О жестокости спасения Том 1 Глава 172 Тот же человек внутри

— Значит, Магический Купол был твоим изобретением, герцогиня Герода? Как такое возможно?

— А почему бы и нет? Принцесса Маргарет сама предоставила эту информацию.

— Оливия, Оливер… У них даже имена похожи.

Как только карета пересекла ворота перед зданием суда, окружившие его репортеры тут же схватились за блокноты.

— Наведите камеры! Живее!

Воздух наполнился напряжением, и один из фотографов пробормотал:

— Думаю, принц Ноа тоже здесь.

— Вероятно.

Однако, к их большому удивлению, герцогиню Розмонд сопровождали только четверо: двое телохранителей, мужчина, явно адвокат, и еще одна женщина.

В своем строгом черном одеянии Оливия медленно подняла взгляд на здание суда. Вспышки камер озарили пространство со всех сторон, когда фотографы в экстазе начали снимать. Джонан, получивший указание не препятствовать репортерам сегодня, стоял неподалеку, наблюдая.

Оливия, не колеблясь, посмотрела прямо в камеры. Вспышки ничуть ее не смущали. Она начала подниматься по ступеням, ведущим ко входу в суд.

Репортеры жаждали вопросов, но герцогиня излучала такое леденящее спокойствие, что никто не осмеливался открыть рот. Она была подобна львице, неторопливо ступающей сквозь стаю шакалов. Два крепких телохранителя, а также адвокат с его женой, следовали за ней.

Когда репортеры наконец пришли в себя, Оливия уже стояла на верхней ступени.

— Герцогиня Розмонд! — посмел крикнуть один из них.

Остановившись, она обернулась и бросила взгляд вниз.

Репортер, окликнувший ее, поднял руку и задал вопрос:

— Почему вы без головного убора, хотя принадлежите к королевской семье?

Вопрос был абсолютно неожиданным и не имел никакого отношения к ее роли в создании Магического Купола.

Оливия посмотрела на него и спокойно ответила:

— Это мой второй визит в этот суд. В прошлый раз я была здесь как Оливия Либерти, и сегодня я снова здесь как Оливия Либерти. Мое положение и обстоятельства могли измениться, но я осталась той же. И права, на которые я претендую, тоже не изменились. Так что, полагаю, вам интересно…

Снова переведя взгляд на величественное здание суда, она добавила:

— Узнаем ли мы сегодня от суда Фаулдера тот же ответ, что и тогда?

Блеск в ее темных глазах казался ярче полуденного солнца.

****

Пока Оливия отправлялась в суд, Ноа вошел в ее старый дом.

Первое впечатление от этого места было таким, будто оно совершенно не способно обеспечить безопасность, но внутри дом оказался на удивление уютным. Солнечный свет проникал в каждый уголок, и хотя на стенах не было никаких знаменитых картин, всё вокруг было украшено вязаными салфетками и неуклюжими детскими рисунками.

Ноа приблизился к фоторамке на маленькой тумбочке. На снимке было бескрайнее поле, усеянное цветами. Маленькая Оливия широко улыбалась, стоя рядом со своими родителями и бабушкой с дедушкой. Та самая девочка, которой предстояло потерять родителей, вырасти под опекой бабушки, а затем бороться в мире, который раз за разом отвергал ее.

Ноа повернулся к коридору и двинулся дальше. Каждый его шаг уводил его всё глубже в ее жизнь.

Он подошел к книжному шкафу, снял стопку книг, наугад выбрал одну и открыл ее. Это оказался дневник. Однако он не мог позволить себе вникать в ее личные мысли и отложил его, открыв другую книгу.

К счастью, на этот раз это был учебник. Страницы были испещрены ее рукописными заметками, и это была не единственная такая книга — все учебники выглядели одинаково, независимо от предмета.

Ноа обнаружил мятую страницу, словно когда-то намокшую. В углу мелким почерком осталась запись.

— «Воздушные змеи поднимаются выше против ветра, — прочел он вслух. — То, что не убивает, делает сильнее».

Он долго смотрел на эту надпись, затем перевел взгляд на обложку учебника. По его ощущениям, Оливии было около двенадцати лет, когда она занималась по этой книге.

— Двенадцать…

Что я делал в двенадцать лет? Бегал по виноградникам с Артуром?

С тяжелым сердцем Ноа взял другую книгу. Между страницами было заложено немало листков, и они посыпались на пол. Торопливо собирая их, он понял, что это были награды и сертификаты.

— Ах, Оливия…

Он ясно увидел ее — ту, что не желала сдаваться, даже когда казалось, что весь мир восстал против нее. Именно тогда Ноа обнаружил письмо. Он старался не смотреть на него, думая, что оно написано Оливией, но оказалось, что это было письмо от Сюзанны Либерти.

[Моим детям на небесах, Джеймсу и Сильвии.]

Теперь Ноа знал эти имена. С комом в горле он начал читать.

[Я хочу воспитать Оливию независимой и сильной. Но когда я вижу, сколько боли ей приходится терпеть, я начинаю сомневаться, было ли мое решение верным. Все ли я делаю правильно? Оливия должна прожить жизнь, отличную от моей. Я потеряла все лишь потому, что не знала лучшего пути, но она будет свободной. Она будет делать все, что захочет, пойдет куда захочет, и использует все свои таланты по максимуму. Именно поэтому я взяла себе имя Либерти.]

— Оливия… Либерти.

