Ранее в Меня приняли за святого в мире тёмного фэнтези...
Курсанты в панике прощаются с жизнью из-за загадочного яда. Эдмунд, обеспокоенный масштабами бедствия, пытается выяснить причину. Юлиан, используя свои познания, устанавливает, что яд принадлежит гусенице Лономия, и начинает лечение, несмотря на опасения принца. Позже выясняется, что Святой уже успел ввести противоядие, чем спас всех пострадавших.
Пока я разбирался с отравившимися лономией пациентами, заглянул Эдмунд.
И с порога выдал вопрос, совершенно не подходящий к ситуации: "Пациент с шеей, висящей на лоскуте кожи?"
"…Если больного доставят ко мне живым, шанс есть. При грамотно проведенной операции и поддержке "Малого Исцеления" определённо стоит побороться."
Риск, конечно, колоссальный, но за такого пациента браться можно.
Разве божественная магия не идеальна в травматологии?
Если человека доставили живым — золотой час соблюден.
А дальше от меня требуется только квалифицированная хирургическая помощь.
'...Только с чего это я отвечаю?'
У меня и так дел по горло.
А Эдмунд лезет со своими гипотетическими сценариями.
Пока я недоумевал, Айла, прижимая к груди перевязочный набор, пробормотала:
"А-а… Так вот почему старший Каль…"
Услышав её слова, я изменил своё отношение к вопросам Принца.
Если бы странности проявлял только Эдмунд, всё можно было бы списать на его причуды.
Но когда к этому бреду подключилась рассудительная Айла, ситуация менялась.
Значит, чудаком был не он — я просто упустил какую-то важную нить их разговора.
Впрочем, меня в их беседе изначально и не было.
Они шли сюда вместе, и о чём успели поговорить по дороге — одному богу известно.
И как раз в этот момент…
'Ах, точно.'
Я вспомнил, чем занимался и что нужно сделать прямо сейчас.
С момента взятия крови у парня с первой койки прошло почти 60 минут.
Если противоядие подействовало, кровь уже должна была свернуться.
Я отвлёкся на разговор лишь на короткое время, но опасность ещё не миновала.
"Айла, бери лоток и за мной."
"А? Да, Учитель!"
Бросив взгляд на инструкторов, окруживших Принца, я вернулся к рядам коек.
Первым делом я взял в руки три пробирки.
Затем вспомнил, что нужно проверить ещё одну, и взял четвёртую.
Во всех четырёх пробирках кровь заметно свернулась и густо тянулась по стеклу.
Антидот начал действовать.
'Есть!'
Я мысленно ликовал:
'Всё-таки это была лономия.'
Если честно — мне и самому было не по себе.
Я держался уверенно и продемонстрировал всем блестящую дедукцию.
Но стопроцентной уверенности у меня не было.
Первое золотое правило токсикологии: точно определить виновника отравления.
Чтобы ввести нужное противоядие, ты обязан точно знать, кто именно укусил человека.
Вопрос врачей в приёмном покое: "Вы успели сфотографировать змею?" задаётся вовсе не из праздного любопытства.
А я назначил антидот, даже не увидев саму гусеницу.
'Да эти бедолаги и сами не поняли, что их укусило — когда они бы её искали?'
Единственное, в чём я был уверен наверняка:
Через пять часов парень захлебнулся бы собственной кровью из всех естественных отверстий.
Ждать поимки неизвестной твари при таком стремительном отёке было чистым безумием.
Пришлось пойти на риск.
К счастью, ставка сыграла.
'И сегодня удача на моей стороне, пронесло.'
Оглядываясь назад, признаю: любой профессиональный токсиколог пришёл бы в ужас от моих методов.
Пока источник яда не подтверждён лабораторно, гарантий в токсикологии не бывает.
Точность моего диагноза составляла около 90 процентов.
Конечно, 90 процентов — цифра солидная.
Но если на кону стоит твоя врачебная лицензия?
Оставшиеся 10 процентов покажутся пропастью.
'Совсем я с катушек съехал.'
И тем не менее я рискнул.
Видимо, слишком привык к законам жанра недопонимания.
И раз за разом проверял, как далеко за меня вывезет слепая удача.
'Надо завязывать с такими фокусами.'
Пока я размышлял об этом, песок в верхней колбе песочных часов перед следующей пробиркой иссяк.
Я сразу взял её в руки.
Кровь сгустилась, образовав плотный сгусток.
Здесь тоже полный порядок.
А значит, моя безупречная врачебная репутация снова устояла перед роковыми десятью процентами.
"Святой! Ещё один курсант с подозрением на интоксикацию!"
Но наслаждаться облегчением было некогда:
В палатку внесли нового пострадавшего.
Отставив проверенную пробирку, я тут же набрал кровь у новенького.
Пометив стекло номером койки и временем, я поспешил к следующему больному:
'У этого синяки на лодыжках и кровоточивость десен. Противоядие ввели… а, уже проверил.'
