Сестра, на сей раз престол будет за мной Том 1 Глава 391 Ты признавался мне в любви

~6 мин. чтения · 1,580 слов
Ранее в Сестра, на сей раз престол будет за мной...
Король Филипп IV обвиняет великого герцога Эда в растрате казны и государственной измене. Появляется принц Альфонсо, который заявляет, что Эд обсуждал с ним возможность смены короля. Филипп IV в ярости приказывает схватить Эда и всю его семью. Манфреди обвиняет дочь Эда, Лариессу, в поджоге дворца, и её также арестовывают. Лариесса предъявляет папе Людовико брачный договор с принцем Альфонсо, утверждая, что она его законная жена. Папа решает начать с рассмотрения законности брака, но Альфонсо утверждает, что подписал договор под принуждением. Манфреди подробно рассказывает об обстоятельствах подписания договора и поджоге, но Лариесса продолжает настаивать, что брак действителен. В этот момент появляется монах Рафаэль де Бальтазар.
С лёгкой улыбкой Рафаэль сделал шаг вперёд: — Прежде чем спорить о принуждении, не задумывались ли вы о наличии мнимого волеизъявления? — Мни… мнимого чего? — Мнимого волеизъявления. Иными словами: принц подписал согласие на брак, но самого желания жениться у него не было. А в брачных и семейных делах подобные вещи не имеют никакой юридической силы. Заметив, что Лариэсса совершенно ничего не понимает, Рафаэль милостиво разъяснил: — Бывает, что человек говорит что-то в шутку, не задумываясь, а другой воспринимает это всерьёз. В обычных сделках виноват сам шутник, и закон может ещё пойти навстречу заблуждающемуся. Но таинство брака — совсем иное дело, не так ли? В вопросах брака мнимое волеизъявление всегда ничтожно. Нельзя же разводиться с законной супругой только потому, что двадцать лет спустя объявится соседская девчонка, свято уверовавшая в детское обещание «я на тебе женюсь». Кардинал де Маре понял, к чему ведёт этот юный лис, стоило лишь зайти речи о мнимом волеизъявлении. Папа же Людовико, давно отстранённый от юридических вопросов и забывший подобные тонкости, лишь теперь понимающе замычал. Лариэсса всё ещё пребывала в смятении и не осознавала происходящего. Рафаэль решил проявить к ней снисхождение и свел суть дела к одной исчерпывающей фразе: — Этот брачный договор — никчёмная бумажка, не имеющая никакой силы. От этих слов Лариэсса застыла, словно изваяние, и уставилась на Рафаэля взглядом горгульи. Она начала бормотать, будто обезумевшая: — Он… солгал мне, потому что даже не думал жениться? Я что… наравне с соседской девчонкой?.. Однако Рафаэль не предоставил ей даже такой роскоши, как это бормотание. Он хладнокровно отчеканил в ответ: — Именно так. Чтобы успокоить вас. И чтобы любой ценой сбежать за границу. Без малейшего колебания, тем же будничным тоном, каким говорят, что завтра взойдёт солнце, а зимой наступят холода, Рафаэль изложил всю правду, которую никто из её окружения прежде не осмеливался произнести вслух. — Вы ведь и сами всё знали, — спокойно произнёс он. — У принца Альфонсо была возлюбленная, и он никогда не видел в вас женщину. Между вами ничего не могло быть. — Нет! Рафаэль ударил по самому больному. В мире Лариэссы эти слова ни при каких обстоятельствах не могли быть истиной. — Я сказала, нет! Лариэсса в бешенстве бросилась на него, и на этот раз даже Рафаэль растерялся: он славился как искусный фехтовальщик, но в этой обезумевшей девушке словно проснулась нечеловеческая сила. Лариэсса намертво вцепилась в подол его рясы и попыталась разорвать её в клочья, когда двое наёмников из Северного союза, служивших в дворцовой страже, с трудом оттащили девушку. — Il m'aime! Принц Альфонсо любит меня! Любит! Даже в руках стражников она продолжала сыпать бессвязными выкриками, словно в религиозном экстазе: — Если он меня не любил, зачем слал мне любовные письма?! Зачем рассказывал обо всём и повторял, что скучает?! Пока был в Йесаке, писал без конца! Каждый, каждый божий день! Эти слова ошеломили присутствующих: подобное заявление вполне могло переломить ход дела. Воспользовавшись замешательством толпы, Лариэсса закричала вдвое громче и втрое увереннее: — Ты признавался мне в любви! Говорил, что скучаешь по саду нарциссов, где мы были вместе, и звал меня туда снова, когда вернёшься! Лариэсса помнила эти строки наизусть. — Ты писал, что спасался от кошмаров войны одной лишь мыслью обо мне! Что спрятал для меня серебряные украшения, добытые в Йондгаре! Что считаешь дни до новой встречи, чтобы наконец обвенчаться! Папа Людовико нахмурился и повернулся к Альфонсо: — Это правда? Ты слал великой герцогине любовные письма даже после побега из Галлико? Если это подтвердится, вопрос о мнимом волеизъявлении отпадёт сам собой: тогда брак либо будет признан законным, либо, как и утверждал герцог Эд, обернётся для принца обвинением в брачном мошенничестве. Опешил и сам Альфонсо. Не отрывая широко распахнутых глаз от одного-единственного человека в зале, он твёрдо произнёс: — Ничего подобного не было. Однако смотрел он вовсе не на Лариэссу и даже не на папу. Его взгляд был прикован только к Ариадне. Видя, что принц не смотрит на него, Людовико переспросил: — Неужели правду говоришь? Лишь тогда Альфонсо обернулся к папе и смиренно склонил голову: — Разве посмел бы я лгать пред лицом Вашего Святейшества? Слова принца потонули в пронзительном визге Лариэссы: — Враньё! Улики! У меня есть доказательства! Вот же они — твои любовные письма ко мне! Хотя стражники крепко держали её, Лариэсса умудрилась запустить руку в мешок, который прижимала к груди, и швырнула его содержимое в воздух. Сорок, пятьдесят — чуть ли не сотня листов взмыли к самому потолку. Под этим кружащимся облаком пергамента люди принялись подбирать и читать разлетевшиеся страницы.

