Меч Рассвета Том 1 Глава 1077 Половина дяди Гавейна

В саду снова воцарилась тишина. В молчании Гавейн долго смотрел на Серебряную Императрицу, пытаясь угадать её истинные намерения — хотя ему казалось, что он уже почти понял, всё же не покидало чувство, будто он что-то упускает.

Берселия тоже в безмолвии наблюдала за Гавейном. Её бело-золотые глаза были глубоки, как вода, и никто не мог бы сказать, что она увидела в этот миг в Гавейне и что хотела увидеть. Спустя долгое, длиною в десяток секунд молчание, она тихо произнесла:

— С позиции Серебряной Императрицы, мне нет нужды выяснять, действительно ли вы — дядя Гавейн. Я имею дело с правителем новой человеческой империи, поднявшейся на севере континента, и потому мне достаточно знать, какого союзника я обретаю.

— Но всё, что ты сейчас сказала, могло быть лишь видимостью, — Гавейн встретил её взгляд.

— Всё, что делает любой правитель, может быть лишь видимостью. И в этом смысле никакой разницы, являетесь ли вы «Межмировым Скитальцем» или нет, — спокойно ответила Серебряная Императрица. — Всё дело в моём суждении. И если я ошибусь, то цену за эту ошибку, разумеется, нести мне.

— …Будь покойна, твоё суждение верно. Я окажусь куда более надёжным, чем ты можешь себе представить, — сказал Гавейн и тут же переменил тон. — Но у меня остался вопрос. Ты ответила мне с позиции «Серебряной Императрицы». А что говорит твоё сердце, сердце Берселии? Перед тобой сижу я, но внутри меня — незнакомый тебе человек. Положа руку на сердце, для любого другого принять такое было бы очень непросто.

Берселия сжала губы — редкий для неё жест, — словно даже ей ответить на этот вопрос было невероятно трудно. После краткого колебания она нарушила молчание:

— Именно поэтому мне и любопытно… насколько вы всё ещё Гавейн Сесил? Каким образом вы… занимаете это тело? И как вы сами относитесь ко всему, чем это тело обладает?

Гавейн взял чашку с уже совершенно остывшим чаем. Жидкость в фарфоре искрилась мелкими золотисто-алыми бликами под лучами солнца. Он посмотрел на Берселию и вдруг спросил:

— Тебе всё ещё нравится тайком съедать лишнюю порцию десерта после ужина?

По лицу Берселии на мгновение скользнуло странное выражение, но затем она сдержанно произнесла:

— Привычка осталась. Но теперь я делаю это не тайком. Став Серебряной Императрицей, я превратила это в правило дворцовой кухни.

— О, значит, ты наконец осуществила свою давнюю «грандиозную задумку», — Гавейн на миг опешил, а затем вдруг очень весело рассмеялся. — Ты когда-то тянула меня обсуждать, как будешь править империей в будущем, и самым важным пунктом там было: «Когда я по-настоящему получу власть, то обязательно издам закон, чтобы после ужина непременно подавали десерт — прямо как при дворе людей».

— …Много ли вы ещё знаете?

— Почти всё, что знал Гавейн Сесил, — Гавейн постучал пальцем по своей голове. — Вот об этом я и говорю. Ты сказала, что я «занимаю» это тело, но это, боюсь, не совсем верно. Строго говоря, его память и личность влились в моё сознание. У меня есть почти все воспоминания Гавейна Сесила — ясные, будто пережитые лично. Мне известно всё, что связано с тобой, я даже отчётливо помню все чувства и впечатления тех дней. Временами я и сам сомневаюсь: насколько эти воспоминания и чувства изменили меня? Кто я — всё ещё целостный «я», или же некто совершенно новый, родившийся после слияния?

Он посмотрел в глаза Берселии.

— Возможно, в каком-то смысле Гавейн Сесил и впрямь воскрес. Вся его память и личность вернулись в этот мир, только вот… теперь эта память и личность стали частью более обширного сознания. И это более обширное сознание — я.

— Это напоминает математическое понятие: множество и подмножество, — задумчиво произнесла Берселия. По её лицу нельзя было понять истинных чувств, но в конце концов уголки её губ приподнялись, и она посмотрела на Гавейна с лёгкой улыбкой. — Вы говорите это, чтобы утешить меня? Или же чтобы завоевать моё дальнейшее доверие?

— Тут уж судить тебе. Я рассказал всё начистоту, но, как ты сама заметила, всё, что делает любой правитель, может быть видимостью. И даже шире — так поступает каждый. — Гавейн развёл руками. — А верить или нет — решать только тебе.

Берселия внимательно вгляделась в его глаза, а затем вдруг, словно бы сменив тему, спросила:

— Вы сказали, что у вас есть не только все воспоминания Гавейна Сесила, но и все чувства и впечатления тех лет… Какие же чувства, согласно вашей памяти, испытывал ко мне «вы»?

— Ты была милым и живым ребёнком, — немного подумав, совершенно искренне ответил Гавейн. — И ещё у тебя был целый рой фантастических идей.

