Пустая Шкатулка и Нулевая Мария Том 7 Глава 4 Глава 3
Ранее в Пустая Шкатулка и Нулевая Мария...
Я осознал, что обитаю в мире, где всё повторяется, и что мне выпала миссия – сделать ту, чьё имя забыто, частью своего существования. Это моя первостепенная задача, даже если я не могу вспомнить её имя.
Я бросаюсь в закатное небо, чтобы сохранить воспоминания.
65222-й раз
– …Давай вернёмся… к веселью школьного фестиваля.
Я больше не буду игнорировать признание Моги-сан в любви.
– Касуми Моги-сан, я люблю тебя.
На этом моё долгое, очень долгое сражение подошло к концу.
66666-й раз
– Я люблю тебя, Кадзу-кун.
– Я тоже люблю тебя, Моги-сан!
– Будем вместе всегда!
– Да!
70512-й раз
– Подожди, пожалуйста, до завтра.
Я бросаюсь в закатное небо, чтобы сохранить воспоминания.
78165-й раз
– Касуми Моги-сан, я люблю тебя.
На этом моё долгое, очень долгое сражение подошло к концу.
88888-й раз
– Я люблю тебя, Кадзу-кун.
– Я тоже люблю тебя, Моги-сан!
– Будем вместе всегда!
– Да!
102538-й раз
– Я люблю тебя, Кадзу-кун.
– Я тоже люблю тебя, Моги-сан!
– Будем вместе всегда!
– Да!
Что может быть лучше, чем иметь такую очаровательную девушку?
Прямо сейчас я самый счастливый человек на свете. Я хочу сохранить это счастье.
Но по какой-то причине я чувствую, что что-то не так. Почему всё кажется таким блёклым? Почему я ощущаю такую стеснённость?
Я счастлив, но в то же время у меня впечатление, будто я задыхаюсь на дне морском.
124390-й раз
Предположим, что в этом мире один и тот же день, день школьного фестиваля, повторяется снова и снова. Предположим также, что, подобно «Комнате отмены», никто этого не замечает.
В моём случае есть вероятность, что я всё-таки замечу. Если это произойдёт, я, конечно же, попытаюсь как-то выбраться из этой петли – ради неё, чьё имя я забыл. Я даже без колебаний покончу с собой, если это потребуется.
Но добавим к этой гипотезе ещё один нюанс: зацепок нет. Да, предположим, что в этом мире нет ни единой зацепки, ни единого намёка на то, как можно было бы прервать повторы. Я, естественно, не сдамся так просто. Но если никаких путей нет, то в конечном итоге у меня не останется выбора. Когда я настолько измотаюсь, что мой разум и характер порвутся на части, я перестану сохранять воспоминания и начну искать ту, кто станет моей спасительной гаванью, – просто чтобы уберечь себя от полного безумия.
Я останусь с Моги-сан.
Однако это ничего не решит.
Поскольку этот гипотетический мир продолжает повторяться, рано или поздно я вновь осознаю его суть. Когда это случится, я снова попытаюсь выбраться, потерплю неудачу и сдамся. К концу этих метаний я забуду, что уже выбирал раньше Моги-сан, и выберу её снова.
Всё будет повторяться. Снова и снова.
Это бесконечный ад по определению. С глупой уверенностью в том, что есть какая-то надежда, я буду продолжать прыгать в кровавую лужу, страдать, в конце концов забывать о своих метаниях, а затем начинать всё заново, снова искать надежду и прыгать в кровавую лужу. Я буду повторять этот дурацкий цикл без шанса вырваться из него.
Конца не будет. Ни плохого, ни хорошего.
Предположим теперь, что я действительно нахожусь в таком мире.
– Я люблю тебя, Кадзу-кун, – произносит Моги-сан, освещённая пламенем костра.
Я тоже её люблю. Тем не менее её слова оставляют меня совершенно равнодушным.
– Кадзу-кун? – спрашивает она, видя, что я опустил голову.
Я убегаю. Не обращая внимания на её крики, я врываюсь в здание школы и устремляюсь к лестнице. На крышу – такая мысль мелькает у меня, но я вытряхиваю её из головы. Почему я так одержим идеей спрыгнуть и разбиться насмерть? Кажется, я выработал такую привычку!
Если я буду следовать привычкам, то не смогу выбраться отсюда.
Я поворачиваю и вбегаю в кабинет домоводства.
Тяжело дыша, я опираюсь на кухонный стол и смотрю в окно, где горит костёр. Наблюдая за школьниками, которые танцуют, я вдруг замечаю:
Разрешение слишком низкое.
Пиксельная мозаика бросается в глаза, выдавая фальшь этого мира. Нет… пора прекращать глупить. Это реальный мир. Он всегда так выглядел. Я просто не замечал. Так и должно быть, иначе я сойду с ума.
Это всего лишь гипотеза, лишь глупая гипотеза. Ничего даже близкого к реальности. Такая кошмарная петля повторений просто не может существовать!
Это просто бред, порождённый моим безумным разумом.
Но есть одна истина, от которой мне не уйти.
…Я хочу умереть.
Я открываю ящик стола и достаю кухонный нож. С решимостью, удивившей меня самого, я вонзаю его себе в сердце.
Я чувствую, что моё сердце раздавлено, словно громадная гусеница. Кровь хлещет струёй.
Я должен был умереть.
124391-й раз
Но мои воспоминания переместились. Пролетев сквозь пространство и время, я вновь оказываюсь в своём классе перед самым началом фестиваля.
Полное отсутствие удивления подтверждает, что я повторяю один и тот же день снова и снова.
Я бегу в кабинет домоводства, достаю кухонный нож и вонзаю его себе в сердце.
124392-й раз
Но мои воспоминания сохранились. Я хочу умереть, но чем больше я умираю, тем сильнее осознаю, что попал в бессмысленную петлю повторений.
Похоже, пронзая себе сердце, я не могу покончить с собой. Может быть, дело в том, что нужно время, чтобы истечь кровью насмерть? Может, нужна мгновенная смерть?
Я выбираюсь из класса и направляюсь к ближайшему перекрёстку. Дождавшись большого грузовика, я бросаюсь на проезжую часть и получаю удар.
124393-й раз
Но моя память осталась, и я всё ещё дышу.
– АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА!!! – вырывается из меня. Одноклассники косятся. Да какая разница.
Я направляюсь на станцию и занимаю позицию у самого края платформы. Когда приближается поезд, я шагаю прямо под его колёса.
Моё тело разлетается на куски.
124394-й раз
Но моя память не покинула меня, и я вновь оказываюсь в классе. Со мной всё хорошо, хотя мой конец был почти мгновенным. Я всё ещё жив.
Похоже, выбраться из этой временной петли невозможно.
Я издаю дикий вопль, разлёгшись на спине и хаотично дрыгая конечностями, словно ребёнок. Одноклассники смотрят на меня с испугом, но мне наплевать. Всё равно они забудут.
Наоравшись вволю, я немного прихожу в себя. Разумеется, идея умереть ещё не оставлена. Я вскакиваю, несусь в туалет, там усаживаюсь на унитаз и с помощью мобильного телефона ищу разнообразные пути к самоубийству. Я намерен испробовать их все – вдруг какой-нибудь окажется действенным. Сердцебиение постепенно успокаивается; кажется, единственное, что приносит мне утешение сейчас, — это мысли о смерти.
Сейчас предстоит испытать воздействие электрического тока.
Я забираюсь на столб линии электропередач и обхватываю три провода мокрыми руками.
124395-й раз
Но я не умер. Что ж, поводов для беспокойства нет. Способов ещё предостаточно.
На этот раз я попробую повеситься.
124396-й раз
Утону в море.
124423-й раз
Смерть под колёсами автомобиля, падение с головокружительной высоты, удар током, петля на шее, раздавливание, утопление, потеря крови, удушение, переохлаждение, перегрев, взрыв – я перебрал все возможные варианты, но ни один не привел к окончательному исходу.
В конце концов, я сдаюсь, отказываюсь от самой идеи смерти… Сдаюсь? Ха-ха, опять сдался?
Из меня вырывается смешок. Я сдался. Сколько же это повторялось? Сколько тысяч раз? Сколько раз я приходил к одному и тому же здесь, в этом мире, где моя воля ничего не значит?
В приступе досады я начинаю скрести ногтями голову, пока не выступает кровь. Конечно, это ничего не изменит.