Волосы герцогини теперь были черны, как смоль. Это зрелище, в сочетании с её иссохшей, мертвенно-бледной кожей, вызывало отвращение, но именно такой цвет она жаждала больше всего: Альфонсо ведь желал видеть ту, чьи волосы черны.

Прочтя письмо, Лариэсса наотрез отказалась от зерновой пищи. Потому что именно так та женщина стала красавицей.

— Любовному посланию тут всё очевидно! Неужто великая герцогиня оказалась права?!

— О, боже мой, принц Альфонсо… Посылать такие сладкоречивые письма — и не собираться жениться? Неудивительно, что девушка всё приняла за чистую монету!

— Он сделал это намеренно. Ему требовалась поддержка Галлико, чтобы выжить в Йесаке. Разве это не чистое брачное мошенничество?

Однако кое-кто в толпе заметил странность:

— Постойте, но ведь письмо написано на этрусском. С какой стати ему писать дочери великого герцога Галлико на этрусском? Разве они не должны были общаться на раттанском?

— И в самом деле. А если не на раттанском, то мать принца Альфонсо была принцессой Галлико — он ведь свободно владеет их языком. Почему же письма написаны на этрусском?

Тем временем один человек, по воле судьбы, получил письмо, которое изначально предназначалось именно ему.

Среди разлетавшихся по воздуху пергаментов Манфреди вдруг заметил до боли знакомый почерк.

Вторая половина письма была посвящена забавным происшествиям и последним новостям из Сан-Карло. Синьорина Беделия исправно отправляла весточки жениху, сражавшемуся на войне: отчасти чтобы во всех красках описать ему происходящее, отчасти — чтобы развеять собственную скуку и вести дневник светской жизни.

Беда заключалась в том, что эти зарисовки с упоением читал ещё кто-то. В «забавных происшествиях Сан-Карло» то и дело мелькало имя Ариадны де Маре, и каждый такой фрагмент был густо исчёркан красными чернилами и испещрён пометками на галликанском.

Слова «украшенной вышивкой» были по нескольку раз обведены красным, а рядом теснились непонятные Манфреди записи на чужом языке.

Он сжал письмо в руках и задрожал от гнева: всё это время личные послания невесты читали словно какой-то новостной листок Сан-Карло — кто-то беззастенчиво упивался подглядыванием за чужой жизнью!

