Сестра, на сей раз престол будет за мной Том 1 Глава 196 Родительское сердце

— Душа моя, даже если ребёнок проявляет чудовищную неблагодарность, родительское сердце всё равно болит за него, — с притворной строгостью укорил её Лео III. — Уверен, и твоё за Чезаре болит не меньше.

Герцогиня Рубина вспыхнула. Она еле не выпалила: «Чезаре — тоже ваш сын!» — но, сделав глубокий вдох, сдержалась. Сейчас было не время давать волю гневу.

Умение виртуозно считывать чужие настроения — залог долгого правления любой фаворитки. И в этом искусстве Рубине не было равных. Чутьё любовницы, дольше всех удерживавшей власть на Центральном континенте, подсказало ей, что король почти перешёл на её сторону. В конце концов, он без малейшего сопротивления принял главное: Альфонсо — чудовищно неблагодарный сын.

— И всё же, Ваше Величество, — с притворной скорбью произнесла герцогиня. — Когда ребёнок сбивается с пути, родитель обязан проявить строгость и направить его.

Выражение её лица было столь печальным и трогательным, что Лео III, даже не успев обдумать её слова, машинально кивнул.

— В этом что-то есть, — согласился он.

Рубина капризно надула губы и поторопила короля:

— Покажите свою власть. Мальчишка должен усвоить, что отца нужно бояться!

И тут она пустила в ход свой коронный приём. Подавшись вперёд, Рубина приблизила губы к самому уху Лео III и зашептала. Они прожили вместе больше двадцати лет, поэтому эффект был уже не таким сногсшибательным, как в молодости, но это оружие по-прежнему работало безотказно.

— Он и так своевольничает. А если с родины по первому же требованию хлынут и рыцари, и золото, он же вконец зазнается.

Лео III тут же навострил уши.

— Думаешь?

— Ну конечно! Вы только посмотрите, как я воспитываю Чезаре, — с энтузиазмом подхватила Рубина. — Я с ним строга, и разве он не вырос на редкость покладистым и обходительным?

Любой бы признал, что Альфонсо — куда более примерный сын. Но в одном Чезаре безоговорочно превосходил своего брата: он виртуозно умел угождать отцу. И дело тут было вовсе не в строгом воспитании, а в банальной разнице между положением законного сына и бастарда. Впрочем, Рубина предпочла проигнорировать эту «незначительную» деталь.

— Через три месяца. Отправьте помощь через три месяца, не раньше! Пусть он там сперва вдоволь поголодает и настрадается — вот тогда-то живо сообразит, что нужно быть благодарным родному отцу!

Она налила бокал граппы и мягко вложила его в руку монарха.

— Граппа тысяча сто тринадцатого года. Вы ведь давно хотели её отведать? Я связалась с югом и с большим трудом раздобыла её для вас.

— О! Из владений Трани?

— Ну конечно! — Рубина лукаво подмигнула. — Только вашему врачу — ни слова.

— Хо-хо-хо-хо! — добродушно рассмеялся Лео III.

От этих искусных постельных уговоров король окончательно растаял. Так военную казну и рыцарский отряд для принца Альфонсо отложили на целых три месяца.

На словах-то, конечно, «всего» на три месяца. Вот только к тому времени уже нагрянет зима.

Прим. перев.: в сценах с Рубиной автор продолжает обыгрывать омоним 정부 (jeongbu) — это слово переводится и как «любовница», и как «правительство».

***

То, что письма принца Альфонсо так и не достигли его родины, вовсе не было случайностью или ошибкой при доставке.

Республика Порто, которой поручили всё тыловое обеспечение Третьего крестового похода — от транспортировки припасов до доставки корреспонденции, — оказалась в огромном долгу перед королевством Галлико ещё на этапе распределения ролей.

Если бы не решительное вмешательство Филиппа IV, который настоял на том, чтобы тыловые операции доверили именно Порто, эта роль непременно досталась бы их главному конкуренту — портовому городу Паккароли. И это неудивительно, ведь цена, заявленная Республикой Порто на торгах, вдвое превышала ставку Паккароли.

Но благодаря поддержке короля Галлико они всё же выиграли торги, получив прибыль по меньшей мере в двадцать пять тысяч дукатов.