— Вот, значит, как? — улыбка Берселии стала ещё заметнее. — Если таков ваш ответ, боюсь, мне придётся пересмотреть степень вашей откровенности…

Гавейн вздохнул и принялся загибать пальцы:

— Ладно, по правде: главной мыслью тогда было — когда же эта несносная девчонка уйдёт, когда ей надоест играть, куда подевались её родители, как она ещё не наелась, как она ещё не устала, почему не идёт спать, почему бы ей не пойти помучить Селену или всю семью Август, куда она опять запропастилась, и если вдруг стало тихо — уж не замышляет ли какую-нибудь смертоубийственную шалость?!

Закончив, он снова вздохнул и, глядя на слегка ошеломлённую Берселию, развёл руками:

— Ты сама попросила. Дай только Чарльз или Роланду восстать из могилы — они бы тебе такого порассказали, что мои слова показались бы цветочками.

— Я догадывалась, но не думала, что до такой степени… — Берселия моргнула и вдруг рассмеялась. И хотя она почти всё время сохраняла на лице улыбку, эта улыбка была иной, совсем не похожей на прежние. Она разлилась по её тонким чертам, словно отражая чистое послеполуденное небо. — Надо же… я уже и не вспомню, сколько лет не слышала в свой адрес таких суждений.

— Тогда я больше всего боялся не твоих внезапных проказ, а твоей внезапной тишины. Всякий раз, когда ты затихала, это означало, что зреет грандиозный план, способный поднять на уши как минимум сотню человек. Я даже одно время подозревал, не ошиблись ли в Изумрудном Дворе с выбором наследницы. Но поразительно — на официальных церемониях, вроде заключения договоров, ты вела себя безупречно, можно сказать, блестяще, — заговорил Гавейн, предаваясь воспоминаниям. — Возможно, уже тогда ты проявляла качества, достойные Серебряной Императрицы? Во всяком случае, глядя на тебя нынешнюю, я изрядно удивлён.

— Быть Серебряной Императрицей и Верховной Жрицей — весьма утомительное занятие, особенно для меня тогдашней, — на лице Берселии отразились воспоминания. Пальцы бессознательно гладили край золочёной чашки. — В Изумрудном Дворе я была обязана вести себя строго по протоколу, так что, попадая в лагерь первопроходцев, я… становилась чуточку слишком раскованной. Вы все тогда производили на меня совершенно новое впечатление. Я никогда не встречала таких спокойных, непринуждённых и даже, можно сказать, забавных «вождей». Даже дядюшка Сноу, который вечно ходил с мрачным лицом, мог наколдовать ледяную фигуру, чтобы «создать атмосферу».

— Это естественно. Тогдашние вожди первопроходцев не были чопорными «родовитыми аристократами» из знатных семей. Настоящая «родовитая аристократия» погибла ещё при Великом взрыве в Имперской Столице, — ответил Гавейн. — Что до Сноу… он от природы не был суровым и чопорным. У него просто лицо было такое — каменное.

Тут Берселия вдруг притихла и пристально посмотрела Гавейну в глаза. Этот взгляд вскоре заставил его ощутить неловкость:

— Что такое?

— Вы говорите тоном дяди Гавейна совершенно естественно. Это уже вошло в привычку? Или сказывается то самое… «влияние», о котором вы говорили?

— Трудно сказать, — честно ответил Гавейн. — Это определённо стало моей привычкой. Но я не знаю, насколько здесь проявилось воздействие тех унаследованных воспоминаний и личности.

Берселия снова умолкла на несколько секунд, словно что-то тщательно обдумывая, а потом вдруг сказала:

— Я больше не ребёнок.

Гавейн попытался уловить скрытый смысл этой неожиданно брошенной фразы и осторожно спросил:

— Ты хочешь сказать, что мои слова не собьют тебя с толку, как ребёнка?

— Нет, — Берселия покачала головой и убрала пальцы с чашки, позволяя жидкости в ней едва заметно колыхаться. — Я хочу сказать, что дети могут злиться, если подарок оказался не таким, как они себе представляли. Дети терзаются, если что-то пошло не так, как им мечталось. Дети дуются на мелочи и на необратимые обстоятельства. Но я — не ребёнок.

Она подняла голову, посмотрела на Гавейна и протянула ему руку:

— Вы — не дядя Гавейн. Но вас можно считать хотя бы «половиной дяди Гавейна». Как бы то ни было, добро пожаловать обратно в этот мир. Вы всё ещё нужны ему.

Гавейн на мгновение опешил. Честно говоря, он всё ещё не вполне поспевал за ходом мыслей этой Серебряной Императрицы. Эта женщина, правившая эльфийской империей семь столетий, была, пожалуй, самой труднопостижимой и непостижимой из всех смертных, с какими ему доводилось встречаться с момента пробуждения в этом мире (а божества, существующие вне привычной логики, были, разумеется, за гранью сравнения). Но он всё же протянул руку и мягко пожал её ладонь.