Двенадцать коек.
Двадцать четыре пробирки, за которыми нужен непрерывный контроль.
И единственный человек, способный оценить результаты — я сам.
Впервые за долгое время я с тоской вспомнил электронную базу данных, медсестёр и толковых ординаторов из прошлой жизни.
'Этого я смотрел? Вроде смотрел…'
В таком хаосе немудрено было запутаться даже самому опытному врачу:
'Эту кровь я взял пять минут назад? А, нет, час назад. Но какого чёрта я поставил её сюда?'
Когда я закончил осмотр восьмого пациента, возле первой койки поднялся шум:
"Да я тебе говорю: возьми моей силы!"
"Если мы сложим весь твой резерв, там и на половину "Малого Исцеления" не наскребётся!""И если мы скинемся втроем, получится приобрести только одно заклинание!"
Друзья раненого продолжали оживленно спорить, предлагая объединить последние силы ради спасения товарища.
Наблюдая за ними, я начал размышлять:
"Может, уже пора рассказать им о противоядии?"
Я намеренно держал в секрете тот факт, что лекарство уже было введено.
В тот момент у меня были для этого веские основания.
Но раз основная цель была достигнута, пожалуй, пришло время раскрыть карты.
Я приблизился к ним, держа в руке пробирку:
"Берегите свои силы. Они вам понадобятся, если придется снова отправляться в чащу."
Курсанты мгновенно умолкли и расступились, пропуская меня.
Подойдя к койке, я снова задрал рукав раненого.
На его предплечье уже проступали темные пятна от предыдущих инъекций.
Найдя свободную вену, я ввел иглу:
"Антидот был введен еще полтора часа назад. Сейчас я лишь оцениваю реакцию свертываемости."
"То есть..."
"Божественное исцеление не потребуется. Экономьте свои силы."
Тратить исцеляющую магию на того, чьй организм уже восстанавливает коагуляцию под действием противоядия — это было бы преступным расточительством.
Магия необходима тем, кто упустил драгоценное время.
"Значит... я буду жить?"
Парень недоверчиво переспросил, не веря своим ушам.
Вместо ответа я наклонил пробирку с его свежей кровью.
Жидкость сначала попыталась стечь по стенке, но тут же плавно осела, образуя упругий желеобразный сгусток.
Даже курсанту боевого отделения не нужно было объяснять, что это означает.
"..."
Губы парня задрожали.
Его друг, который только что составлял завещание, молча протянул исписанный лист:
"И что теперь делать с этим?"
"Сжечь."
"В смысле сжечь? Оно уже написано! Я лично передам ей его в руки."
"Ты с ума сошел?! Ей такое показывать нельзя! Я думал, что умираю, вот и выложил всё как есть!"
"Тем более надо отдать!"
Придется забрать свои слова обратно.
Похоже, это было не завещание, а признание в любви.
Пока юноши препирались у койки, полог шатра был откинут.
Эдмунд и инструкторы, завершив совещание, вошли внутрь:
"Забудьте всё, что я говорил."
"Ваше Высочество! То есть..."
Парень попытался вскочить, но Принц мягко удержал его за плечо:
"Раненым положено лежать."
Уложив курсанта, Эдмунд повернулся ко мне:
"Сэр Юлиан, вы хоть представляете, через что прошли эти ребята за последние полчаса?"
"Разумеется, представляю."
Было сложно не заметить эту сентиментальную драму в углу лазарета.
Услышав мои слова, он тяжело нахмурился:
"Если противоядие было у вас с самого начала, почему вы не сказали об этом сразу и не успокоили ребят?"
"Если бы я так поступил — у нас бы не хватило времени."
"Не думаю, что несколько ободряющих слов стоили чьей-то жизни."
"Времени не хватало не этому парню."
С этими словами я указал на новую партию курсантов, ввалившихся в шатер:
"Его не хватало тем, кто шел следом."
"...Объясните подробнее."
"Когда я обнаружил первого пострадавшего, запас времени уже стремительно сокращался."
Подумайте сами.
К моменту обнаружения первых симптомов, зачет шел уже несколько часов.
Учитывая, что действие зоотоксинов лономии проявляется к пятому часу, а к двенадцатому наступает необратимый летальный исход, у парня оставалось от силы пять часов.
Но проблема заключалась в том, что осмотр требовался не только ему одному:
"Ваше Высочество, сколько человек вышло сегодня на маршруты?"
"Около восьмисот."
"И сколько времени потребовалось бы, чтобы выявить всех отравленных среди такой толпы?"
"В самом идеальном случае — часа два."
"И это при условии, что они бросятся в лагерь со всех ног."
А по совести — все четыре.
Почему?
"Если бы я сразу сказал, что спасительное лекарство находится под рукой — вернулись бы они так же быстро?"