Все вопросы между Порто и королём Филиппом IV улаживал великий герцог Эд, выступавший в роли посредника. И, решая, оставить ли в живых своего будущего зятя или позволить ему сгинуть на войне, великий герцог распорядился перехватывать все письма принца Альфонсо.

— Если Этрусское королевство узнает, что письма перехватывают, они живого места не оставят на Республике Порто.

— За всё в этом мире нужно платить, — торжествующе ответил великий герцог. — Если бы не мы, эти ублюдки из Порто ни за что не выиграли бы торги. Пришло время платить по счетам.

Великий герцог Эд аккуратно складывал в стопку на своём столе письма принца Альфонсо, переданные ему людьми из Порто.

Впрочем, Галлико успело приложить руку не только к этим письмам. Официальное послание великого герцога Ольденбурга, направленное в Этрусское королевство, также оказалось на столе Филиппа IV.

Король, получив это перехваченное письмо, узнал о благополучном побеге принца Альфонсо и его присоединении к войскам Ольденбурга. Поняв, что принц выскользнул из-под его власти и теперь держит путь в Йесак, Филипп IV пришёл в такую ярость, что устроил погром в своём кабинете, осыпая неблагодарного Ольденбурга самыми страшными проклятиями.

Каким чудом принцессе Августе удалось его остановить, никто не знал. Однако если бы она не отвела короля во внутренние покои, он бы определённо кого-нибудь убил. Но как бы Филипп ни бушевал, деньги, выделенные на войну, уже перекочевали в карман великого герцога. Королю оставалось лишь пожинать горькие плоды своего решения о переводе всей суммы авансом.

Галлико, разумеется, не осмелилась бы уничтожить официальное послание от Ольденбурга, но письма Альфонсо — это совсем другое дело. Приказ не выпускать ни единой весточки от принца за пределы королевства — вот и всё, на что хватило охваченного злобой Филиппа IV.

— Тц-ц. Какое жалкое зрелище, — сочувственно покачал головой великий герцог Эд. — Как отец может быть настолько бессердечным по отношению к собственному сыну?

Эд развернул письмо, адресованное королю Лео III. Это было уже второе послание, перехваченное вслед за первым, которое теперь сиротливо покоилось на краю стола. И в нём принц, точно так же, как и в прошлый раз, отчаянно просил прислать ему деньги на военные расходы и корабль для возвращения домой.

— Я впервые вижу такого отца, — произнёс Эд.

— И не говорите, — поддержал его помощник великого герцога. — Ведь он не какой-то там бунтарь, угрожающий трону, и не паршивая овца, от которой нужно избавиться. Что этот человек вообще творит со своим единственным, послушным сыном?

Великий герцог Эд и его доверенный помощник были опытны в дворцовых интригах, но даже по их меркам поведение короля Лео III выходило за все рамки. Эд как раз укоризненно цокал языком, когда его взгляд упал на второе письмо.

— Что? А это ещё что такое? — резко спросил он.

Помощник, прекрасно осведомлённый о скандальном расторжении помолвки между принцем Альфонсо и великой герцогиней Лариессой, с подозрением покосился на начальника.

— Ну… видите ли… — замялся он.

Не дождавшись внятного ответа, Эд с раздражением развернул бумагу. Письмо предназначалось возлюбленной принца, оставшейся на родине. Это было ясно уже по первой строчке: «Моей возлюбленной Ари».

Тц-ц. Так вот, значит, почему мою дочь отвергли.

Убедившись лично в правоте своих догадок, великий герцог ощутил горький привкус во рту. По своим личным качествам — чистый, благородный, безупречный — Альфонсо был просто идеальным кандидатом в зятья. За одним лишь фатальным исключением: он был по уши влюблён в другую женщину и в упор не замечал его дочь.

Впрочем, имелась и ещё одна, куда более веская причина навеки вычеркнуть принца из списка потенциальных родственников. Теперь Альфонсо окончательно впал в немилость у Филиппа IV, и его могли прикончить в любой момент. Каким бы замечательным ни был этот юнец, Эд ни за что не отдал бы дочь за мертвеца. Или за того, кто со дня на день им станет.

К тому же в письме этого юноши во всех неприглядных деталях открылись дикие выходки его собственной дочери.