Ноа ощутил, будто невидимая рука коснулась его плеч. В замешательстве он обернулся к софе у окна, и в голове прозвучал строгий голос его покойной бабушки: «Дитя, после всего, что я сделала, чтобы воспитать эту девочку, как ты смеешь решать за нее, что такое счастье?»

Ноа сам трактовал прошлое Оливии так, как ему было удобно, вел себя так, будто знал, чего ей не хватает, — и в итоге любил эгоистично.

Слезы текли по его щекам, пропитывая одежду. В конце концов, было ясно: просить прощения ему следовало не только у Оливии, но и у её бабушки.

— Простите меня…

Перед его мысленным взором предстал образ Оливии.

Интересно, как ты себя сегодня чувствуешь. Куда бы ты хотела пойти? С кем бы ты хотела встретиться?

Ноа вытер слезы, встал на ноги и, не медля ни секунды, покинул дом.

****

Оспаривание конституции оказалось на удивление простым. Еще до того, как Оливия вошла в отделение гражданских дел, навстречу ей выбежал клерк, поприветствовал и проводил в престижный зал ожидания. По-видимому, весть о ее прошении уже распространилась, потому что все необходимые документы для подачи конституционной апелляции были разложены перед ней заранее. Оставалось только заполнить их.

К ней приблизился высокопоставленный представитель суда. Оливия вскользь обменялась с ним приветствиями, а затем попыталась взглянуть на происходящее отстраненно, будто наблюдая со стороны.

Что же изменилось по сравнению с прошлым? Изменилось очень многое, и в то же время самое важное не изменилось совершенно. По какой-то причине это наполняло Оливию глубокой печалью, и, кроме вежливых формальностей, она не произнесла ни слова вплоть до самого выхода из здания суда.

Снаружи ее вновь окружили репортеры, но, уловив ее подавленное настроение, не решились задать ни одного вопроса.

Оливия села в карету, где ее ожидали Уинфред и Джонан.

— Едем домой, Ваше Высочество? — осведомился Джонан, закрывая дверцу.

Оливия не смогла ответить. Ее сердце было спутано, словно тугой узел. После продолжительной паузы она медленно произнесла:

— Нет… Отвезите меня в церковь во Втором округе.

Джонан кивнул и отвернулся, а Рик Уинфред тем временем извлек из портфеля конверт. Он собирался проститься с герцогиней еще у здания суда.

— Принцесса Маргарет просила передать вам это, Ваше Высочество. Она хотела дождаться вашего восстановления и надеется, что вы не сочтете это опозданием. Увидимся завтра.

— Благодарю. До завтра.

Рик покинул карету, дверца закрылась. Затем Оливия развернула первую страницу пачки бумаг. С каменным выражением лица она молча пролистала документы. По завершении чтения перед ее внутренним взором возник образ самой себя в детстве, тяжело бредущей по школьному двору. Неподвижное лицо медленно исказилось, когда внутри нее, подобно извержению лавы, вскипела ярость.

— Не могу поверить… Ансен…

Всю свою жизнь ее изгоняли и отвергали по такой простой причине, и из-за этого все ее титанические усилия обращались в ничто. А сегодня — теперь, когда этой причины больше не существовало, — к ней относились с величайшим почтением.

Каким бы несправедливым ни был этот мир, так нельзя. Это недопустимо.

Оливия смяла документы и, едва карета остановилась у церкви, почти выскочила наружу. Бежать она не могла из-за послеоперационной раны, но все равно спешила к кладбищу так быстро, как только позволяли силы.

Мама, папа, дедушка, бабушка!

Она заставляла себя подниматься на холм за холмом, пока наконец не достигла фамильного надгробия.

— Ох!..

Перед ним на коленях стоял человек, которого она совершенно не ожидала увидеть.

Услышав шаги, Ноа обернулся.

В тот миг, когда она встретилась с его изумрудно-зелеными глазами, скорбь, накопившаяся в сердце, вырвалась наружу. Оливия закрыла лицо ладонями и разрыдалась.

Ноа в тревоге вскочил и подбежал к ней, обнял и прижал к себе.

— Лив! Что случилось? Что произошло? — спрашивал он, успокаивающе проводя ладонями по ее спине.

— Ноа, Ноа…

— Да. Я здесь.

— Как ты думаешь… я стала другим человеком после нашей свадьбы?

Ноа слегка отстранился и внимательно посмотрел на нее. Затем улыбнулся и коснулся ее щеки.

— Я полюбил тебя, потому что ты — Оливия. И только поэтому.

Она растерянно моргнула, вытерла слезы и, повернувшись к могиле родителей, спросила:

— Что ты здесь делаешь?

Ноа смотрел на ее профиль. Капли слез на ресницах поблескивали в солнечном свете.

— Прости, — произнес он.

Прости за то, что я причинил тебе боль, прикрываясь любовью.

— Перестань извиняться, — тихо пробормотала Оливия.

Когда она снова обернулась к Ноа, то увидела, что он тоже смотрит на надгробие.

— Я пришел попросить прощения и у них, — пояснил он.

За то, что посмел распоряжаться твоей жизнью.

Глаза Ноа наполнились слезами.

Оливия подняла на него взгляд и положила ладонь ему на щеку. Его слезы увлажнили ее пальцы, и, странным образом, это приглушило ярость и горечь в ее сердце.

Стоя под весенним солнцем, они молча смотрели друг на друга со слезами на глазах.