Я в абсолютном тупике. Я совершенно бессилен. Если я оставлю попытки умереть и забуду о цикле повторений, то рано или поздно снова начну пытаться разыскать фрагменты её, имя которой я уже забыл. А затем сдамся и решу жить в этом мире вместе с Моги-сан. И тогда забуду об этой изнурительной борьбе, пока снова не появятся подозрения, а затем вновь впаду в отчаяние и прибегну к самоубийству, ведь забуду, что не могу умереть.
Это просто нелепо. Что же это за место такое – ад? Скажите, может ли быть что-то хуже этого?!
И слабая надежда, посещающая меня снова и снова, и глубокое отчаяние, подкрадывающееся следом, лишены смысла в этом аду. Всё сводится к одному. Я вынужден блуждать в бесконечной песчаной буре; вокруг меня только песок, и если я открою пересохший рот, песок тут же набьётся туда, вызывая неудержимый кашель.
Что я такого совершил? За что мне эти мучительные страдания?!
– Есть кто-нибудь… Кто-нибудь, ответьте! – кричу я, но ответа нет. Я выбегаю из класса. Ноги сами несут меня туда, где я чувствую себя наиболее привычно – на крышу. Я распахиваю дверь, и меня захлёстывают краски неба.
На мгновение я замираю в удивлении, но тут же смеюсь над собой:
– Ха, ха…
Хотя сейчас утро, небо уже окрашено в красный цвет. Не закатный, а зловещий, насыщенно-красный, подобно крови.
Похоже, я окончательно тронулся умом. Даже окружающий мир воспринимаю искажённо. Синее небо кажется мне красным.
Я не могу остановиться от смеха. Хохоча во весь голос, я подхожу к ограждению. Мне уже всё равно, что произойдёт дальше. Хех, может, пока что стоит покончить с собой? Я вглядываюсь вниз и вижу гору трупов. Не понимаю. Это просто не имеет смысла. У меня явные галлюцинации. Прямо под телами — тёмно-красная, похожая на грязь лужа крови. У мёртвых самые разные выражения лиц, но почти все они искажены от мук.
И у всех — моё лицо.
– …Ха-ха!
Да, разумеется, это мои собственные растраченные жизни. Бессмысленные смерти.
Я перестаю смеяться, и вместо этого мои глаза наполняются слезами. А что мне ещё остаётся? Эта картина — настоящее издевательство над зрением. Словно мне ударили в глаз ножом.
Это зрелище заставило меня по-настоящему осознать, как жестоко этот мир обошёлся со мной, сколько раз я уже умер. Но он меня не отпустит. Всё, что я делаю и буду делать, бесполезно. Я в полном тупике.
– УАААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА!!! – ору я.
Хотя мой крик всё равно никого не достигнет.
«Не стоит переживать. Ты должен гордиться собой».
Я слышу ответ; но, несмотря на всю абсурдность этого явления, я ничуть не удивлён. Зрительные галлюцинации у меня уже начались, почему бы им не присоединиться слуховым?
«То, что ты видишь, является доказательством твоей борьбы с этим миром».
Он уютно устроился на горе трупов, скрестив ноги, и смотрит на меня с тёплой улыбкой.
У него моё лицо, лицо Кадзуки Хосино.
Мне совершенно безразлично, похожи мои галлюцинации на меня или нет, но меня раздражает его умиротворённое выражение лица.
Это выражение лица — как у моего врага.
Поэтому я невольно обращаюсь к нему с грубоватыми нотками в голосе.
– Я боролся, но какой в этом смысл? Умирать с воспоминаниями бесполезно! И никогда не будет!
«Ничто не бывает зря», – вторит ему другой «я».
– Почему это так?
«Тебе достаточно лишь открыть глаза, и ты увидишь, что твоя борьба не напрасна».
– И что же, по-твоему, я должен увидеть?!
«Перемены, которые ты совершил».
Перемены? Единственное, что изменилось, – это то, что я сошел с ума; ну и, возможно, то, что я влюбился в Моги-сан. И что с того? Все это не имеет значения.
«Не совсем, – отвечает «я». – Посмотри, какое красное небо!»
– …
Да, небо красное. Ну и что?
Я снова смотрю на «себя», пытаясь понять, что он имеет в виду. Он сидит с жутковатой улыбкой на «моем» лице – единственном цветном изображении на фоне горы трупов, похожих на дешевые наброски. Я замечаю шрам на «моей» правой ладони.
Шрам?.. Какой смысл он имел? Какую решимость символизировал?..
«Знаешь, что причиняло тебе столько страданий? Твоя привязанность к миру, где все счастливы! Ты не мог отказаться от этого мира, потому что тебе нравилось быть влюбленным в Касуми Моги. Без этого чувства не было бы нужды в таком количестве трупов».
Трупы были бы не нужны?
– …Ты хочешь сказать, что в этой горе трупов есть смысл?
«Именно! Подумай сам: мертвым телам нет места в «мире счастья», не так ли? Они противоречат самой концепции счастья, верно? Эта гора символизирует бунт против этого фарса! Ты действительно веришь, что она совершенно не влияет ни на что?»
– Это бессмысленно! Все бессмысленно! Я даже забыл ее и-…
«Хватит притворяться! – кричит «я» резко изменившимся тоном. – Прекрати делать вид, что забыл ее имя».
«Я» сердито смотрит на меня.
«Не убегай. Не ищи утешения в ложном счастье. Встреться с реальностью лицом к лицу. Взгляни этому миру в глаза. Тебе не хватает воли, решимости посвятить себя ей полностью, душой и телом. Твое подсознание знает, что тебе нужно сделать и каковы будут последствия. Ты сдерживаешься, потому что знаешь: дальше на этом пути лежит еще большее отчаяние».
– О ч-чем ты–
«Ты прекрасно знаешь, о чем я. Ты утверждал, что сделаешь ради нее все, но не смог заставить себя перейти точку невозврата. Ты не смог отбросить свою человечность. Ты сбежал от последнего решения под предлогом того, что у тебя нет шрама на правой ладони».
«Я» неотрывно смотрит на меня.
«Ты не можешь спасти ее без «Пустой шкатулки»? Насколько же ты слаб?»
– …Но… я не знаю, что делать…
«Кричи ее имя, и ты поймешь, что делать!»
Я резко вдыхаю и отчаянно мотаю головой.
– Н-но я забыл ее имя! Я даже не помню, какой она была…
«Нет, ты ее не забыл. Кто-кто, а ты никак не мог ее забыть. Ведь ты ее «спаситель»!»
На «моем» лице вновь появляется мягкая улыбка.
«Теперь давай уничтожим этот мир».
С этими словами «я» исчезает, и гора трупов тоже.
– …
Мой разговор с «собой» был лишь галлюцинацией – бредом, порожденным моим разумом. Однако антоним бреда, «реальность», здесь отсутствует. В этом мире нет ничего определенного; он тонок, как бумага, и его можно легко разорвать.
Даже бред способен пронзить и уничтожить этот мир.
Поэтому я последую совету «себя» и взгляну на ситуацию прямо.
– …Ах, вот оно что!
Я думал, что красное небо – это галлюцинация, но я ошибался. Теперь я вижу, что ошибался!
Небо давно стало красным, а это значит:
Я действительно нанес урон этому миру.
Я, чтобы сохранить память, снова и снова убивал себя, действуя вопреки самой сути цикла счастья. В результате я медленно, но верно разрушал этот мир – словно рыл подкоп из тюремной камеры. Конечно, я бесчисленное количество раз поддавался сладкому искушению фальшивой повседневности, но в конечном итоге это не остановило меня от сопротивления этому миру. В конце концов, я не отклонился от своего пути.
Я вытягиваю руки к красному небу и начинаю кружиться.
Смотрите, это кровавое небо создал я!
Хорошо. Я сделаю, как «я» сказал.
– …Я уничтожу этот мир.
Бесчисленные повторы все же не прошли даром. Чувство прогресса укрепляет мою решимость.
Ах… какое возбуждение я испытываю сейчас. Такое сильное, что глаза болят от пульсации.
Я спускаюсь с крыши и бегу вниз. Прежде чем вернуться в класс, я заглядываю в кабинет домоводства, чтобы прихватить кое-что. Прохожие размыты, имеют низкое разрешение. Черт, почему я раньше не замечал этой размытости?
В классе я нахожу девушку в инвалидной коляске. Касуми Моги.
