Похоже, мой любимый муж собирается со мной развестись Том 2 Глава 301

Императорский камергер мгновенно стёр улыбку с лица и принял подчёркнуто серьёзный вид, предчувствуя надвигающуюся бурю ещё до того, как успел в полной мере насладиться радостью от полученной награды.

— Боюсь, это будет весьма затруднительно, ваше величество. По словам сэра Хилларда, бессонница его высочества только усугубилась.

— Бесполезный, некомпетентный дурак! — взорвался император, поливая сына отборной бранью, словно напрочь забыв о том, что сам с малолетства гнал Кайдена на поля сражений ради удовлетворения собственных амбиций.

Ко всему прочему, император был свято уверен, что именно выходка Кайдена на недавнем триумфальном банкете, когда тот публично сорвался, подорвала авторитет короны и дала зелёный свет распространению тех гнусных слухов, что сейчас гуляют по столице. В глазах простого люда раздражение против монарха, постоянно развязывающего кровопролитные войны, было куда сильнее, чем недовольство кронпринцем, который лично рисковал жизнью в боях. Но император давно и прочно привык игнорировать летящие в его спину проклятия. Как бы там ни было, даже если он и планировал в будущем как-то исправить ситуацию, сейчас пристального, осуждающего внимания общественности было не избежать. И теперь, когда его блестящий план — прикрыться молодым, красивым и популярным в народе Кайденом как живым щитом — трещал по швам, император был просто в бешенстве.

— Подумать только: прославленный мастер меча не может взять себя в руки из-за какой-то банальной бессонницы! Это же даже не болезнь! — император пренебрежительно цокнул языком.

Услышав это, камергер невольно покосился на господина. А всё потому, что всего пару дней назад сам император из-за лёгкого недосыпа весь день рвал и метал, срывая зло на всех подряд.

Не замечая тревожного взгляда покорно склонившего голову камергера, император раздражённо бросил:

— И куда только смотрит этот так называемый верховный жрец? Он ведь навещал Кайдена? Так почему ему до сих пор не стало лучше?!

Откуда человеку, не имеющему ни божественной силы, ни медицинского образования, было знать ответ на этот вопрос? Камергер подавил внутреннее раздражение и, следуя негласному правилу выживания при дворе, привычно перевёл стрелки на верховного жреца.

— Истинно так, ваше величество. Мне докладывали, что сегодня верховный жрец вновь посещает покои его высочества, но... не могу ручаться за успешность его лечения.

— Хм! А посмел бы он лечить его иначе как успешно?! — фыркнул император, словно сама мысль о саботаже была абсурдной. Но в глубине души он понимал: это вполне возможно.

О колоссальной божественной силе нынешнего верховного жреца ходили легенды, и император прекрасно знал, на что тот способен. Поэтому было крайне трудно поверить, что могучий мастер меча, чья физическая выносливость многократно превосходит человеческие пределы, не может подняться с постели даже после исцеляющего божественного вмешательства. Этот Дамиан был из тех гордецов, кто мог бросить дерзкое оскорбление прямо в лицо монарху на глазах у ликующей толпы во время триумфального шествия. Так кто знает, на что он способен, оказавшись с принцем один на один за закрытыми дверями?

В душе императора заворочался червь подозрения, но он тут же самодовольно усмехнулся:

— Впрочем, это не имеет значения. В День священного поминовения этот выскочка-жрец на собственной шкуре прочувствует, что значит пойти против потомка того, кого избрала сама Богиня.

В то самое время, пока император мысленно ставил верховного жреца на место, сам Дамиан, находясь во дворце кронпринца, тоже думал о грядущем Дне священного поминовения. Как и герцог Базилиан, он получил от Евгении письмо, доставленное её агентом. И даже если в этом не было промысла Богини, Дамиан уже твёрдо решил: он пойдёт до конца и поможет Евгении получить всё, чего она пожелает. Поэтому он свято держал слово и втайне корректировал некоторые аспекты предстоящего торжества. В отличие от колеблющегося герцога Базилиана, Дамиан уже принял окончательное решение и действовал решительно.

Однако, несмотря на эту решимость, выглядел Дамиан сейчас даже хуже, чем герцог: лицо его осунулось и потемнело, выдавая жесточайшие душевные терзания. И причиной тому было именно письмо Евгении. Дамиан прекрасно помнил, что в прошлой жизни Евгения не только склоняла его к участию в мятеже, но и, проявив невероятную дерзость, лично напала на дворец, чтобы убить императора. Поэтому он, конечно, был готов к самому худшему, но содержание её послания перевернуло всё с ног на голову. Более того, в отличие от герцога Базилиана, который искренне считал столичные слухи грязными домыслами, Дамиан был почти уверен: эти слухи — чистая правда.

«Нет, пока ничего не доказано».

Признаться честно, хоть Дамиан и понимал всё в глубине души, он отчаянно цеплялся за последнюю ниточку сомнений, пытаясь отрицать очевидное. Его по-прежнему терзало жгучее чувство вины за то, что в прошлой жизни он не только не смог узнать свою спасительницу, но и, вместо того чтобы ответить добром на добро, предал её. Он был твёрдо убеждён, что на их последней встрече Евгения простила его так легко лишь потому, что сама не знала всей ужасающей правды. Если же слухи, распространяющиеся по городу, окажутся правдой, бремя его вины перед ней станет поистине невыносимым.