Наверняка та же участь постигла и письма, отправленные им самим. Охваченный паникой Манфреди бросился сквозь толпу, лихорадочно выискивая среди упавших на пол пергаментов как послания Беделии, так и свои собственные.

Тем временем среди собравшихся нашлись люди, обнаружившие куда более веское доказательство: великая герцогиня похитила и перерыла переписку не только принца, но и вообще всех этрусков, воевавших в Йесаке.

Тот, кто первым это увидел, не посмел закричать во весь голос — слишком страшно было представить последствия. Однако и держать такое в себе он не мог. Торопливо толкнув соседа локтем, он ткнул пальцем в нужную строчку.

Сосед тут же в ужасе прижал ладонь ко рту и передал лист дальше. В толпе поднялся глухой ропот.

Те же, кто ещё не успел его прочитать, но сочувствовал Лариэссе или держал сторону герцога Эда, принялись громко стыдить принца:

— Принц Альфонсо! Выходит, вы бессовестно морочили голову несчастной великой герцогине, лишь бы спасти собственную шкуру в Галлико?!

— И после всего у вас хватает наглости заявлять, что вы не хотите жениться?!

— Вы мужчина или нет?! Имейте совесть ответить за свои поступки!

Выкрики в толпе становились всё громче, пока один из тех, кто стоял в самом эпицентре этой бури, не выдержал — он больше не мог молча смотреть на происходящее.

— Господа! Взгляните сюда! — громко крикнул он и вытянул руку с зажатым в ней пергаментом. — Посмотрите на красные чернила!

Само письмо было написано синими чернилами, а поверх красовалась крошечная приписка красным, которая сразу бросалась в глаза.

Надпись гласила: «Моя любимая ЛАРИ».

Среди тех, кто увидел эти строки, поднялось волнение. Стоявшие поодаль не могли разобрать почерк на таком расстоянии, поэтому вытягивали шеи и наперебой расспрашивали соседей:

— Что там? Что в письме?

Человек, поднявший пергамент, во весь голос объяснил:

— Принц Альфонсо писал это вовсе не великой герцогине Лариэссе!

А то, что он из жалости не решился произнести вслух, тут же с неприкрытым злорадством выкрикнул кто-то другой:

— Эта сумасшедшая украла письма принца Альфонсо к его возлюбленной и просто приписала букву своего имени!

Воздух в коридоре вмиг похолодел. То, во что никто до последнего не мог поверить, оказалось непреложной истиной.

— Нет!

Пронзительный визг Лариэссы заполнил всё пространство:

— Нет! Это ложь! Принц Альфонсо любит меня!!!

Великая герцогиня кричала с прежней яростью — нет, даже ещё неистовее, чем прежде, но её крик больше никого не трогал. Силу человеческому голосу даёт вовсе не громкость, а готовность других людей внимать ему, — а Лариэссу здесь больше никто не желал слушать.

— Я вынесу решение, — раздался гулкий голос папы Людовико.

Собравшиеся разом обратили взоры на понтифика.

— Брачный договор между великой герцогиней Лариессой и принцем Альфонсо объявляется недействительным по причине мнимого волеизъявления.

— А-а-а-а!

Лариесса снова впала в яростное бешенство, но на этот раз стражники моментально её схватили. Один из них сжал её горло, и, задыхаясь и хрипя от недостатка воздуха, девушка наконец затихла.

— Ну же…

Ледяной, скользкий голос короля Галлико властно привлёк к себе внимание.

— Полагаю, никто не будет возражать, если я заберу своих родственников? — произнёс он.

Филипп IV наблюдал всё это представление с удивительной выдержкой. Обычно он не стал бы терпеть такой безудержный балаган на своих глазах. Однако отчасти из-за упадка сил, отчасти потому, что зрелище действительно выдалось грандиозным, король смог оставаться простым зрителем до самого финала.

Спектакль был завершён — настало время для действий. Однако занять главную роль на сегодняшней сцене Филиппу IV так и не дали до самого конца.

— Дорогой юный король. Погодите немного, — остановил его папа Людовико.Перевод: A Warding Shard · Актуальная версия: Ranobelib · VK