В отличие от затененных учеников вокруг нее, она ярко освещена.
– Моги-сан!
Похоже, она сбита с толку моим зовом – с широко раскрытыми, возбужденно горящими глазами. Да, я явно веду себя ненормально.
Но мне все равно.
Я беру Моги-сан за руки и спрашиваю:
– Как ты думаешь, что такое любовь?
Полностью сбитая с толку моим загадочным поведением, она лишь наклоняет голову.
– Аай… что случилось, Казуки-кун?
– Отвечай быстро.
– Хм… любовь? – вымученно произнесла она. – Если тебе… кто-то очень сильно нравится, я полагаю? И вы заботитесь друг о друге?
Я покачал головой.
– Нет, этого недостаточно! Я уверен, что любовь – это нечто гораздо более глубокое. Она куда более необратима. Это больше, чем просто забота друг о друге; это состояние, пока двое не переплетутся так, что их уже нельзя будет разделить. Они образуют единую сущность. Становятся единым целым. Не могут существовать друг без друга. Вот что такое любовь, я считаю, – выпалил я. – Да. Именно поэтому её фрагмент, который я ищу, находится прямо здесь, – я указал себе на грудь. – Я не мог найти его нигде в мире. Я думал, его просто не существует. Ха-ха… какой же я идиот, правда? Фрагмент прямо здесь! Мне нужно лишь вспороть себя!
– Что?.. Я совершенно не понимаю, о чем ты… Мне страшно!..
– Но, к сожалению, этого недостаточно. Недостаточно, чтобы добраться до нее. Мне нужна такая среда, в которой я смогу полностью сконцентрироваться на том, чтобы почувствовать её. Как думаешь, что мне следует сделать?
– …Отпусти!
Моги-сан стряхнула мою руку.
Я потрясен? Да, я потрясен. Ведь я люблю Моги-сан. Ну и что.
Никто меня не понимает. Потому что я бросаю вызов этому миру.
– Если она внутри меня, и я хочу услышать её, то решение простое…
Я извлек кухонный нож, который спрятал под одеждой.
– …Я ПРОСТО ДОЛЖЕН СОЗДАТЬ ОБСТАНОВКУ, ГДЕ ОСТАНУСЬ В ОДИНОЧЕСТВЕ.
– …Что… А!..
Я вонзил нож Моги-сан в грудь.
Как можно стереть человека из этого мира?
Моги-сан в «Комнате отмены» добивалась этого, просто убивая тех, кого хотела «отменить», поэтому сейчас я проверяю этот метод на ней.
Я выдернул нож, и кровь хлынула из раны. Когда она попала мне на лицо, меня начало терзать чувство вины. Я убил девушку, которую искренне любил. Я убил невинную девушку, которая не может ходить из-за аварии. Если бы я вспомнил хоть малейшую часть наших счастливых моментов, несомненно, вина захлестнула бы меня с головой, и я сошёл бы с ума.
Но я и так безумен. И поэтому могу послать к черту мораль и накрыть тяжёлой крышкой те воспоминания.
По всему классу разнеслась паника, а я тихим голосом произнёс, почти пропев:
– Любовь.
– Любовь.
– Любовь.
Не останавливайся в размышлениях. Не колеблись. Сохраняй решимость. Избавься от совести. Отбрось будущее. Не сворачивай с пути. Иди только вперёд. Ради любви. Ради любви. Убей их всех ради любви.
И я закричал.
Я крикнул имя девушки, которая ждёт меня в конце пути.
– Мария!
Да, так её зовут –
Мария.
Мария Отоноши.
Я выбрал её. Я выбрал Марию.
Поэтому…
– Исчезни, Касуми Моги! – крикнул я и снова вонзил нож ей в грудь.
…Кстати говоря, Моги-сан однажды пыталась убить меня так в «Комнате отмены», но в итоге не смогла. Она не перешла последнюю черту и не убила того, кого любила. Она сохранила в себе человечность.
А я эту черту перешёл.
Прощай, человечность. Прощай, Кадзуки Хосино.
Внезапно на моё правое плечо обрушился удар. Я уронил нож и упал. Подняв глаза, чтобы выяснить, что произошло, я увидел стоящего надо мной Харуаки с широко раскрытыми от шока глазами. Похоже, он сбил меня своим телом.
– Какого… какого… что ты наделал, Хосино?!
Харуаки попытался что-то сделать с ранами Моги-сан, но это было бесполезно. Как человек, который её ударил, я видел, что её не спасти.
Я убил Касуми Моги.
Однако на этом всё не заканчивается. Моги-сан, конечно, приковывала меня к этому миру сильнее всех, но и остальные тоже важны. Особенно опасен Харуаки.
Зарезать и его?
Такая мысль у меня мелькнула, но я тут же отказался от этой идеи. Убить его сейчас будет трудно – он силён и к тому же настороже.
Если я останусь здесь, Харуаки и остальные будут меня проклинать; их слова могут подорвать мою решимость. Возможно, их протесты заставят меня прекратить убивать.
Я должен отступить. Я должен сбежать, пока ко мне не вернулась совесть.
Я вонзил кухонный нож себе в горло.
Повсюду крики. Я падаю. С улыбкой провожу пальцами по собственной крови.
Давай, Кадзуки! Ещё безумнее!
Обезумей вконец и отмени всех, кроме себя!
Избавься от всех, и тогда сможешь сосредоточиться на Марии внутри себя!
124424-й раз
…Мария.
Как только я произнёс её имя, мысли в моей голове завертелись с бешеной скоростью. Мозг буквально трясло, казалось, я вот-вот развалюсь на части. Эй, мозг, будь поаккуратнее со своим хозяином!
Однако воспоминание, пришедшее на смену боли, было полно блаженства. Оно начало проигрываться, как видео.
Тривиальное воспоминание о самом обычном дне.
Кажется, это было во время сезона дождей. Я был в квартире Марии, где пахло мятой.
С напряжённым выражением лица я стоял на кухне и неуклюже готовил удон, только что вынутый из холодильника.
– Кадзуки.
Её голос не был сильным и уверенным, как обычно. Ах… ну да. Мария – единственная, кто зовёт меня просто по имени. Только у неё есть такое право.
Чтобы ответить, я покинул кухню, не взяв свои палочки. Мария уже лежала в своей кровати, укрывшись одеялом до самого подбородка, и наблюдала за мной; её лицо было пылающим. Холодный компресс покоился на её лбу. Вряд ли это правильное сравнение, ведь у неё была высокая температура, но сейчас она выглядела ещё более очаровательно, чем когда-либо.
– Что случилось, Мария?
Она кашлянула и с довольной улыбкой ответила:
– …Хи-хи, ничего…
– А? – я был искренне удивлён, ведь звать меня без веской причины было совсем на неё не похоже.
– Я же говорю, ничего. Просто захотелось тебя увидеть… кха! кха!
Больше она ничего не добавила. Похоже, она действительно позвала меня лишь для этого.
Вернувшись на кухню, я почесал затылок. Закончив приготовление удона, я отнёс миску в гостиную.
Мария села, и, хотя она всё ещё шаталась от слабости, ей удалось добраться до своей подушки. Осев на неё, она, однако, по какой-то причине не взяла палочки, а лишь молча уставилась на миску.
– …Что-то не так?
– Мне кажется, он слишком горячий. Прямо обжигающий; даже если подуть, всё равно есть невозможно.
– А, понятно. Ну, ешь не торопясь, – ответил я. – Что? Чего ты надулась?
– Какой же ты бестолковый. Вместо того чтобы самому… кха! кха! …остудить их для меня. Что ты вообще за мужчина?
– Эм…
Она говорила такие смелые вещи таким слабым голосом. В общем, она хотела, чтобы я подул на её лапшу и сам её накормил?
– …Ээ…
Вот ведь, я стесняюсь!.. Так ведь делают только влюблённые парочки, у которых, ну, знаете, романтика?..
– Быстрее.
– …Но я это… мне так неудобно…-
– Быстрее, я сказала.
Похоже, она собиралась продолжать сердито смотреть на меня, пока я не выполню её приказ. Поэтому я сдался и сделал, как она велела.
Я взял своими палочками несколько лапшин, подул на них и поднёс ко рту Марии. Однако та не стала есть.
– …Эм, что-то снова не так?
Она молча хихикнула.
– Ты ведь не хочешь, чтобы я попросил тебя сказать «ааа», да?.. – неуверенно спросил я.
