий день он сидел на площади, подошел какой-то мальчуган и отвел его к доктору в ту же лачугу за гостиницей. Доктор сказал, что прооперирует его утром.
Мальчишка продал револьвер за сорок долларов какому-то англичанину и на рассвете проснулся под какими-то досками на заднем дворе, куда забрался ночью. Шел дождь, он прошел по грязным, безлюдным улицам и барабанил в дверь лавочника, пока тот его не впустил. (Можно сказать Продавца)
Появившись в кабинете хирурга, мальчишка был сильно пьян. Одной рукой он держался за косяк, а в другой сжимал наполовину выпитую литровую бутылку виски.
Хирургу помогал студент из Синалоа (№71), который ранее был у него в стажерах. У двери возникла перебранка, и она продолжалась, пока не вышел сам хирург.
"Тебе придется прийти еще раз завтра", сказал он.
"Я и завтра буду не трезвее."
Хирург окинул его взглядом. "Хорошо", сказал он. "Давай сюда виски."
Мальчишка вошел, и помощник запер за ним дверь.
"Виски тебе не понадобится", сказал доктор. "Отдай его сюда."
"Почему не понадобится?"
"У нас есть эфир. Виски не понадобится."
"А это крепче?"
"Гораздо крепче. В любом случае, я не могу оперировать мертво пьяного."
Мальчишка взглянул на помощника, потом на хирурга. И поставил бутылку на стол.
"Прекрасно", сказал хирург. "Теперь иди с Марсело. Он нальет ванну, даст чистое белье и проводит тебя в кровать."
Он вытащил из жилетного кармана часы и, держа их на ладони, посмотрел, который час.
"Сейчас четверть девятого. Операцию начнем в час. Постарайся отдохнуть. Если что-то потребуется, пожалуйста, дай знать."
Помощник провел мальчишку через двор к побеленному известью саманному строению. Палата с четырьмя железными кроватями была совершенно пуста. Мальчишка помылся в большом клепаном медном котле, который, похоже, был снят с корабля, лег на грубый матрас и стал слушать, как где-то за стеной играют дети. Ему не спалось. Когда за ним пришли, он еще не протрезвел. Его вывели и уложили на какой-то помост в пустой комнате рядом с палатой; помощник прижал к его носу холодную, как лед, тряпицу и велел глубоко вдохнуть.
В снах, что приходили к нему, являлся судья. Кто бы ещё мог явиться? Огромный, неуклюжий мутант, молчаливый и невозмутимый. Кем бы ни были его предки, он представлял собой нечто совершенно иное, чем все они вместе взятые; не существовало системы, по которой можно было бы проследить его происхождение, ведь он не подпадал ни под одну. Любой, кто попытался бы выяснить, откуда он взялся, распутывая все эти родословные и записные книжки, в конце концов остановился бы в полном недоумении на краю какой-то бездны, беспредельной и неизвестно откуда взявшейся. Никакие научные данные, никакая древняя материя, покрытая тысячелетней пылью, не позволили бы обнаружить и следа некоего изначального атавистического (№72) яйца, чтобы проследить от него истоки судьи. В этой белой, пустой комнате он стоял в своём неизменном костюме, держа шляпу в руке, и пристально смотрел на мальца своими маленькими, лишёнными ресниц поросячьими глазками. В них он, этот ребёнок шестнадцати лет от роду, смог прочесть полный текст приговоров, не подлежащих человеческому суду, и увидел своё имя, которое больше ниоткуда не мог узнать. Имя, занесённое в анналы как нечто уже свершившееся, имя путника, которое в юриспруденции встречается лишь в жалобах некоторых пенсионеров или на устаревших картах.
В этом бреду он ощупал всё бельё на койке в поисках оружия, но ничего не нашёл. Судья улыбался. Придурка больше не было рядом, зато появился кто-то другой, и этого другого никак не удавалось разглядеть полностью, но это был кто-то вроде мастера по металлу. То место, где он склонился над работой, было заслонено судьёй, но это была холодная чеканка, и он работал молотком и чеканом, возможно, изгнанный от человеческого очага за какой-то проступок. Он ковал всю ночь своего становления, словно собственную гипотетическую судьбу, некую монету для рассвета, который никогда не наступит. Именно этот фальшивомонетчик со своими резцами и гравировальными инструментами ищет покровительства у судьи. Именно он из холодного куска окалины (№73) создаёт в горниле подходящий лик, образ, благодаря которому эта последняя монета станет ходовой на рынках, где люди ведут обмен. Вот кем был судья, и этой ночи нет конца.