Альфонсо писал своей возлюбленной: «До меня дошли слухи, будто ты умоляла Его Величество официально признать графа Чезаре своим сыном, но я в это не верю».

В тексте не уточнялось, от кого именно принц услышал подобные слова. Однако в тот момент встретиться с ним и наговорить такую откровенную чушь мог лишь один человек — его собственная дочь, великая герцогиня Лариесса.

Ей неоткуда было узнать эти сведения. Выходит, эта девчонка рылась в моём кабинете!

Решив, что с этого момента все важные документы следует хранить в сейфе, великий герцог Эд вернулся к чтению.

— О-хо-хо… — тяжело вздохнул великий герцог.

Подумать только, моя собственная дочь — коварная интриганка. Выходит, я отец злодейки.

Эд издал горький смешок. В конце концов, кто прямо сейчас перехватывает чужие письма из Йесака? Строго говоря, он не просто отец злодейки, а её прямой подельник.

— Постойте-ка… — пробормотал он.

Раз уж ему суждено быть злодеем, стоило сыграть эту роль до самого конца. С такими доказательствами на руках разве не удастся её переубедить? Какое счастье может быть в жизни, если ты мёртвой хваткой цепляешься за мужчину, которому ты и даром не нужна?

— Приведите сюда Лариессу! — скомандовал Эд.

— Отец, вы звали меня?

До этого Лариесса вовсю буянила, заявляя, что теперь она — замужняя женщина, а потому и наряды будет носить соответствующие. В итоге она довела даже великую герцогиню Бернадетту, чья чрезмерная снисходительность и так уже вконец избаловала дочь: мать задала ей такую взбучку, что Лариесса залилась слезами.

С этого момента Лариэссе пришлось отказаться от традиционного для замужних дам убора — белой ткани, скрывающей прическу, поверх которой полагалось надевать диадему или шляпу. Отныне она, подобно незамужним девушкам ее возраста, носила волосы, заплетенные в косы. Впрочем, это нисколько не мешало ей продолжать имитировать походку и манеру речи замужних дам.

Что ж, сегодня этому тошнотворному спектаклю придет конец.

— Дитя мое, прочти-ка это, — произнес великий герцог Эд, протягивая дочери письмо принца Альфонсо.

Если бы в нем нашлась хотя бы пара строк, где принц откровенно поливал бы Лариэссу грязью, великий герцог, несомненно, мысленно воскликнул бы «Браво!». Но, к несчастью, этот безупречно воспитанный юноша не позволил себе опуститься до прямых оскорблений даже в столь непростой ситуации.

Однако в послании, адресованном Ариадне де Маре, каждое слово буквально кричало о его любви и мучительной тоске. Принц также с пугающей прямотой демонстрировал свое полное безразличие к Лариэссе, воспринимая ее как совершенно чужого человека.

уж после того, как она все увидит своими глазами, ее оскорбленная гордость точно заставит ее отступить.

Наблюдая, как дочь с таким усердием вчитывается в послание Альфонсо, что глаза ее, казалось, вот-вот выскочат из орбит, великий герцог понизил голос и мягко произнес:

— Дочь моя… Вот что я, твой отец, понял за свою жизнь: нет ничего важнее гармонии и добрых отношений между супругами.

Но Лариэсса пропустила его слова мимо ушей. Она перевернула лист пергамента, и ее глаза вспыхнули.

— Я знаю, что браки по расчету не начинаются с пылкой любви, — продолжал Эд. — Но каким бы ни было начало, если встретишь хорошего человека, любовь и уважение рано или поздно расцветут. Жизнь у нас всего одна. Так разве не стоит прожить ее с мужчиной, который будет искренне любить и заботиться о тебе?

Он был слишком поглощен собственными нравоучениями, чтобы заметить состояние своей дочери.

— Посмотри на это письмо. Все мысли этого юнца заняты другой женщиной, — как можно прямолинейнее заявил он.

Лариэсса с шорохом перевернула следующий лист.

— Я на своем веку повидал многое, и скажу тебе так: для благородной дамы такие вот типы куда хуже отъявленных бабников. Когда мужчина думает лишь о другой…

— Нет! — пронзительно взвизгнула Лариэсса, обрывая отца на полуслове.