– Кажется, на этот раз ты понял. Давай.
– …Скажи «ааа».
– Громче.
Вот же чёрт!
– Скажи «ААА»!!! – и я протянул палочки. Мне показалось, что я покраснел сильнее, чем Мария от своей температуры.
Наконец она приоткрыла рот, демонстрируя свой беззащитный, покрасневший язык.
Признаться, увидев её лицо, моё сердце забилось быстрее.
– Мм.
Она втянула лапшу и, довольная, сказала:
– Пресновато.
Ну и придира!
– Да, а остальное я съем сама, иначе слишком много хлопот.
И это после того, о чём она меня просила всего несколько секунд назад?!
Однако Мария только начинала свои мучения. Покончив с удоном, она внезапно начала раздеваться. Совершенно без предупреждения.
Естественно, под пижамой у неё не было ничего, кроме нижнего белья.
– Ч-что ты делаешь?! – вскрикнул я, отчаянно отводя взгляд.
– Моя пижама вся промокла от пота, потому что я не меняла её весь день. К тому же, я только что съела горячее. Ощущения отвратительные!
– Это не повод раздеваться при мне! Мария, ты что, от жара стала эксгибиционисткой?
– Ну, я, конечно, предпочла бы принять душ, но вдруг я там потеряю сознание? К тому же, когда болеешь, душ вреден. Поэтому, Кадзуки, оботри меня, пожалуйста, влажным полотенцем.
– …Т-ты шутишь, правда? Посмотри на себя! Ты же в одном белье! Тебе должно быть стыдно! В смысле, ты же девушка, и к тому же на год младше меня!
– Неважно. Давай.
Она стала не только придирчивой, но и извращёнкой.
– А что если, эээ, а что если твоя обнажённая кожа меня возбудит, и я наброшусь на тебя?
– Это не имеет значения – я всё равно буду только наполовину в сознании и всё забуду. Так что это не будет считаться.
Это звучит ещё более непристойно!
– …Эхх… – глубоко вздохнул я, понимая тщетность попыток призвать её к разуму. Такой человек, как Мария, никогда не отступит от своих слов. И потом, возможно, ей действительно было неприятно из-за пота. Возможно.
Наполнив таз тёплой водой, я намочил в ней полотенце, отжал его и приложил к худощавой спине Марии.
У меня перехватило дыхание.
Как я мог отреагировать иначе? Я видел её белый бюстгальтер, хоть и изо всех сил старался смотреть в сторону.
Гхх… кажется, я сейчас сорвусь.
– Думаешь, сейчас сорвёшься?
– Ни за что! – ответил я.
Я бы не набросился на неё, даже если бы потерял контроль. Я не хотел заниматься сексом с Марией под влиянием импульса. Мария дразнила меня, потому что прекрасно это знала.
Чёрт возьми… она играет мной, как марионеткой, да? Блин…
Это манекен, начал я убеждать себя. Просто манекен. Манекен.
Когда я кое-как закончил обтирать её спину, не потеряв рассудок, я перешёл к другим частям тела. Снова отжав полотенце, я принялся обтирать руки Марии.
Стройное тело Марии вовсе не обладало детской мягкостью. И ребра были хорошо видны. Её тело ещё не достигло полного созревания.
– Гх…
Я невольно напомнил себе, что она не манекен. Мои руки замерли.
– Что случилось? Давай быстрее.
Мария ухмылялась до ушей. Она явно наслаждалась происходящим.
Чисто для информации: я тоже хочу прикасаться к тебе! Мне это тоже нравится! Мы здесь на равных!
Подбадривая себя этим самообманом, я закончил обтирать её тело. Моё сердце колотилось так сильно, что я полностью вымотался, и мне пришлось лечь, чтобы перевести дух.
Однако Мария продолжила свои истязания.
– Кадзуки, мне холодно!
– Чего?
Мария притворилась, что дрожит. От её следующего приказа я пришёл в ужас.
– Согрей меня.
Все закончилось тем, что мы легли в одну кровать, причем Мария была одета только в футболку поверх белья. Ее длинные волосы щекотали мне нос. Я ощущал ее спину и ноги, прижавшиеся к моему телу. Теперь можно, да? Мне позволено наброситься на нее, да? Она явно дает понять, что не против! Но – да, я знаю! Мне не хватает смелости, чтобы просто напрыгнуть на нее!
Поскольку мы лежали спина к спине, я не видел ее лица, но был уверен – она сейчас ухмыляется. Однако Мария почему-то не произносила ни слова, чтобы подразнить меня еще. Я слышал лишь ее дыхание. Она просто молча сжимала мою ладонь, и больше ничего.
«Неужели она уже уснула?» – подумал я, и как раз в этот момент она наконец тихо произнесла: «Это навевает воспоминания…» – и слегка шевельнула головой. – «Каждый раз, когда мое тело подводит меня, как сейчас, я вспоминаю запах медпункта в моей старой школе. У меня были слабые легкие, и я плохо ладила с одноклассниками, поэтому часто, едва придя в школу, шла прямиком в медпункт. Тогда, кроме сестры, у меня…» – тут она замолчала.
«Мария?» О своем прошлом Мария никогда не рассказывала. Впрочем, из-за «Ущербного блаженства» она ничего и не помнила.
«…От жара моя голова начала выдумывать всякие глупости… Забудь, что я сказала». Я не стал задавать вопросы. Если бы и задал, она все равно бы не ответила.
«Прости, Кадзуки», – прошептала она, по-прежнему лежа ко мне спиной. – «Я не хочу, чтобы ты заразился от меня простудой. Прости».
«И об этом ты говоришь только сейчас?» – захотелось мне сказать, но я сдержался, решив, что она беспокоилась об этом все время, просто не решалась произнести вслух. «Не волнуйся. Я нисколько не против. У тебя такой сильный жар, что за тобой в любом случае нужно кому-то присматривать, и я не хотел бы, чтобы это делал кто-то другой».
«Я знаю, что ты говоришь это искренне, но именно это меня и беспокоит», – ответила она. – «Ты такой ласковый, что я начинаю беспокоиться. Правда».
«…На самом деле не очень сильно беспокоит, а?»
«Сильно. Я не должна так сильно полагаться на кого-то… Я должна быть одна… и все-таки я хочу быть с тобой всег-…» Ее слова угасли.
«Мария?» Я услышал ее спокойное дыхание. Сначала я подумал, что она притворяется спящей, но потом понял, что она действительно спит. Обычно Мария не демонстрировала свои слабости так открыто. Должно быть, из-за жара она не вполне себя контролировала.
«…Я останусь с тобой, даже если тебе это будет неприятно, Мария. Я буду с тобой, даже если со мной случится что-нибудь похуже простуды. Я сделаю все, чтобы остаться с тобой. И отдам все». И, обняв ее хрупкое тело, я прошептал: «Давай будем вместе всегда». Я не пытался признаться в любви или сказать что-то особенное. Слова сами собой сорвались с моих губ. Я знал, что мы уже связаны прочнейшими узами, что мы уже существуем как одно целое. Одна лишь Мария верила, что нам еще не поздно снова разделиться.
«Даже если ты исчезнешь в каком-нибудь другом мире, Мария», – прошептал я, ласково гладя ее по волосам, – «я обязательно тебя найду». Это воспоминание запечатлело обычный эпизод нашей повседневной жизни, но именно эта повседневная жизнь, которую мы прожили вместе, является причиной, по которой я встаю. Моя мотивация достаточно сильна, чтобы я создал целую гору трупов. Я всегда говорил, что я рыцарь Марии. Я всегда говорил, что уничтожу все, что встанет между нами, что убью каждого, кто преградит мне путь, что перелезу через горы обломков и горы трупов, чтобы прийти ей на выручку. Я просто готовлюсь к действию. Ничего больше.
***
Оставим наш флэшбэк и перенесемся в фальшивую реальность, которая держит меня в плену. Я неподвижно стою посреди коридора. «Давай будем вместе всегда», – напоминаю я себе и опускаю взгляд. Передо мной лежит труп Харуаки.