"...Пожалуй, нет."
Я слишком хорошо знаю цену легкомыслия:
Такова природа человека.
Когда безопасность гарантирована, люди теряют бдительность.
"Если бы они знали о противоядии, половина отрядов осталась бы в лесу, добывая трофеи ради высоких баллов."
Причем осталась бы большая часть.
Откуда такая уверенность?
В любом мире экзаменуемые готовы на всё ради оценок.
В прошлой жизни я видел школьников в прединсультном состоянии, чьи родители умоляли заглушить симптомы таблетками, лишь бы ребенок досидел до конца тестов.
Вот почему я применил шоковую терапию, намеренно умолчав о наличии противоядия перед первыми пострадавшими:
"Услышав, что лекарства нет, курсанты побегут на базу изо всех сил."
Зная о лечении, человек идет на компромисс с риском.
Чтобы лишить их самой возможности торговаться со смертью, я сознательно сгустил краски.
И расчет оправдался на сто процентов.
Все отряды, вышедшие из крепости, без единого исключения бросились обратно в лагерь.
"Инструкторы, к слову, полностью меня поддержали."
Посвященные в план офицеры лишь аплодировали.
Особенно те, кто помнил прошлогоднюю трагедию на выпуске.
Узнав о токсине, разрушающем свертываемость крови, они мгновенно оценили масштаб угрозы.
И без лишних вопросов согласились, что моя хитрость оправдана на тысячу процентов.
"Обиды и недопонимания можно будет уладить позже."
Я чувствовал себя неловко перед этими ребятами, которые разыграли здесь целую трагедию, но общая безопасность была для меня превыше всего.
Хотя, конечно, трудно назвать мои действия моральными.
«Вот оно что. Значит, таков был ваш расчет, сэр Юлиан.»
К счастью, Эдмунд отлично понял мою логику.
Опыт военачальника давал о себе знать.
На войне, чтобы спасти большинство, иногда приходится жертвовать деликатностью.
Вот только пострадавшая сторона не спешила разделять эту суровую логику:
«И всё равно... можно было ведь сказать иначе...»
Главной жертвой этого медицинского розыгрыша стал тот самый курсант с аллергией (я так и не спросил его имени).
Парень робко перевел взгляд с меня на Принца, сжимая край простыни, и тихо произнес:
«Мы вообще-то тоже курсанты Геройского Отделения, Святой. Мы не настолько глупы, чтобы недооценивать яд лишь из-за наличия лекарства. Скажи вы правду, все бы точно так же вернулись вовремя.»
Его друзья закивали в знак согласия.
Их можно было понять.
Возможно, сам этот парень действительно вернулся бы.
Но прежде чем я успел ответить, из-за брезентовой перегородки послышались голоса:
— Да я тебе говорю: противоядие точно есть.
Голос был до боли знакомый:
— А значит, полдня мы спокойно продержимся.
— ...Ты инструктора вообще слушал?!
— Слушал. И всё прикинул: если совсем прижмёт, можно просто отрубить левую руку.
Ошибиться было невозможно.
Каль.
Сразу за стеной красного сектора начинался желтый, где находился этот уникум:
— Выбросить руку?!
— Зачем выбросить? Отрубить и убрать в мешок. Правая-то цела, меч держать смогу. А до лагеря дойдем — Директор пришьет её обратно.
Судя по всему, парень проводил инструктаж для своего отряда на случай форс-мажорной ситуации.
Для боевой группы это очень полезная тема.
Тщательно проработанный сценарий на случай беды всегда спасает жизни.
Беда была в том, как именно он это формулировал:
— Просто не трогай стволы, придурок!
— Само собой, я постараюсь. Но надо заранее решить, что делать, если случайно задену.
— Если заденешь — сразу беги сюда!
Тот, кто знал Каля, понимал его логику: он просто определял грань, за которой товарищам не стоило паниковать.
И показывал, что готов вытерпеть любой урон ради отряда.
Но для человека со стороны...
— Я же не говорю так делать против каждого зверя. Вы отходите первыми, а я прикрою и сам как-нибудь доковыляю.
— Почему ты вообще исходишь из того, что будешь подыхать в одиночку?!
— Всегда надо готовиться к худшему, чтобы потом не метаться.
Это звучало совершенно иначе.
Например, для курсанта на койке перед нами.
Парень с аллергией ошарашенно уставился на брезентовую стену.
Возражения застряли у него в горле:
«...Я беру свои слова назад. Святой был абсолютно прав.»
Курсант закивал, полностью признав правильность моих методов.
Вот только радоваться этому почему-то не хотелось.
Благодаря Калю моя позиция победила всухую, но к горлу подступил тяжелый вздох:
«Надо будет выделить время и научить его нормально разговаривать...»
Где он только набрался этих замашек?
Путь к избавлению Каля от репутации опасного маньяка-суицидника обещал быть очень долгим.
