Небылица мачехи Том 1 Глава 134

— Как всегда, мне нечего тебе возразить. Раз уж твоя логика так безупречна, ответь мне: как я выгляжу?

«Как она выглядит?» — Джереми скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, будто глубоко задумался. Как она выглядит сейчас?

Будь всё как обычно, он бы по привычке съязвил: «Куда денется твоё глупое выражение?» — поддразнивая её, как делал всегда.

Но в этот момент у него язык не поворачивался так пошутить. Оставив в стороне чисто объективное, искреннее восхищение — ведь вид Шури, застенчиво улыбающейся и поправляющей подол свадебного платья, буквально захватывал дух, — Джереми, возможно, просто думал о том, что всё с самого начала должно было быть именно так.

Да, именно так всё и должно было сложиться. Она не должна была выходить замуж за его отца, который годился ей в отцы. Не должна была становиться совсем ещё юной мачехой, ловя на себе осуждающие взгляды общества… Всё должно было сложиться именно так, как сейчас.

Вот так: сиять ослепительной, невероятной красотой, трепетать от предвкушения, светиться от счастья и встречать этот благословенный день с лучезарной улыбкой.

— …Тебя просто не узнать. Понятия не имею, куда делась прежняя дурнушка. Нора, этот паршивец, в обморок упадёт, когда увидит.

— Ого, надо же! С чего это ты вдруг решил меня похвалить?

— Кхм, я ведь теперь полноправный глава дома Нойванштайн. И как глава семьи я обязан выказывать глубочайшее почтение своей единственной матери, чтобы подавать остальным пример.

— Ох, надо же, какие мы важные! Какой ты у меня умница. Вот только, хоть ты и стал герцогом, а плаксой быть не перестал.

«Плаксой?! С чего это вдруг плакса!»

Но прежде чем Джереми успел возмутиться, Шури, всё так же светло улыбаясь, протянула руку в перчатке и нежно коснулась его повлажневших, пощипывающих глаз.

— Ты ведь всегда был плаксой. Просто никогда не показывал этого при чужих.

Как истинный рыцарь, воин до мозга костей, Джереми собирался было поспорить.

Но голос почему-то подвёл его, словно в горле встал ком. Похоже, все отчаянные попытки сдержать подступающие слёзы оказались тщетны. Да что же с ним такое?

— Не плачь, Джереми. Я ведь не уезжаю куда-то далеко. Даже если я перестану быть леди Нойванштайн и стану леди Нюрнберг, я навеки останусь вашей мамой.

Она была права. Она не покидала их навсегда, как Рэйчел. Герцогское поместье Нюрнберг находилось совсем рядом — туда можно было наведаться в любой момент.

Она просто оставляла имя Нойванштайн и принимала имя Нюрнберг.

И всё же Джереми с ужасом понимал, что слёзы уже вовсю катятся по его щекам, и он никак не может их остановить. Почему же ему так грустно?

Потому что он понимал: всё наконец-то стало так, как должно быть? Потому что это правильно? Или потому, что осознавал — теперь её действительно нужно отпустить окончательно и бесповоротно? Возможно, дело было именно в этом.

В том, что всем его мальчишеским недосказанностям, всему прежнему эгоизму, его восхищению, чувству вины, тоске и благодарности — всему этому пришёл конец.

Теперь он желал лишь одного: чтобы она всегда так же сияла и была счастлива, стоя рядом с человеком, которому он доверял больше всех на свете, и полной мерой наслаждалась всем тем, чего заслуживала с самого начала.

«Нельзя. Нельзя так себя вести. Я же испорчу Шури всю свадьбу».

Кое-как взяв себя в руки, Джереми изо всех сил потёр глаза тыльной стороной ладони и пробормотал сорвавшимся голосом:

— …Мне просто уже заранее обидно.

— Обидно? Почему?

— Ну как же… Вдруг ты родишь своего собственного, родного ребёнка, и мы все отойдем на второй план… Кхы-ы-ык! — Джереми шутливо изобразил рыдания.