Едва я это осознаю, у меня начинает кружиться голова. Ощущение такое, будто кто-то бьет меня бейсбольной битой. Мои руки и нож скользят от крови. Она стекает между пальцев. Все звуки вокруг меня отдаются эхом в голове. А, понятно, я убегал от реальности. Я не мог принять тот факт, что убил Харуаки, и пытался сбежать в воспоминания. Такое использование мыслей о Марии – хорошая идея. Это поможет мне сохранить рассудок. Если я этим не воспользуюсь – просто не вынесу того, что собираюсь сделать. Я не постесняюсь драться. Я испачкаю кровью очаровательные украшения этого фестиваля. Я сменю их улыбки на вопли, убивая их. Я уничтожу все.
«Что случилось, Кадзу?» – спрашивает Дайя, подбегая ко мне. – «Какого?.. Что ты сделал с Хару?..» Он хмурит брови и сжимает кулаки. По его лицу видно, что он не понимает ситуацию, хотя, что именно произошло, совершенно очевидно.
«…Дайя». В реальном мире Дайя совершил непоправимую ошибку и исчез еще раньше меня. Здесь же он примирился со своим прошлым и встречается с Коконой. Он не знает о существовании «шкатулок». Мы могли бы оставаться здесь лучшими друзьями – очень привлекательная мысль. Поэтому…
«Я должен убить и тебя». Дайя – препятствие на моем пути, связывающее меня с этим миром. «…Какого… какого черта ты делаешь?..»
– Всего один вопрос, Дайя, – спрашиваю я. – Знаешь ли ты Касуми Моги-сан?
– Прекрати нести чушь! Какая еще, к черту, Касуми Моги?!
Прекрасно, Моги-сан перестала существовать в этом мире. Она стерлась из памяти его жителей. Значит, в прошлом мире я успешно убил ее.
В следующем мире не будет существовать и Харуаки.
Когда все, кого я люблю, исчезнут из этого мира, ничто не будет манить меня остаться.
Я убью Дайю кухонным ножом, пока он еще не осознал произошедшее. А если не выйдет, то я просто покончу с собой.
Однако –
– …Ай…
Нож со стуком падает на пол. Он выскользнул у меня из пальцев.
– УАААААААААААААА!!!
Не желая того, я разрыдался.
Конечно. Это больно. Это ужасно больно. Хотя я убивал себя уже тысячи раз, убийство другого человека — это совершенно иной уровень. Я забыл, как выглядит реальный мир, поэтому убийство в этом фальшивом мире ощущается пугающе реальным; я не могу убедить себя, что оно ненастоящее. Плюс еще то, что убитые мной люди исчезают навсегда. Это необратимо. Нет. Это мучительно. Я не хочу. Это все равно что убить себя, только не напрямую. Моя душа исчезнет. Я исчезну.
– Уу… гх…
Но все в порядке. Все так и должно быть. Ведь если я растворюсь, то Мария внутри меня станет видимой. Когда это произойдет, возможно, я уже не буду собой, но я смогу с ней встретиться. Думаю, я уже сломлен – нет, наверно, я уже сломался? И уже слишком поздно?
Неважно.
Я заставлю свое тело двигаться, произнеся то заклинание.
Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. …Любовь.
Шум вокруг меня усиливается, пока я неподвижно стою над столь же неподвижным телом Дайи. Сейчас ученики слишком напуганы мной, чтобы как-то вмешаться, но вскоре они меня скрутят.
С трудом взяв себя в руки, я прохожу сквозь толпу и направляюсь к лестнице. Ученики все еще не решаются что-то предпринять; я перехожу на бег, поднимаясь на крышу. Наконец сзади доносится топот ног.
Без малейших колебаний я прыгаю с крыши и умираю.
124425-й раз
Я позвал Коконе на крышу и убил ее.
Потом сбежал из школы, пока никто не заметил. И теперь обдумываю, что делать дальше.
Убивать людей по одному — это очень медленно. Мне нужно какое-нибудь устройство, позволяющее убивать эффективнее. Возможно, стоит имитировать происшествия, время от времени случающиеся в США, и устроить стрельбу из автомата. Или, раз уж я могу не заботиться о собственном выживании, привязать к поясу динамитные шашки и взорвать себя, как какой-нибудь террорист? …Нет, это все нереалистично. Раздобыть автомат или взрывчатку не так-то просто. Конечно, я не имею ничего против, если мне придется нарушить закон и убить кого-нибудь, чтобы их заполучить, но все равно это трудно. Какое-нибудь тяжелое оружие, возможно, удалось бы достать за несколько дней, но в моем случае все сбрасывается через один день, и эти варианты исключены. Тогда что насчет яда? Я могу найти какой-нибудь аконит и сварить из него яд. Или попробовать достать где-нибудь цианистый калий. Это, наверно, более разумно? Ну, по крайней мере не выглядит невозможным.
…Черт, заняться массовыми убийствами на удивление трудно.
Для начала я достаю бензин на заправке и хожу по школе, разливая его повсюду. Из-за вони учителя засекают меня очень быстро. Мне все-таки удается его поджечь, но результат разочаровывает.
Я выжил, хотя был почти в центре пожара. В итоге мне пришлось перерезать себе горло.
124426-й раз
Судя по всему, от пожара, который я устроил в предыдущем мире, никто не погиб. Школьный фестиваль проходит как обычно. Я пробую осуществить свой план с массовым отравлением, но раздобыть яд достаточно быстро мне не удается.
Я решаю отложить отравление. Вместо этого я влезаю в грузовик, припаркованный возле магазина, и убиваю водителя молотком. Я хотел отправиться на грузовике в школу и переехать кого-нибудь из учеников, но водить я не умею и врезаюсь в другой грузовик на перекрестке.
Авария не смертельна, но мне раздробило правую ногу. Продолжать убивать, будучи калекой, я не могу, поэтому перерезаю себе горло.
124427-й раз
Мне удалось раздобыть яд. Во время церемонии закрытия фестиваля после костра я подсыпаю его в пластиковые бутылки с улуном. Убедившись, что все корчатся от боли, я бегу на крышу и прыгаю.
124428-й раз
Выжило на удивление много народу, хотя доза была заметно выше летальной; исчезло всего три человека. Раз так, бегать весь день в поисках яда вряд ли имеет смысл. Я попробую еще раз, но, если результат опять будет посредственный, надо будет попробовать что-нибудь другое.
124429-й раз
Внезапный приступ совести заставляет меня покончить с собой прежде, чем я успеваю сделать что-нибудь стоящее.
124435-й раз
После еще нескольких суицидов я наконец собираю достаточно силы воли, чтобы продолжать убивать. Надо прекратить пользоваться ядами. Убивать людей по одному ножом эффективнее.
124444-й раз
Я убил всех одноклассников, но ничего не произошло. Фестиваль по-прежнему проводится, хотя наш кабинет уже пуст.
Похоже, этот мир отличается от «Комнаты отмены», где вовлечен был только наш класс. Убить всех одноклассников недостаточно.
Как покончить с этим миром? Уничтожить всё население? Как я могу достичь этого, если так трудно оказалось избавиться всего лишь от одноклассников?
Охваченный отчаянием от бесконечности задачи, я теряю самообладание и совершаю самоубийство.
124445-й раз
Одного самоубийства оказалось достаточно, чтобы я пришёл в себя. Конечно, мой разум пострадал, но я снова могу мыслить.
Моё единственное утешение заключается в том, что трещина в красном небе растёт – медленно, но верно. Я успешно уничтожаю этот «мир счастья».
Моя цель на ближайшее время – истребить всех людей в школе.
Я решил снова угнать грузовик. На этот раз я не теряю контроль и сбиваю нескольких учеников, наслаждающихся костром. Я погибаю, врезавшись в школьное здание на скорости сто километров в час.
124446-й раз
Однако в аварии погибло всего трое. Я никогда не думал, что так сложно убивать людей эффективно. Чувствую уважение к оружию, разработанному специально для этой цели.
Для повышения эффективности я решаю собрать всех в одном месте. Оказалось достаточно взять в заложники нескольких учеников и убить одного из них – остальные послушно выполняют мои приказы. Я заставляю их связать друг друга и убиваю тех, кто связан недостаточно крепко. Затем я разливаю повсюду бензин и поджигаю. Самому мне не удаётся вовремя выбежать из спортзала, и я сгораю заживо.
124447-й раз
Ничего удивительного, что народу в школе стало более чем вдвое меньше. Я не выдерживаю угрызений совести, срываюсь и совершаю самоубийство.
124480-й раз
В последнее время я всё чаще теряю рассудок и не могу нормально думать. Были дни, когда я вовсе не мог заставить себя двигаться, но всякий раз, когда мог, я убивал как минимум одного ученика.
