Похоже, мой любимый муж собирается со мной развестись Том 2 Глава 300

Тем временем.

Герцог Базилиан, всеобщий любимец, который, казалось, слег с простудой, на самом деле был в полном здравии и уединился в своём кабинете. Впрочем, нельзя сказать, что он чувствовал себя «превосходно», ведь рой мыслей в его голове вызывал такую мигрень, что ни одно зелье не могло принести облегчения. Он не был настолько болен, чтобы пропустить заседание Совета, но голова раскалывалась.

— Евгения, что же ты задумала?

Опасаясь чужих глаз и ушей, герцог запретил всем слугам и страже приближаться к кабинету ни под каким предлогом. Убедившись, что он абсолютно один, он вновь достал письмо дочери и тяжело вздохнул.

Он вспомнил, как несколько дней назад столкнулся с человеком, который доставил это послание. Особняк самой богатой и влиятельной семьи континента охранялся лучше, чем императорский дворец, но таинственному посыльному всё же удалось ускользнуть мимо всех постов и бесшумно проникнуть прямо в спальню герцога. Поняв, что перед ним невероятно искусный воин, герцог мысленно поблагодарил небеса за привычку не снимать защитные артефакты даже во сне, но всё же не осмелился ослабить бдительность ни на секунду.

— Послание от леди Евгении.

Однако, как только незваный гость произнёс имя дочери, герцог застыл на месте. Тогда он не придал этому значения, но теперь, вспоминая ту сцену, понял: посыльный намеренно назвал её просто «Евгения», а не «леди Базилиан» или «герцогиня Рудион». Это было сделано специально, чтобы я от шока не начал звать стражу.

И этот расчёт оказался абсолютно верным. Герцог даже почувствовал укол странной отцовской гордости от того, что в подчинении у его дочери находились такие выдающиеся люди, о существовании которых он даже не подозревал. Конечно, он был потрясён до глубины души, но, с другой стороны... Теперь он точно знал, что её прежняя одержимость кронпринцем была лишь искусной игрой. Выходит, она долгие годы тайно плела свою паутину, выстраивая собственную империю прямо под носом у семьи. И сейчас, учитывая масштаб происходящего, поверить в это было гораздо проще, чем сомневаться.

Герцог, чьё сердце на мгновение наполнилось гордостью за дочь, перевёл взгляд на письмо в своей руке. Осознание реальности тут же стёрло слабую улыбку с его губ, и он устало потёр виски. Как бы высоко он ни оценивал таланты Евгении, содержание этого послания не укладывалось в голове. Он даже на секунду усомнился, а действительно ли это писала она?

«Наверное, она и эти украшения прислала именно потому, что предвидела мои сомнения».

Герцог бросил взгляд на россыпь драгоценностей — часть приданого Евгении, — которые она вложила в конверт. Но даже без этого своеобразного «пароля» он узнал бы почерк дочери с первого же взгляда. Точнее, он узнал бы почерк той Евгении. Пусть она не присылала ему даже сухих поздравительных открыток на день рождения, герцог бережно хранил в сейфе каждый клочок бумаги, каждый отчёт об успехах, написанный её рукой ещё в те времена, когда она только училась читать.

И поскольку письмо было подлинным, на душе у герцога стало ещё паршивее. Дело в том, что за первой угрожающей строчкой — о которой он, впрочем, уже успел благополучно забыть — следовал колоссальный объём информации.

— Выходит, все эти слухи, что сейчас гуляют по столице, — тоже дело рук Евгении.

Скажем прямо, герцог считал эти россказни гнусной ложью, которую распускают мятежники, желающие раскачать лодку и спровоцировать смуту, воспользовавшись недовольством народа. И даже прочитав письмо дочери, он не изменил своего мнения. С точки зрения здравого смысла, будучи одним из основателей Империи и лидером императорской фракции, он был обязан пресечь подобное на корню. Но...

«Если хочешь и дальше считаться моим отцом, делай в точности так, как я говорю».

Эти слова написала его дочь, Евгения, которая после стольких лет глухого отчуждения наконец-то пошла на контакт. Он кожей чувствовал, что она не шутит, так как же он мог проигнорировать эту неприкрытую угрозу? И потому, получив чёткий приказ «пока не мозолить глаза императору», он впервые за всё время своего пребывания в статусе главы Дома Базилиан сказался больным и пропустил заседание Государственного совета. И теперь его изнутри снедала мучительная тревога.

Однако это было лишь началом. Истинная задача, которую возложила на него Евгения, казалась совершенно невыполнимой. Положа руку на сердце, он бы дорого дал, чтобы вообще в этом не участвовать, но как глава Дома Базилиан он просто физически не мог пропустить торжества по случаю Дня священного поминовения. Сколько бы раз он ни перечитывал письмо, он так до конца и не понял, чего именно добивается его дочь. И всё же то, что она доверила ему столь опасную, взрывоопасную тайну, говорило об одном: она была уверена, что он её не предаст.

Герцог вновь тяжело вздохнул, разрываемый надвое между тревогой за будущее семьи и переполняющими его отцовскими чувствами.