Свет в комнате изменился, какая-то дверь закрылась. Малец открыл глаза. Под ногу, обмотанную полотном, был подложен небольшой скрученный коврик из тростника. Безумно хотелось пить, голова гудела, а нога лежала с ним в постели, как нежеланный гость — такой сильной была боль. Помощник время от времени приносил воду. Снова не удавалось заснуть. Выпитая вода выходила через кожу, всё бельё было мокрым, и он лежал неподвижно, словно пытаясь перехитрить боль, с посеревшим и искажённым лицом, и спутанными прядями длинных мокрых волос.
Прошла неделя, и он уже ковылял по городку на костылях, которые дал хирург. В каждом доме он спрашивал о бывшем священнике, но никто не знал, кто это.
В июне того года он уже находился в Лос-Анджелесе и квартировал в гостинице. На самом деле это была обычная ночлежка, и кроме него, там проживало ещё сорок человек разных национальностей. Утром одиннадцатого числа все поднялись ещё до рассвета и отправились к «cárcel», (№ тюрьме), чтобы присутствовать при публичном повешении. Когда малец прибыл, уже чуть светало, и у ворот собралась такая огромная толпа зевак, что было невозможно разглядеть происходящее. Он стоял у края толпы и ждал, пока наступит рассвет и прозвучат все речи. Затем внезапно фигуры двух связанных людей взмыли вертикально над окружающими к верхней части каменных ворот, там они повисли и умерли. По рукам пошли бутылки, и среди притихших зевак снова начались разговоры.
Вечером, когда он пришёл снова, там не было ни души. Стражник, прислонившись у калитки ворот, жевал табак, а повешенные в своих петлях казались чучелами для отпугивания птиц. Подойдя ближе, малец увидел, что это были Тоудвайн и Браун.
Денег было мало, потом они совсем закончились, но его видели в каждом питейном и игорном заведении, везде, где проводились петушиные бои, в каждом салуне. Тихий юноша в великоватом для него костюме и тех же поношенных сапогах, в которых он вернулся из пустыни. Он стоял в дверях грязного салуна, бросая взгляды вокруг из-под полей шляпы, и с одной стороны на его лицо падал свет от настенного канделябра. Кто-то решил, что он предлагает себя, пригласил выпить, а затем проводил на задворки заведения, в комнатушку, где оставляли мокрые плащи и грязную обувь. Света там не было, и клиент так и остался лежать без чувств. Его обнаружили другие, те, кто пришёл туда с собственными грязными целями, и забрали его кошелёк и часы. Чуть позже кто-то снял с него и туфли.
О священнике юноша ничего не слышал и уже перестал его искать. Возвращаясь однажды на заре под хмурым дождём к себе, он заметил в верхнем окне чьё-то испачканное лицо, поднялся по ступенькам и постучал. Открыла, уставившись на него, женщина в шёлковом одеянии. В комнате позади неё на столе тлела свеча, и в тусклом свете за перегородкой у окна, устроившись с кошкой, сидел некий безумец, который повернулся, чтобы взглянуть на юношу. Нет, это был не судья-идиот, всего лишь какой-то другой идиот. Женщина спросила, что ему угодно, он, не проронив ни слова, развернулся и спустился по лестнице на улицу, в дождь и грязь.
На свои последние два доллара он приобрёл у какого-то солдата то самое ожерелье из ушей язычников: Браун не снимал его до самой виселицы. Украшение было на нём следующим утром, когда он нанялся к вольному погонщику из Миссури; оно было на нём, когда они отправились во Фримонт на реке Сакраменто с караваном повозок и вьючных животных. Если погонщику и хотелось расспросить о данном ожерелье, он удержал своё любопытство при себе.