Затем Берселия откинулась на спинку стула. Её взгляд упал на чашки — свою и Гавейна:

— Чай остыл. Заменить горячим? Чёрный чай из Горного Королевства хорош только горячим.

— Конечно, благодарю.

Берселия подняла пальцы и легко начертила в воздухе руну. Спустя мгновение в саду бесшумно появились две высокородные эльфийские служанки. Они сменили чай для гостьи и хозяина за круглым столом, и Берселия, указав на одну из них, спросила:

— Дядя Гавейн, вы её помните?

Гавейн нахмурился, вглядываясь в эльфийку, и наконец извлёк из памяти смутные очертания:

— …Та девчушка, что в детстве целыми днями носилась с тобой, устраивая повсюду бедлам? Кажется, Илéн…

— Она самая, Илéн. Что ж, кажется, в те годы мы и впрямь доставляли вам немало хлопот, — с ноткой досады произнесла Берселия. — Семь веков минуло, и нам, видимо, пора заново узнавать друг друга. Я хочу сказать, что Илéн очень обрадовалась, узнав о вашем воскрешении, и тоже всё время ждала встречи с вами.

— Я очень рада видеть вас вновь, — улыбнулась высокородная служанка, и в её улыбке проскользнула тень смущения. — Прошу прощения за то, что…

— Ничего, я тоже рад тебя видеть, — прервал её Гавейн. — Увидеть знакомые лица — это всегда благо. О прошлом я теперь вспоминаю лишь как о чём-то забавном.

Высокородная служанка снова улыбнулась, а Гавейн взял со стола чашку — наконец-то он мог со спокойной душой попробовать этот славный чай из Горного Королевства.

Гигантское солнце с течением времени всё ближе клонилось к горной гряде на западе от города. Солнечный свет наливался мягкой краснотой, и когда края облаков зажглись огнём заката, Гавейну настало время прощаться.

Они с Берселией много говорили о прошлом. Во второй половине их долгого чаепития они уже не касались ни божеств, ни церквей, ни грандиозных планов о будущем континента. И лишь когда Гавейн поднялся, собираясь направиться к выходу из сада, Берселия вдруг сказала:

— Дядя Гавейн, как вы оцениваете свои шансы на то, сколько стран пожелают вступить в тот «Совет божественных полномочий», что вы задумали?

Гавейн остановился и обернулся:

— У меня нет уверенности. Я просто обязан это сделать.

— Тогда можете увеличить свою уверенность ещё на одну долю, — проговорила Серебряная Императрица за его спиной. — Как я уже сказала, Серебряная Империя поддержит вас, в том числе и в «этом деле».

— Ты не опасаешься, что это ослабит контроль Изумрудного Двора над церковной властью? — спросил Гавейн, хотя, услышав рассказ о тайных сектах друидов, уже предвидел такой ответ.

— Мой авторитет зиждется на политике, экономике и армии империи, а не на декоративном титуле «Верховной Жрицы». С падения Звезды Скорби минуло три тысячи лет, — ответила Серебряная Императрица.

Эльфы испокон веку не имели полного представления об угрозе, которой противостояли. Теперь же Гавейн мог дать системный подход, и упустить такую возможность она явно не собиралась.

Гавейн, разумеется, и сам понимал это. Он лишь слегка кивнул:

— Что ж, тогда я спокоен.

Солнце уже клонилось к горизонту, и 112-й пост постепенно затягивался лёгкой апельсиновой дымкой. Гавейн вышел на широкую дорогу перед Дубравной залой, и рядом с ним из воздуха проявился силуэт Эмбер.

— Эй, эй, как думаешь, она меня заметила? — едва спрыгнув на землю, зашептала она, придвинувшись к Гавейну. — Мне всё время казалось, что она несколько раз косилась в мою сторону…

— Ты что же, сама не уверена в своих способностях к теням? — покосился на неё Гавейн, глядя на своего нервного шефа разведки.

— …Ну, если так… тогда я думаю, что не заметила, — подумав, мотнула головой Эмбер. — Я уже проверяла: кроме таких легендарных личностей, как ты, лишь единицы высших адептов с особыми способностями могут обнаружить меня, когда я в теневом пороге. А эта Серебряная Императрица до легендарного уровня точно не дотягивает, максимум — высшая.

— Судя по твоему тону, ты, кажется, считаешь высший уровень пустяком, — не удержался Гавейн. — Для правителя, чьи силы небезграничны, высший уровень — это уже чудовищно круто, понимаешь? Ты думаешь, каждый король и каждый император в этом мире — легендарный?

— …Что ж, пожалуй, так оно и есть, — Эмбер задумалась и была вынуждена кивнуть, а затем вдруг, словно её осенила какая-то мысль, глаза её засияли. — Ах да, точно! Если ты — единственный легендарный среди всех этих государственных вождей, тогда на ваших собраниях тебе даже не нужно выставлять за окном пятьсот белых рыцарей! Можно просто сунуть за пазуху пару баклажанов — и смести их всех разом…

Гавейн: «??»

(Конец главы)