Лицо Дамиана исказилось от мучительных воспоминаний о том, как в прошлой жизни, охваченный слепой яростью, он проклинал саму Богиню, даже не пытаясь постичь истинные причины гибели мира.

— Прошу прощения, ваше преосвященство. Вы долго ждали? — запыхавшийся голос Хилларда прервал его мрачные размышления. Адъютант торопливо вошёл в гостиную.

Поскольку Дамиан в последнее время стал частым посетителем в покоях кронпринца, он сам воочию видел, какую чудовищную ношу взвалил на себя этот адъютант. У Хилларда и без того дел было невпроворот, но после того, как Кайден, сломленный нервным истощением и бессонницей, заперся в своих покоях, начал употреблять алкоголь и категорически отказался появляться на людях, всё управление дворцом рухнуло на плечи одного человека. Хилларду приходилось одновременно заботиться о сломленном принцем, контролировать дворцовую стражу и прилагать неимоверные усилия, чтобы слухи о плачевном состоянии Кайдена не просочились за пределы дворцовых стен. Он действительно работал на износ.

И даже если Дамиан не переносил самого кронпринца, разве это служило достаточной причиной для ненависти к его преданному слуге? Глядя на измождённое, серое лицо адъютанта, Дамиан мягко произнёс:

— Сэр Хиллард, вы сами едва держитесь на ногах. Позвольте, после того как я осмотрю его высочество, я уделю немного времени и вам, прежде чем покинуть дворец.

Хиллард, который не раз уже становился свидетелем чудесных исцелений, сейчас отчаянно нуждался в помощи. Однако он лишь торопливо покачал головой:

— Благодарю вас, но вы и сами выглядите не лучшим образом, ваше преосвященство. Со мной всё будет в порядке.

Услышав это, Дамиан рефлекторно прикоснулся к щеке, вспомнив, что после прочтения того злополучного письма почти не сомкнул глаз.

— Вероятно, это всё из-за приближающегося Дня священного поминовения. Столько всего нужно подготовить, столько мыслей в голове...

Хиллард понимающе кивнул и тяжело выдохнул. В глубине души он искренне сокрушался, что Кайден в своём нынешнем состоянии не сможет достойно предстать перед народом на столь важном торжестве. Но, с другой стороны, вспоминая мрачные слухи, будоражащие столицу, и этот неестественный, пробирающий до костей холод, он ловил себя на мысли: может, оно и к лучшему, что принц останется во дворце? Если бы Кайден был здоров, ему пришлось бы носиться по городу, затыкая дыры и выполняя поручения императора, который, как всегда, предпочёл бы остаться в стороне. Хиллард и сейчас-то был на грани срыва, а если бы на него взвалили ещё и эту ответственность — он бы точно не справился. Те яркие амбиции, что некогда двигали молодым адъютантом, теперь стремительно угасали вместе с разумом его господина.

С чувством глубокой безысходности Хиллард проводил верховного жреца до покоев кронпринца. Несмотря на то что за окном был разгар дня, из-за плотно задёрнутых тяжёлых портьер в комнате царил кромешный мрак, рассеиваемый лишь слабым, подрагивающим пламенем свечи на прикроватном столике. Дамиан удивлённо приподнял бровь, увидев Кайдена: тот непривычно тихо и неподвижно лежал на кровати.

— Вы дали ему лекарство?

Хиллард кивнул, и на его губах мелькнула горькая усмешка. Они уже давно перешли на снотворное, но обычные настойки перестали помогать. Сейчас Кайден спал лишь благодаря убойной дозе сильнейшего снотворного, смешанного с лошадиной порцией успокоительного. И всё же Хиллард знал: очень скоро принц проснётся, и этот сон покажется ему лишь кратким забвением, после чего вновь начнутся крики, метания и разрушения. Адъютант уже с содроганием думал о том, что ждёт его через пару часов.

— В таком случае я оставляю его на ваше попечение, — Хиллард низко поклонился, подавил тяжёлый вздох и бесшумно вышел за дверь.

Дамиан отбросил посторонние мысли, сосредоточился и плавно поднял руку. С его ладони сорвался ослепительно-белый луч чистой божественной силы, мягко осветивший бледное лицо Кайдена.

Всё перед глазами затопило ослепительно-белым светом. Нет, скорее всего, это просто его разум отказывался воспринимать реальность.

— Нет! Очнись! Открой глаза, немедленно открой глаза! — его сорванный голос уже больше походил на звериный вой. Он кричал с таким отчаянием, что казалось, у любого, кто это услышит, из ушей пойдёт кровь.

Люди, застывшие от этой ужасающей сцены, наконец опомнились и бросились к нему. Они пытались оттащить его силой, но мужчина, словно обезумев, грубо отбрасывал каждого, кто смел к нему прикоснуться. Он лишь ещё крепче прижимал к груди женщину — женщину, которая уже не дышала и была холодна как лёд.

Мужчина, который только что рвал голосовые связки в крике, вдруг сломался и жалобно, почти по-детски заскулил:

— Ну скажи же хоть слово. Я клянусь, я не рассержусь. Можешь кричать, ругаться, бить меня, проклинать… только, умоляю, скажи хоть слово! Пожалуйста... Ева…

Его отчаянная мольба, наполненная невыносимой болью, разносилась эхом в звенящей тишине. Но Ева оставалась неподвижной. Казалось, это бесконечное, душераздирающее отчаяние совершенно не трогало её.