Пока герцог Базилиан пребывал в раздумьях, император, вернувшись в свои покои сразу после Совета, был вне себя от ярости. Его глаза пылали гневом, и дело было вовсе не в банальной усталости.

Заседание, традиционно занимавшее не менее пяти часов, сегодня завершилось менее чем за час. Отчасти потому, что император быстро утратил интерес в отсутствие герцога Базилиана, но главным образом — из-за того, что именно герцог обычно руководил этими встречами. Вся основная работа лежала на подчиненных, в то время как император лишь номинально восседал во главе стола.

Заметив подавленное настроение правителя, дворяне благоразумно решили отложить обсуждение важных дел до лучших времен. Однако, когда дело дошло до наиболее острых и неотложных проблем, промолчать стало невозможно.

— Ваше величество, ситуация в столице накалена до предела. Мы обязаны в кратчайшие сроки принять экстренные меры по подготовке к зиме, чтобы хоть как-то утихомирить народные волнения.

Этот, казалось бы, разумный совет лишь привел императора в бешенство. Да и был ли это совет? Никто не предложил реального решения, лишь констатировали факт. Императора до скрежета зубовного раздражало само то, что какие-то «жалкие ничтожества» осмеливаются открыто выражать недовольство его правлением. Еще больше его злило то, что теперь ему самому придется как-то их умиротворять. Кроме того, из-за собственных комплексов он болезненно воспринял тонкий намек знати: причиной волнений была не только аномальная погода, но и распространяющиеся по городу крамольные слухи.

— Как смеет этот сброд так неуважительно относиться к императорской семье?!

В итоге на Совете было принято решение организовать масштабную раздачу угля и продовольствия, приурочив эту «милость» к празднованию Дня священного поминовения, до которого оставалось всего два дня. Да, военные трофеи, привезенные Кайденом, были весьма внушительны, но и затраты на содержание армии и ведение войны нельзя было игнорировать. Император, чья патологическая скупость была задета внезапной необходимостью раскошелиться, попытался было выжать деньги из аристократов. Но быстро осознал, что опоздал.

Выяснилось, что Дом Базилиан, едва ударили морозы, уже активно начал распределять зимние припасы через свои купеческие гильдии. Если они собирались проявить такую неслыханную щедрость, разве не должны были они сначала уведомить его и заявить, что делают это исключительно по воле монарха?!

На самом деле, Базилианы всегда активно занимались благотворительностью, и, будучи столпами императорской фракции, их добрые дела автоматически способствовали укреплению престижа короны. Но император, которого подобные мелочи никогда не волновали, об этом, разумеется, даже не подозревал.

— Все как один — сборище предателей и недоумков! — раздраженно пыхтел император, взбешенный тем, что все идет не по его плану.

— Ваше величество, осмелюсь заметить… на мой скромный взгляд, итоги заседания не так уж плохи, — осторожно подал голос камергер.

Император тут же грозно нахмурился и уже открыл рот, чтобы отругать слугу, но вовремя вспомнил, что тот обычно отличается сообразительностью и умеет говорить то, что желает слышать его господин. Сделав глубокий вдох, император процедил:

— И с чего бы тебе так думать?

Камергер, обрадовавшись, что император не рассердился, быстро ответил:

— Вспомните, ваше величество, в честь чего мы отмечаем День священного поминовения? Разве не в этот день всему миру было провозглашено, что Великий Первый Император получил откровение от самой Богини и сразил злобного дракона? Если вы, ваше величество, с присущим вам милосердием объявите, что нынешние катаклизмы — это кара Богини, обрушившаяся на нас из-за тех, кто сеет смуту и клевещет на императорскую семью, и призовете всех к покаянию… Разве эти глупцы не уверуют в ваши слова?

Чем дольше император слушал слащавую речь камергера, тем светлее становилось его лицо.

— А ведь и правда! — император, в порыве радости хлопнувший себя по бедру, тут же одернул себя, вспомнив о монаршем достоинстве, и выпрямился. — Истинно так. Наставлять неразумный народ на путь истинный — мой священный долг.

Чем больше он обдумывал эту идею, тем гениальнее она ему казалась. Сейчас все и так были убеждены, что погодные аномалии — это божий гнев, просто связывали его с гуляющими по городу сплетнями. А что, если перевернуть все с ног на голову? Заявить, что Богиня разгневалась именно из-за того, что народ посмел посягнуть на авторитет короны! Это не только заткнет рты недовольным, но и в очередной раз подчеркнет богоизбранность и святость императорского Дома.

У императора словно камень с души свалился. Забыв о своей феноменальной жадности, он щедро наградил камергера. В приподнятом настроении он даже принялся высмеивать зачинщиков слухов: надо же быть такими идиотами, чтобы начать эту кампанию прямо накануне Дня священного поминовения, тем самым собственноручно вырыв себе могилу!

Но радость его длилась недолго. Вспомнив о делах насущных, император помрачнел и спросил:

— Что с Кайденом? Он в состоянии присутствовать на церемонии?