Разумеется, от такой глупости гладкое, как белый фарфор, лицо Шури мгновенно вспыхнуло густым румянцем.

— Ч-что за глупости ни с того ни с сего?!

— Ну а что-о-о, разве я не прав? Если у вас с этим типом родится ребёнок, я больше не буду твоим неповторимым старшим сыночком… Кхы-ы-ык!

— Д-да как тебе только в голову такое пришло?! К тому же ты всегда, навечно останешься моим самым любимым старшим сыном! Смотри лучше у меня, встретишь какую-нибудь красавицу и забудешь свою ворчливую маму!

— Как ты можешь говорить такие обидные вещи? Да где на свете найдётся ещё один такой почтительный сын, как я!

— Да хорош вам, кончайте уже оба!!!!

От этого внезапного, оглушительного рявканья Шури и Джереми, увлечённые своей несвоевременной перепалкой, разом повернули головы к дверям приёмной. И замерли под свирепым, кровожадным взглядом признанного всеми «Кровавого Льва».

— А ты тут чего забыл? И чего разнылся, как девчонка?

— …Хнык, д-да когда это я ныл?! Да ты на себя посмотри, брат, сам-то хорош!

— Это я-то?!

— Да я всё видел! С твоими-то габаритами — и стоишь тут, нюни распустил!

— Когда это?! 

Два взрослых, здоровых лба, у которых одинаково покраснели глаза, шмыгали носами и обменивались абсолютно детскими, нелепыми упрёками. Картина была мало пригодна для созерцания перед роскошным свадебным торжеством.

Поэтому Шури перевела взгляд на своего младшего сына, который в этот судьбоносный день единственным сохранял подобие благородного спокойствия.

— Мне так не по себе от того, что вы так сильно расстроены…

— Да какое там расстроены. Их просто жаба душит, что они больше не смогут единолично пользоваться маминой любовью. Старшие братья у нас вообще инфантильные.

С достоинством сделав это замечание, Леон величественной походкой подошёл к Шури и аккуратно надел на её голову венок, который держал в руках. Сделать это было просто, ведь он уже перерос её на целую голову. Некогда капризный малыш, который вечно цеплялся за её юбку и что-то клянчил, превратился в статного, утончённого юношу, от которого так и веяло благородной учёностью.

— Поздравляю с уходом замуж, мама. Если ты захочешь, я вполне готов называть твоего мужа папой. В отличие от некоторых незрелых личностей.

— Ах ты мелкий паршивец! Каким ещё папой?! Кто кому папа?! Не смей даже произносить этот кошмар вслух!

— Если когда-нибудь наступит день, когда я назову этого угрюмого волка «папой», то это будет значить только одно — Империи пришёл неминуемый конец, слышишь ты, книжный червь коротконогий!

— Это кто тут коротконогий?! Я уже почти сравнялся с тобой ростом!

— Мальчики… Вы что, так и будете продолжать ссориться?

От этого тихого, едва слышного бормотания Шури и её бессильной улыбки трое мужчин дома Нойванштайн, до этого устроивших в священных стенах покой для невест абсолютно детскую потасовку, замолчали как по команде.

А затем, словно сговорившись, они одновременно расплылись в широких ухмылках и уставились на сегодняшнюю виновницу торжества.

— Мальчики?..

За долгие годы совместной жизни, полные и ссор, и примирений, Шури слишком хорошо научилась распознавать этот опасно-многозначительный блеск в глазах своих сыновей.

Она инстинктивно попятилась, гадая, что еще эти сорванцы задумали, но в тот же миг три «льва», которые выросли настолько, что их уже и язык не поворачивался назвать просто «детьми», с победным кличем бросились к ней.

— В конце концов, на свадьбе невеста должна быть в центре внимания!

— А-а-ах! Вы что творите?! Пустите! Мальчики, я сказала — поставьте меня на землю!

