Осколки разбитой хрустальной туфельки Том 1 Глава 4

Глава 4

— Вы столько лет на службе в этом доме, повидали множество горничных. Вам достаточно взглянуть на чьи-то манеры, чтобы определить, подходит ли человек этому дому. Впрочем, распознавать это — прямая обязанность старшей горничной. Потому мне и трудно поверить, что вы не заметили непригодности Мари. То ли это её неумение, то ли чья-то умышленная выходка, а может, вы и вправду хвораете и ваш ум стал сдавать?

Приёмный отец кивнул. Похоже, он находил в моих словах резон: его взгляд стал ещё холоднее.

— Старшая горничная очень занята, — возразила Роэна. — Как ей всех проверить досконально? Вдобавок могли перепутать бумаги… Никто пока не знает, где правда. Не так ли, Сисыэ?

Её доводы казались правдоподобными, если вспомнить безупречную репутацию Маго за годы службы. К тому же за неё заступалась «Роэна», и чаша весов уже клонилась в одну сторону. Крайне несправедливо.

Приёмный отец взглянул на меня растерянно, будто не желая никого ранить.

Я нарочно прикусила губу так, чтобы все видели, и тихо промолвила:

— Конечно, здесь присутствующие знают старшую горничную лучше меня — знают, на что она способна. Да и раз уж Роэна говорит так, моё мнение, полагаю, не так уж важно.

— Сисыэ?

— Ясно одно: она ни разу как следует не проверила служанку, приставленную ко мне. Иначе сразу бы всё заметила. О, не смотрите на меня такими глазами. Со мной всё в порядке. Правда.

Едва я закончила, как мать обняла меня и разрыдалась. Я погладила её по спине и прошептала:

— Всё хорошо, матушка.

— Вся вина на мне, — глухо проговорил приёмный отец. — Никогда не думал, что так раню тебя и Сисыэ. Это моя оплошность — плохо управляю домом. Прошу, простите меня. Клянусь, такого больше не повторится. Только не проливай слёзы на таком прекрасном лице — у меня сердце разрывается.

Он обнял нас обеих и искренне просил прощения.

— Похоже, мне не стоило поднимать этот разговор, — сказала я. — Как же мы, начав с того, что Роэна хотела мне помочь, докатились до такого? Надо было промолчать.

— Нет, ты правильно сделала, что сказала. Я прослежу, чтобы такого не было, а если и случится — не скрывай и говори мне. Клянусь, в доме Вишвальцев никто не посмеет тебя унизить. Даже если это будет моя дочь Роэна. Ясно?

От его заявления лицо Маго окаменело; то же самое — у прочих горничных вокруг.

Я посмотрела на них и мягко улыбнулась. Ставшая крепче, чем до моего возвращения, благосклонность приёмного отца и настораживала всех, и ясно показывала, куда склоняется его любовь. Иными словами, всё шло ровно так, как опасалась Маго. И это было очень приятно.

— Сисыэ, я только и прошу, чтобы ты оттаяла. И чтобы недоразумение насчёт Маго разрешилось.

— Роэна, я уважаю твоё мнение. И буду уважать впредь. Так что, пожалуйста, не говори так.

Она сияюще улыбнулась, будто не придавая значения серьёзности отцовских слов, и только высматривала, как на всё реагирую я. Забавно, что окружающие, видя это, думали: «Ах, барышня Роэна и вправду переживает», — хотя ничего подобного не было. Мой опыт подсказывал: всё это лишь попытка придать оправдание её заступничеству за Маго — слабое проявление крохотной совести. Сними оболочку — и на этом лице не останется ни следа вины передо мной.

Но упускать предоставленную ею брешь я не собиралась. Я положила ладонь Роэне на плечо и сказала:

— Да, Роэна, а что если вместо уроков ты поможешь мне иначе?

— Как именно? Я сделаю всё, что тебе угодно, Сисыэ.

Я мило улыбнулась.

— Отдай мне одну из своих горничных — ту, что сумеет обо мне позаботиться.

— Что?

— Так ты снимешь часть нагрузки со старшей горничной. Чтобы подобных ошибок больше не было. Одна из тех, кто сейчас прислуживает тебе, вполне подошла бы. Как считаешь?

Я до сих пор помню её служанок, что вместе с Маго тыкали пальцами в мою мать, вознося Роэну до небес. И помню, как «весело» мы с ними жили после смерти приёмного отца.

— Мои горничные? — переспросила Роэна, не веря своим ушам.

Я посмотрела на неё как полководец-победитель.

* * *

Роэна была болезненно привязана к «своему» — без разницы, к людям или к вещам. И названные мною служанки тоже входили в этот круг неприкосновенного. Потому она остро реагировала на всё, что носило ярлык «её», даже если особой нежности к этому не питала.

Потому мои слова вызвали в ней острое чувство утраты: она съёжилась, как ребёнок, у которого отбирают плюшевого медвежонка. Это было видно по боли, мелькнувшей в её глазах. Но ненадолго: как всегда, она избрала одно испытанное средство — слёзы.

Роэна и вправду плохо владела собой: стоило начать — и ангельское лицо промокало до самых щёк. Больно ей, обидно ли, досадно — слёзы градом, глубокие всхлипы. То же — когда хотелось оправдать себя. И сколько бы нелепостей ни натворила, сколь бы грубо ни вела себя — люди всё равно её прощали. Более того — извинялись перед Роэной и кляли того, кто довёл до слёз. Потому что слёзы, струившиеся сквозь дрожащие ресницы, сияли, как драгоценности; потому что она была чиста и прекрасна, как лилия, отяжелевшая от росы. Плачущая, она была сама — ангел.