На этой работе юноша провёл несколько месяцев и исчез без предупреждения. Он перемещался с места на место. Компаний он не избегал. К нему относились с определённым уважением, как к человеку, который не по годам хорошо разбирался в жизни. Он обзавёлся лошадью и револьвером, кое-каким снаряжением. Брался за разную работу. У него была Библия, найденная в лагере золотоискателей, и он носил эту книгу с собой, хотя не мог разобрать ни единого слова. Из-за тёмной и скромной одежды некоторые принимали его за проповедника, но он меньше, чем кто-либо другой, делился свидетельствами о том, что есть, или о том, что будет. Он забирался и в такие отдалённые места, куда вовсе не доходили новости и где в те нестабильные времена пили за восшествие на престол уже свергнутых правителей и чествовали коронацию королей, которые были убиты и покоились в могилах. Он не нёс вестей даже о таких, не имеющих отношения к духовному, историях, и хотя в тех диких краях было принято останавливаться при встрече и обмениваться новостями, он, похоже, путешествовал вообще без новостей, словно происходившее в мире было для него слишком порочным, чтобы оповещать об этом белый свет, а может, слишком банальным.
Он видел, как мужчины погибали от ружей, ножей и удавок, видел, как они сражались насмерть из-за женщин, которые сами назначали себе цену в два доллара. Он видел корабли из страны под названием Китай, стоявшие на якоре в маленьких бухтах, тюки с чаем, шёлком и специями, которые вспарывали мечами маленькие желтокожие человечки, чья речь походила на кошачье мяуканье. На безлюдном побережье, где крутые утёсы убаюкивали тёмное и глухо рокочущее море, он наблюдал грифов в полёте. От размаха их крыльев все птицы поменьше казались настолько крошечными, что клекотавшие под ними орлы больше походили на крачек или ржанок. Он видел, как ставили на карту и проигрывали груды золота, которые не накроешь и шляпой, видел медведей и львов, которых выпускали в ямы на смертельные схватки с дикими быками, дважды был в Сан-Франциско, дважды видел, как он горел, и не повернул обратно, уезжая оттуда верхом по дороге на юг, с которой виднелись силуэты горящего всю ночь города на фоне неба. Они пылали и в чёрных водах моря, где в языках пламени кувыркались дельфины. Он видел пожар на озере, где падали горящие стволы деревьев и раздавались крики тех, кому не суждено было спастись. Бывшего священника он так и не встретил. Слухи о судье доходили до него повсюду.
Весной своего двадцать восьмого года он и ещё четверо нанялись провести караван по диким просторам почти через полконтинента и отправились на восток через пустыню. Через семь дней пути от побережья он оставил караван у колодца в пустыне. Это были лишь пилигримы, возвращавшиеся домой, мужчины и женщины, покрытые пылью и измученные дорогой.
Он повернул коня на север к каменной гряде, что тянулась тонкой полосой у края неба, и так и ехал — звёзды под ногами, солнце над головой. Таких мест ему видеть ещё не доводилось, в эти горы не вела ни одна дорога, не было дороги и из них. И всё же в самом укромном уголке этой каменной твердыни он встретил людей, которые, казалось, не в силах были выносить безмолвие мира.
Впервые он заметил их, когда они двигались в сумерках по равнине среди цветения окотильо, которые на закате солнца горели, подобно рогатым канделябрам. Во главе процессии шёл pitero (музыкант), играющий на тростниковой свирели. За ним следовала вереница людей с бубнами и matracas. Мужчины, обнажённые до пояса и облачённые в чёрные накидки с капюшонами, хлестали себя плетями из заплетённой косичками юкки. Некоторые несли на голых спинах массивные связки чольи. Один человек был привязан к канату, который тянули в разные стороны его спутники. Мужчина в белом одеянии с капюшоном нёс на плечах тяжёлый деревянный крест. Все они шли босиком, оставляя кровавые следы на камнях. Позади них дребезжала грубая carreta, на которой чопорно восседал вырезанный из дерева скелет, державший перед собой лук со стрелой. На эту же повозку были нагружены булыжники. Несколько мужчин тащили её по камням за верёвки, привязанные к их головам и лодыжкам. За ними плелась целая депутация женщин; одни несли в руках маленькие полевые цветы, другие — факелы из сотола или примитивные светильники из продырявленных жестяных банок. Эта беспокойная секта медленно прошла под утёсом, где он стоял, наблюдая, и направилась дальше по щебню, размытому из высохшего русла реки. Под звуки дудочки, скорбные вопли и лязг они поднялись между гранитными стенами в верхнюю долину и исчезли в сгущающейся темноте, словно предвестники какой-то невыразимой беды, оставив после себя лишь кровавые следы на камнях. Он остановился на ночлег в голой котловине, устроившись рядом со своей лошадью. Всю ночь по пустыне гулял сухой ветер, почти неслышный, так как среди этих скал не было никаких отголосков. На рассвете, стоя рядом с лошадью, он смотрел на восток, на первые лучи зари. Затем оседлал коня и повёл его по каменистой тропе через каньон. Глубоко под грудой валунов он обнаружил воду. Внизу было темно, от камней веяло прохладой. Он напился сам и принёс в шляпе воды для лошади. Затем он вывел её на гребень, и они продолжили путь. Он окидывал взглядом плоскогорье на юге и горы на севере, а лошадь позади него тихо постукивала копытами.