Несмотря на протесты и крики вконец засмущавшейся Шури, чье лицо стало пунцовым, трое мужчин Нойванштайн дружно подхватили её и, водрузив на плечи, величественно зашагали вон из комнаты.

Когда они в таком виде ворвались прямиком в свадебный зал, благородные гости, заполнившие ряды, застыли с одинаковым выражением лица. Проще говоря — все дружно разинули рты. Скрипачи из оркестра, собиравшиеся заиграть, едва не выронили смычки, а престарелый граф Мюллер, стоявший у алтаря с торжественным видом в ожидании начала церемонии, едва не зашелся кашлем.

Впрочем, отпрысков дома Нойванштайн ни капли не заботило, что о них подумают окружающие.

«Нас не касается то, о чем болтают другие!» — таков был девиз их беззаботных душ.

— Ха-ха-ха! Глядите, как все сияет! Еще бы, ведь сегодня свадьба нашей маленькой матушки!

От этого громогласного и излишне заносчивого клича Элиаса гости наконец вышли из оцепенения. Вслед за этим зазвучала романтичная и в то же время торжественная музыка, и приглашенные, начали дружно аплодировать.

А у самого конца дорожки, усыпанной розовыми лепестками, стоял сегодняшний жених. С кривой ухмылкой, в которой читалось явное «я так и знал», он сверлил взглядом троицу, торжественно тащившую его невесту на плечах.

Встретившись глазами с Норой, который по случаю собственной свадьбы весьма вырядился, Джереми завязал с ним короткий безмолвный диалог. Пламя изумрудных глаз столкнулось с ледяной синевой.

«Только попробуй её обидеть, паршивец».

«Просто передай её мне поскорее, придурок».

Джереми было невыносимо горько отдавать свою драгоценную мачеху этому «волку», чьи мысли он видел насквозь. Но, несмотря на чувство, будто он продает душу дьяволу, Джереми послушно опустил Шури на землю и вложил её тонкую ладонь, которую до этого крепко сжимал, в огромную руку своего несносного друга.

Наконец приняв невесту, жених взял её за руки и, заглянув в глаза, улыбнулся. Она ответила ему такой же теплой улыбкой.

Величественный кафедральный собор Виттельсбахов, чьи шпили соперничали высотой с небесами, ныне стал свидетелем этой истории. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь старинные витражи, ярко освещал главных героев этого дня.

Смотря на эту трогательную картину, Джереми вместе с братьями, которые всё еще продолжали зыркать на жениха, отступил вправо от невесты.

Всё хорошо. Всё будет хорошо.

И Элиас, который, как только узнал дату свадьбы, объявил голодовку протеста, но сдался уже через полдня; и Леон, который сокрушался, что теперь ему придется остаться один на один со старшими братьями, у которых вместо мозгов мышцы; и сам Джереми — все они справятся.

В конце концов, он был другим человеком, не таким, как его отец. Как и сказал ему однажды отец этого невыносимого Норы.

Поэтому Джереми чувствовал себя вполне сносно. Возможно, он не найдет свою любовь так же быстро, как Элиас, но, общаясь с дамами из своего круга, он, вероятно, однажды встретит ту единственную. И когда такая удача ему улыбнется, наступит день, когда, глядя на лицо женщины, спящей рядом под лучами утреннего солнца, он вновь познает истинное значение любви.

Однако почему уголок его сердца всё ещё сжимался от непонятной боли? Возможно, это происходило потому, что он так и не успел произнести те самые слова?

— Нора фон Нюрнберг, согласны ли вы взять леди Шури фон Нойванштайн в жены и клянётесь ли перед лицом Святой Матери и Отца любить и оберегать её на протяжении всей вашей жизни?

— Клянусь.

— Шури фон Нойванштайн, согласны ли вы взять лорда Нору фон Нюрнберга в мужья и клянётесь ли перед лицом Святой Матери и Отца любить и оберегать его на протяжении всей вашей жизни?

— Клянусь.