И вот наконец я избавился от всей школы.
Однако ничего не происходит. Фестиваль, конечно, уже не проводится, но в городе ещё толпы народу.
Их мне тоже надо убить? Надо продолжать убивать невинных людей и страдать ещё больше?
В отчаянии я вновь прыгаю с крыши. Удар.
124481-й раз
Я убил Рю-тян и всю семью. Теперь меня рвёт без остановки.
124491-й раз
Я пробую угнать самолёт, чтобы врезаться в небоскрёб, но мне не удаётся даже добраться до самолёта. Я заканчиваю с собой, откусив себе язык.
124502-й раз
Я угоняю поезд, полный людей, и свожу его с рельсов. Пока что это мой самый большой успех. Надо будет повторить ещё несколько раз.
124609-й раз
На этот раз я прервал свою убийственную деятельность и просто лежу на спине на крыше школы.
Людей не становится меньше. Я убил так много, а осталось ещё больше. Ощущение такое, будто никакого прогресса нет.
Убив столько людей, я осознал кое-что: человечество крепче, чем я думал. Тараканы и рядом не стоят. Катастрофы могут стирать целые страны, эпидемии могут убивать тысячи людей, планета может стать необитаемой, пришельцы могут напасть из космоса, солнце может превратиться в сверхновую; в результате человечество может почти истощиться, но некоторые всё равно выживут. И те, кто выживут, продолжат размножаться. Истребить их полностью невозможно. Вот так я себя чувствую под гнётом задачи безостановочно убивать людей.
Тема «цены жизни» – одна из самых обсуждаемых; но я интуитивно нашёл ответ на этот бесконечный вопрос. Жизнь сама по себе лишена веса; эта концепция создана сторонним наблюдателем и не имеет какой-либо определённой формы. Эта теория пришла мне в голову не потому, что я хотел как-то оправдать то, чем занимаюсь. Жизнь по сути своей – это не множество отдельных сущностей, а один массивный колышущийся ком. Тела, формирующие этот гигантский ком, мы называем «жизнями». Суть жизни во всех нас, она не может быть «украдена» или «рождена». Пока суть жизни продолжает существовать, жизнь не может ни увеличиваться, ни уменьшаться, и тем более она не может исчезнуть.
Мне не требуется, чтобы кто-то мне поверил. Я уже перестал смотреть на людей как на своих сородичей. Я уже не считаю себя человеческим существом.
Я давно уже погрузился в море отчаяния, однако чувство, что я опустился до состояния нечеловека, ранит меня ещё больней, искажает ещё сильней, делает ещё более пустым. Если моё равновесие склонится ещё чуть-чуть в сторону отчаяния, я сломаюсь раз и навсегда. Я так и продолжу убивать себя раз за разом.
Но я уже не остановлюсь. Ведь моя деятельность принесла свои плоды.
Красное небо всё в трещинах. Я чуть ли не слышу треск.
Я действительно по кусочку уничтожаю этот мир, но в то же время я уже не могу отличить трещины в багровом небе от собственных глюков.
В школьном дворе гора трупов – там все те, кого я убил. Галлюцинация, конечно. В том числе я вижу там лица своих любимых, но имена их уже не помню. Я уже не вижу людей как людей. Не отличаю комки плоти друг от друга. Я дерьмо. Дымящийся кусок дерьма.
Удар.
…О? Когда я успел спрыгнуть? Чёрт, это стало у меня вредной привычкой.
Однако я не умираю мгновенно. С полурасколотым черепом я ползу куда-то. Хорошо бы мне найти где-нибудь надежду, которая тут просто лежит, но, конечно же, ничего подобного нет, а если бы и была, я не смог бы её подобрать.
Я истекаю кровью с ужасной скоростью и – ну вот, наконец-то – снова умираю.
124611-й раз
Уписав в Икэбукуро миску лапши, я достаю из чемоданчика бензопилу и начинаю кромсать людей в ресторане. Закончив, выхожу на улицу и принимаюсь за пешеходов. Это просто ад на земле, но в то же время все кажется таким далеким, что я даже не чувствую себя участником происходящего. Когда я разрезаю какую-то женщину, одетую горничной и что-то рекламировавшую, пила отрубается. Ошеломленная толпа замечает, что пила замолчала. Скорей всего, бравые обитатели Икэбукуро того гляди меня скрутят. Я должен убить себя, прежде чем это случится. Но почему-то не могу найти нож. На моем лице столько крови, что я почти ничего не вижу. Кстати, свинина в той лапше была очень вкусная.
Кто-то хлопает меня по плечу.
Кто это? Никто так не смог бы. Никто не решается приблизиться к моей забрызганной кровью с ног до головы фигуре.
Однако факт остается фактом: кто-то хлопает меня по плечу. Я разворачиваюсь, но там никого нет. Я никого не вижу. Иными словами, меня хлопает что-то, чего я не вижу. Сомневаться не приходится: это какой-то монстр. Монстр, который может с легкостью убить меня в любой момент.
Но почему-то я чувствую, что знаю этого монстра, хоть он и невидим.
Кто он? Ктоон ктоон ктоон?
…Ну конечно же.
Это я.
В глазах у меня чернеет.
Невидимый монстр вторгается в мое тело с острой болью – как будто мне воткнули в глаза по стеклянному осколку. Во мне вспухает чувство стыда. Я лечу сквозь вселенную. Я лечу между звезд. Необычный красный шум нарушает мои мозговые волны. Нет звуков. Целую вечность не было звуков. Море ядовитых насекомых. От яда в крови я брежу. Парализованный, я вдруг обнаруживаю вокруг себя множество телеэкранов. Целый лабиринт экранов, из которого нет выхода, и все они показывают, как я убиваю людей. Прекратите! Не хочу это видеть! Не показывайте мне мои грехи в такой холодной манере! Но мои крики тщетны. Мне показывают новые и новые грехи, их ряд почти бесконечен. Тяжесть грехов раздавливает меня. Мысли выбрызгиваются из головы и распадаются. Плоть взрывается. Взрывается, как попкорн.
Я внезапно осознаю.
Это конец. Мой конец.
Теперь я смогу с ней встретиться?
Смогу встретиться с Марией?
Я открываю полог этого почерневшего мира. Потом еще один полог. И еще один. С каждым очередным открытым пологом эта комната становится все темнее. Окруженный тьмой, я продолжаю убивать себя. Меня убивает бред, который я даже не распознаю как бред.
Однако звезды продолжают вращаться, и мое поле зрения тоже.
Где я?
На этот раз я падаю в бездонную яму. Падаю и падаю. Да какая же тут глубина? Кто эту яму выкопал? Она настолько глубока, что здесь я смог бы похоронить все трупы, какие создал. Сколько я ни падаю, дна не достигаю. Не могу достичь. Не могу.
Однако вечность спустя я все же долетаю.
Во время долгого падения мое тело ускорялось. Теперь оно ударяется о голую землю и снова взрывается.
Удар.
Оно превращается в ошметки плоти
Но тут же я воскресаю и снова начинаю падать. После вечности падения я долетаю до дна и взрываюсь на ошметки.
Это повторяется еще и еще.
Удар. Удар.
Удар. Удар. Удар.
Этот звук раз за разом повторяется у меня в голове, и вдруг я прихожу в себя.
– Ах.
Я стою посреди одного из самых оживленных мест Японии, Икэбукуро. Я весь в крови и держу сломанную бензопилу.
Но сейчас, когда я вернулся, вокруг меня нет воздуха. Нет, дышать я могу, но не хватает чего-то важного. Чего-то недостает.
А, понял!
Нет людей.
Я слышу лишь тишину. Отсутствие того, что должно быть, превратило город в руины.
Мне словно что-то прожигает грудь; я издаю дикий вопль. Я сделал то, что невозможно отменить! Я сделал то, что невозможно отменить! На языке расплывается вкус отчаяния. Он похож на вкус мокроты. Не в силах это вынести, я бегаю по безмолвному городу. Большие улицы, всегда такие оживленные, пусты. Город брошен – оставлен людьми. Это так нелепо. Гораздо проще было бы это принять, если бы все вокруг просто исчезло и стало черным.
Я ношусь, пока не выматываюсь полностью. Прислоняюсь к брошенной машине посреди пятистороннего перекрестка.