Лошадь всё чаще трясла головой, а вскоре и вовсе отказалась идти. Он остановился, держась за недоуздок, осмотрелся и увидел тех самых пилигримов. Они лежали в глубоком узком ущелье, окровавленные и мёртвые. Достав винтовку, он присел на корточки и прислушался. Завёл лошадь в тень каменной стены, отпустил её привязь и двинулся вдоль скалы вниз по склону.
Изувеченные тела участников покаянной процессии распластались среди камней в самых разных позах. Многие лежали вокруг упавшего креста. Одни были изувечены, другие обезглавлены. Вероятно, они собрались под крестом, ища защиты, но по яме, где он был установлен, и по камням у его основания можно было представить, как крест повалили, как был сражён человек в капюшоне, изображавший Христа, и как ему выпустили кишки. Теперь он лежал, и на его запястьях и лодыжках оставались обрывки верёвок.
Поднявшись и оглядев эту унылую картину, парень вдруг заметил одинокую старуху в выцветшей шали. Старуха стояла на коленях в скальной пещерке, выпрямив спину и склонив голову.
Он пробрался между телами и остановился перед ней. Совсем древняя, серое морщинистое лицо, песок в складках одежды. Она даже не обернулась. Шаль на голове сильно выцвела, но на ней ещё можно было различить очертания звёзд, полумесяцев и другие затканные в материю знаки неизвестного происхождения, похожие на знаки держателей патентов. Он негромко заговорил с ней. Рассказал, что он американец, что он далеко от родной страны, что у него нет семьи, что много странствовал и многое повидал, что был на войне и прошёл через немало испытаний. Сказал, что проводит её в безопасное место к соотечественникам, которые будут рады принять её, что ей следует отправиться к ним, что он не может оставить её здесь, потому что она наверняка умрёт.
Он опустился на одно колено, поставив перед собой винтовку, как посох. "Abuelita", произнёс он. "No puedes escucharme?"
Протиснувшись в пещерку, он тронул её за руку. Она чуть шелохнулась всем телом, лёгким и застывшим. Она совсем ничего не весила, эта была высохшая оболочка старухи, умершей здесь много лет назад.
Примечания
239 Повешенные (исп).
240 Трещотки (исп.).
241 Повозка (исп.).
242 Бабушка… Ты меня не слышишь? (исп.).
Дополнительные Примечания
70
71
72 Атави́зм (от лат. atavus «отдалённый предок») — появление у отдельных организмов данного вида признаков, свойственных отдалённым предкам, но отсутствующих у ближайших, то есть утраченных в ходе эволюции.
Примерами атавизмов служат: многососковость, рождение хвостатых людей и тд...
73 Грабштихель — удобен для гравировки на больших плоскостях и вогнутой поверхности. Имеет изогнутый клинок, прогиб которого от 3 до 8 мм. Угол лезвия может колебаться от 30 до 90°. В поперечном сечении имеет форму ромба.
Кровавый Меридиан (или Закатный Багрянец на Западе)
Шлак, образованный оксидами железа, отличался синевато-черным оттенком. Его толщина обычно не превышала 1 мм, и он плотно сцеплялся с поверхностью стали, служа надежной защитой от ржавчины, вызванной атмосферой.