Свирепо глядя на него, она с громким хрустом скомкала письмо принца Альфонсо в плотный шар. А затем с силой швырнула его на пол кабинета.

— Это все ложь! Весь этот мусор… ложь!

— Лариэсса! — рявкнул великий герцог Эд, наполовину сбитый с толку, наполовину шокированный выходкой дочери.

Но Лариэсса уже окончательно взбесилась.

— Это не письмо Его Высочества принца Альфонсо!

— Ты отказываешься верить собственным глазам?! — возмутился великий герцог. — Оно попало ко мне по абсолютно надежным каналам…

— И почерк не его, и чернила совершенно не те, что он обычно использует!

Принц Альфонсо действительно всегда писал синими чернилами и пользовался пером слегка утолщенным кончиком. Но сейчас он находился на поле боя, где выбирать письменные принадлежности не приходилось. Одно то, что его адъютанту удалось раздобыть хотя бы эти листы, стоило немалых трудов.

Однако Лариэсса наотрез отказывалась в это верить, и никакие разумные оправдания попросту не достигали ее ушей.

— Его Высочество любит меня! Он ни за что бы не полюбил ту ничтожную бастардку! — заголосила Лариэсса. Слезы хлынули из ее глаз бурным потоком. — Вот увидите! Стоит ему как следует помучиться на поле боя, и он быстро осознает, что единственная женщина, способная спасти ему жизнь — это я, великая герцогиня Лариэсса де Валуа!

— Лариэсса! Это не в твоей власти. Невозможно вот так просто заставить человека…

— Зато это в вашей власти, отец! — Лариэсса изо всех сил ударила кулаками по столу Эда, умоляя его сквозь рыдания. — Отец, помогите принцу от имени королевства Галлико! И тогда он будет мне благодарен!

— Лариэсса, это не в моих силах!

— А-а-а-а-а!..

Великая герцогиня Лариэсса повалилась на пол в кабинете отца и принялась кататься по нему.

— Лариэсса!

— Без него я погибну! Я отправлюсь прямиком в ад!

Скандал набирал обороты. Эд совершенно не ожидал подобного и с тревогой прислушался к шорохам в коридоре за дверями кабинета. Нельзя было допустить, чтобы до ушей Бернадетты дошло, что у их дочери снова случился истерический припадок.

— В этом мире есть вещи, которые я могу сделать, и вещи, которые не могу! Я тебе не колдун! — настаивал великий герцог.

— Вранье! Вы просто не хотите, чтобы я была счастлива!

— Да где же такое видано, чтобы родители не желали счастья собственному ребенку?!

И тут Лариэссу прорвало. Начав с обвинения: «Когда мне было пять лет, вы первым обняли Сюзанну, а меня так и не обняли» (хотя в тот день она от начала и до конца просидела на коленях у Бернадетты), Лариэсса принялась систематизировать и вываливать на отца все возможные «доказательства» его нелюбви, какие только смогла вспомнить за свою короткую жизнь.

Великий герцог, опасаясь, что его жена ворвётся в кабинет, почти полчаса выдерживал психологическое давление своей любимой дочери. В конце концов, Эд сдался, подняв руки вверх в знак полной капитуляции.

— Лариесса, Лариесса… Прекрати. Я сделаю всё, что в моих силах.

Выплеснув весь свой гнев и обиду, Лариесса выдохлась. Размазывая слёзы тыльной стороной ладони, она ответила:

— Я сама напишу Его Высочеству. Если мне придётся завоёвывать сердце мужчины собственными силами, я справлюсь. Просто возьму и сделаю!

Громко всхлипнув, она добавила:

— Отныне все письма принца приносите мне.

— Но какой в этом смысл? Если ты будешь их читать, это лишь растравит твою душу…

— А-а-а-а-а!

— Сдаюсь, сдаюсь! Поднимаю и руки, и ноги! Только, умоляю, успокойся!

Добившись своего, Лариесса снова вытерла слёзы в уголках глаз тыльной стороной ладони. Теперь она намеревалась отслеживать каждый шаг принца Альфонсо. Она собиралась стать для него «идеальной возлюбленной», подстраиваясь под все его нужды.

Она собиралась писать так, словно заранее знала обо всех его тревогах и заботах.----------------Прим. перев.: 126 глава манхвы.