– Ххаа… ххаа… ххаа…
Я пытаюсь восстановить дыхалку, а покинутый город буквально набрасывается на меня. Он прыгает мне прямо в глаза и говорит:
В_с_е___л_ю_д_и___и_с_ч_е_з_л_и.
– …Ха. Ха-ха.
У меня получилось.
Я дотянул до конца света.
Безусловно, я не убил всех до единого людей на планете, но непрерывные убийства не дали мне стать счастливым. И это, по сути, лишило сил «Ущербное блаженство», создающее мир, где все счастливы.
Наконец-то мне удалось добиться того, что «Ущербное блаженство» на мне не сработало.
– Получилось… получилось!..
Благодаря этому достижению –
_Я___б_о_л_ь_ш_е___н_е___м_о_г_у___п_о_з_в_о_л_и_т_ь___с_е_б_е___н_а_с_л_а_ж_д_а_т_ь_с_я___ф_а_л_ь_ш_и_в_ы_м___с_ч_а_с_т_ь_е_м.
Даже «шкатулка» не спасет меня теперь от всепоглощающего отчаяния.
– Ааааааа!!!
От восторга меня чуть не вырвало. В радостном отчаянии меня охватывает желание танцевать и выдавить себе глаза. Слезы и сопли растекаются по всему лицу. Сам того не сознавая, я луплю себя по ногам, пока они не распухают.
_Я___о_д_и_н___в___э_т_о_м___м_и_р_е.
124612-й раз
Несмотря на то, что моя цель достигнута, встретиться с Марией мне так и не удалось. Я прихожу в себя утром в своем классе, в день фестиваля. Конечно, в классе ни души. С того момента, как исчезла Коконе, я флейту в руки не брал. Я брожу по школе. Все словно растворились посреди подготовки к фестивалю, создавая жутко неестественную картину; я ощущаю себя так, будто гуляю по диораме. Кроме моих шагов, не слышно ни звука. Отсутствие жизни столь тотально, что даже призракам здесь не место. Я внимательно осматриваю школу, словно сверяясь с неким списком. Ни души. Где бы я ни искал – никого. Когда мне приходилось концентрироваться на убийствах, время не имело значения; оно летело, и день казался таким же коротким, как время, нужное для разогрева миски лапши быстрого приготовления. Но теперь, когда вокруг пусто, время приняло иную форму, подобно оборотню, оно тянется и тянется. Я утратил чувство времени; минута ощущается как час. Это растянутое время будто душит меня. Но и это еще не всё: концепция времени становится острой, как лезвие, и режет мою кожу, а затем внезапно снова меняет форму и давит на меня своим весом. После оно начинает растягивать меня за конечности, как резиновую куклу. Меня пробирает дрожь. Сколько времени пройдет, прежде чем мои руки и ноги оторвутся, внутренности будут раздавлены, голова отвалится? Но самое ужасное — всё это лишь галлюцинации, и существует лишь одно слово, чтобы описать то, что со мной происходит. «Одиночество». Я выхожу из школы. Поезда на станции – неподвижны и пусты. Я запрыгиваю на первый попавшийся велосипед и еду домой. Конечно, там никого – я уже давно убил и стер Рю-тяна и родителей. То, что их нет, вполне естественно, но мне все равно неприятно. Без видимой причины меня охватывает гнев. Я хочу видеть их лица. Я хочу видеть хоть кого-нибудь. Я снова сажусь на велик и направляюсь туда, где, возможно, встречу людей. Торговый район. …Никого. Парк аттракционов. …Никого. Торговый центр. …Никого. Стадион. …Никого. …Никого. Никого. Никого. Никого. Никого. Никого. Никого. Никого. Никого. Квартира Марии. …Никого. Сегодня я здесь повешусь. 124622-й раз Я заперт в «Повреждённом блаженстве», хотя оно уже утратило смысл. Прошло десять циклов, но я по-прежнему один. Естественно, всё это время я продолжал убивать себя. Перейдя большой мост, я оказываюсь в соседней префектуре. С того самого момента, как исчезли все люди, я бесцельно брожу каждый день. Зачем? В поисках людей. Зачем? Потому что я не должен быть один. Я должен убить всех, до последнего человека. Убить? Да, убить. Даже несмотря на то, что я жажду, чтобы кто-то меня видел? Никому не позволено здесь находиться, иначе я не смогу встретиться с Марией. Но я все равно хочу, чтобы кто-то на меня смотрел? Да, хочу. Я хочу поговорить с кем-нибудь. Неважно, с кем. Я даже не уверен, существую ли я на самом деле! Пусть это будет худший человек на свете – неважно, дайте мне хоть какую-то реакцию. Одиночество означает, что ты потерял всё, абсолютно всё. Скорее. Выпустите меня из этого мира! Или… или мне нужно уничтожать еще больше? Я достаю нож и режу собственное тело. Все еще недостаточно? Я так и думал. Мое сознание угасает, я снова умираю. 124628-й раз Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам. Одиночество. Эта пытка совсем не такая, какой я её себе представлял. Я думал, это будет тишина, которая медленно наполнит меня отчаянием. Я ошибался. Пытка одиночеством гораздо более яростная и прямолинейная; оно бьет меня по голове, словно железной палкой. Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам. Больно. Хватит. Не в силах вынести боль, я блюю, а затем начинаю плакать. Сколько это уже продолжается? Но одиночество не знает пощады. Оно колотит меня, пока я не теряю сознание, а когда это происходит, я отправляюсь в путешествие по времени, после которого прихожу в себя целую вечность. «Повреждённое блаженство» предложило мне огромное количество испытаний. Мне пришлось убить себя много раз, мне пришлось убить других много раз, мне даже пришлось убить тех, кто был мне дорог. Это было невероятно тяжело. Это были очень тяжелые, невыносимые испытания. Однако к этим формам страдания я уже привык. Но одиночество – это другое. Его тяжесть растет с течением времени. Привыкнуть к нему просто невозможно. Я постоянно думаю. Если я перестану думать, человек, которым я являюсь, исчезнет из-за отсутствия наблюдателей. Я пытаюсь придумать что-то осмысленное, но это очень трудно. Смысла нет, когда рядом нет другого живого существа. Одиночество лишает меня даже мыслей. Бессмысленно. Всё бессмысленно. Я бессмыслен. Можно обманывать себя, перечисляя простые числа, но и этому есть предел. Однажды я попробовал не совершать самоубийство, надеясь, что всё вернется на круги своя. Да, я пытался стереть себе память после всего того, что совершил, полностью осознавая, что это обесценит все мои усилия. Другими словами, я признал поражение. Я сдался одиночеству.Даже избежав самовольного ухода из жизни, я всё равно остался совершенно один в этом мире. Как только я пришёл в себя в классе, тоска снова навалилась на меня, напоминая обо всех моих поступках. От этого чувства я не мог убежать, не мог и сдаться. Оно продолжало вливать яд мне в горло.
124645-й раз
Я принял решение: чтобы найти других людей, я буду путешествовать по миру на своём мотоцикле.
Самообман – это единственное, что ещё удерживает мой разум. Самообман в том, что на этой планете кто-то ещё существует, и самообман в том, что этим кем-то может оказаться Мария. Именно это позволяет мне всё ещё считать себя живым. Если я признаю, что больше никого нет, это будет мой конец. Я перестану мыслить. Если я перестану себя обманывать, я фактически превращусь в живой камень.
Это будет хуже, чем смерть.
Я жму на газ. Разгоняться, естественно, нет смысла, но чувство одиночества подталкивает меня вперёд.
Не сумев пройти крутой поворот, я врезался в ограждение и вылетел из седла. Моя нога сломана, она неестественно вывернута, но, к моему ужасу, я не чувствую боли. Мой мозг отключил эту функцию, ведь в мире, где никто не живёт, боль не имеет смысла.
Я пытаюсь закричать.
Но я забыл, как это делается, и из горла не вырывается ни звука.
124750-й раз
Я больше не могу ездить на мотоцикле – я утратил способность управлять сложными механизмами. Этот мир поддерживает моё тело в первозданном состоянии, значит, с мозгом проблем быть не должно, но мой интеллект явно угасает. К тому же, у меня начались трудности с чтением и письмом. Память стала фрагментарной, я даже не знаю, сколько циклов прошло с тех пор, как я остался один.
Моя сила воли деградировала ещё сильнее: я уже не могу ходить в поисках людей, даже если очень этого хочу. Мне не хватает воли, чтобы даже встать, и я часто провожу весь день, просто лёжа в классе.
Воспоминания тускнеют. Я уже не помню, кто я. Ну, своё имя я кое-как ещё помню: Кадзуки Хосино. Но я не помню, каким человеком он был, что ему нравилось и что не нравилось, ради чего он жил.
Только имена друзей я ещё иногда вспоминаю. Например, всплывает фамилия «Моги», но имени этого человека я уже не помню. Думаю, это был кто-то очень близкий мне. Вдруг мелькает имя «Харуаки», и я пытаюсь произнести его вслух, но всё равно не могу вспомнить лицо этого человека.
Уверен, скоро я разучусь говорить. Это пугает меня, но я ничего не могу поделать. Я давным-давно разучился выражать свои чувства. Даже если бы кто-то посмотрел на меня, он бы не смог понять по моему лицу, о чём я думаю.
Но.
Но есть кое-что, что я не должен забыть.
Я кричу.
– Мария!
– Мария!
– Мария!
Едва я выкрикиваю это имя, моё тело каким-то образом начинает двигаться само по себе, без моего сознательного участия. Моя душа и тело отделились. Я могу только наблюдать, как я двигаюсь. Как будто смотрю на себя со стороны, через камеру.
Куда направляется моё тело? В этом пустом мире нет никакого смысла, так куда же я иду?
Пройдя по знакомой дороге, я оказываюсь у многоквартирного дома, где жила Мария. Поднимаюсь по лестнице к квартире 403, достаю свой ключ и открываю дверь.
Квартира наполнена ароматом мяты. Это, конечно, галлюцинация: здесь нет ничего, что могло бы так пахнуть. Моя память играет со мной злые шутки.
Но, хотя этот запах и является иллюзией, его достаточно, чтобы успокоить меня.
Он даёт мне надежду.
124753-й раз
У меня появилась привычка: проснувшись в школе, я сразу иду в квартиру Марии.
Я захожу в её комнату и нахожу утешение в мятном аромате.
Повторяю это снова и снова.
125589-й раз
Я просыпаюсь в школе.
Иду в квартиру Марии.
– Мария.
Я пытаюсь произнести «Мария» вслух, но не знаю, получается ли у меня.
Вхожу в её комнату. Там этот запах. Я не знаю, как он называется, но это запах Марии.
Мне вдруг становится хорошо.
Мария, почему тебя нет? Я скучаю. Хочу увидеть тебя. Пожалуйста, приди. Я больше ничего не хочу. Хочу увидеть тебя. Хочу увидеть тебя. Хочу увидеть тебя.
Бам-бам!
Я бью кулаками по стене. Ответь. Я хочу услышать твой голос, хотя бы немного. Пожалуйста. Пока я ещё могу понимать слова.
Бам-бам!
Кулаки начинают кровоточить. Мне всё равно. Я всё равно не чувствую боли.
Бам-бам!
Бам-бам!
125770-й раз
Иду. То же место. Бью по стене.
Бам-бам!
Я хочу увидеть.
Скоро я перестану понимать слова.
Я хочу увидеть.
126779-й раз
Бам-бам!
Бам-бам!
127888-й раз
Бам-бам!
– Ты меня поражаешь.
Бам-бам!
– …О, ты даже не хочешь взглянуть на меня, хотя по твоему времени прошло триста пятьдесят лет? Хм, похоже, ты утратил способность воспринимать других существ, не говоря уже о том, чтобы узнать меня. Ты потерял разум, разучился говорить, не можешь удержать в голове ни одной мысли, лишился воли. Ты продолжаешь бить по стене по одной простой причине – из стремления достичь Марии Отонаси. Это можно назвать одним словом: «безумие». Как ты можешь продолжать бить по стене, деградировав до полной потери способности мыслить? Думаю, это похоже на то, как насекомые ищут пищу. Поиск Марии Отонаси превратился в твою базовую потребность.
Бам-бам!
– Ты ищешь эту девушку так отчаянно, что рвёшь собственную душу, а свою человечность ты уже растерял.
Бам-бам!
– Ты поистине опасный противник, однако это тоже пройдет. Даже у твоей души есть предел. Когда от нее ничего не останется и твоя тяга к Марии Отоноши исчезнет, этот мир перестанет существовать. И я буду здесь, чтобы увидеть этот момент.
Бам-бам!
– …Следует признать, правда, что этот стук действует мне на нервы.
Бам-бам!
Бам-бам!
128000-й раз
Бам-бам-бам-бам!
130000-й раз
Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам!
– Невероятно. Ты все еще продолжаешь? Этот стук серьезно действует мне на нервы.
140000-й раз
Бам-бам!
Бам-бам!
– …Я знаю, что это невозможно, но вдруг ты и вправду никогда не остановишься? Вдруг этот процесс бесконечен? И ты так и будешь продолжать молотить по этой стене? Если так, то ты не человек и не животное, даже не машина и не вещь, поскольку никто и ничто из них не обладает бесконечным временем. С другой стороны, и богом тебя нельзя назвать, потому что боги приходят и уходят по мере того, как развиваются культуры, им поклоняющиеся. А ты просто продолжаешь быть по стене.
Бам-бам!
– Что же ты такое?
Бам-бам!
– Кто ты?
150000-й раз
Бам-бам!
– Я воплощение этой «шкатулки» и привязан к ней. Поэтому я не могу уйти от этого стука по стене.
Бам-бам!
– Как такое вообще возможно, что я первый теряю терпение, когда я даже не человек? Как ты можешь перетерпеть меня, когда я просто бесформенная сила, получившая способность думать?
200000-й раз
Бам-бам!
Бам-бам!
– Прекрати, хватит!
Бам-бам!
Бам-бам!
– Говорю же, прекрати!
Бам-бам-бам-бам-бам!
– Ты что, хочешь пробить дыру в «шкатулке»? Это невозможно технически. Все равно что разрезать планету надвое ложкой. Если тебе удастся преуспеть с помощью такого примитивного метода, это можно будет назвать только одним словом.
Бам-бам-бам-бам-бам!
Бам-бам-бам-бам-бам!
– Чудо.
400000-й раз
Бам-бам!
– Ох, ну кто бы мог подумать, что так все закончится? Похоже, я больше не в состоянии сохранять свою форму. Не знаю, стоит тебе этому радоваться или нет, но…
Бам-бам!
– …Ты победил.
я
Бам-бам!
не
Бам-бам!
за
– Мария.
был.
– Мария.
тянусь.
▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌▌
Если бы я оставил тебя, то освободился бы от этой боли. Я бы продолжил жить. Но вскоре я снова начал бы тебя искать, ибо все, что я делаю, в конечном итоге посвящено тебе и только тебе. Все, чего я хочу, – идти вперед, не сбиваясь с пути, не обращая внимания на потери и преграды, даже на результат. Также это и все, что я могу. Кто-то может назвать это одержимостью, кто-то чудом – но для меня и многих других то, что мной движет, совершенно очевидно и естественно. Есть люди, которые это понимают, есть люди, которые не понимают; мне просто случилось принадлежать к первым. Разница между ними лишь в том, замечают ли они, что им не нужны «шкатулки», чтобы воплотить свои желания, и понимают ли вообще, что такое «выполнить желание».
Моя устремленность найти тебя приносит громадные страдания. Ни разу я не подумал, что это будет легко. Ради тебя я смеялся, плакал и кричал. Из-за тебя я разрушил свое сердце, свое тело и весь мир. И все же я по-настоящему жив, только когда притрагиваюсь к фрагменту тебя, который ношу в себе.
Даже если бы я не потянулся к тебе в самом конце…
Даже если бы я знал, какой ужасный исход меня ожидает…
Я бы продолжал тебя искать. Тебя, живущую внутри Марии.
Я исчезну. Может, это то, чего я заслуживаю за чрезмерную жадность со своим желанием. Откровенно говоря, часть меня жалеет, что мы встретились, но если бы я мог выбрать между жизнью, в которой мы встретились, и жизнью, в которой не встретились, то обязательно выбрал бы первую. Обязательно. В этом я уверен, пусть даже я все время колеблюсь и сожалею о тех выборах, которые сделал.
Я ничего не достигну к тому моменту, когда исчезну, и я недостаточно зрелый, чтобы утверждать, что принимаю это.
Даже сейчас я мечтаю…
…что мои усилия вознаградятся хоть каким-то счастливым концом.