Сестра, на сей раз престол будет за мной Том 1 Глава 402 Я вижу будущее

Кавалером Изабеллы на балу был граф ди Паскале, однако домой её провожал маркиз Сальбати. С его супругой Изабелла была поверхностно знакома благодаря Женскому обществу Серебряного Креста.

Причиной, по которой пожилой и полноватый маркиз, а не статный молодой ди Паскале, сопровождал её, стала подаренная им тиара с красным топазом, размером напоминающим перепелиное яйцо.

— Ах, какое великолепие!

— Изабелла, ваше счастье куда более прекрасно, чем эта безделушка.

Впрочем, бесплатные блага в этом мире не существуют. Маркиз усадил Изабеллу в карету Контарини — точнее, принадлежавшую дому Бартолини, — и она вошла, делая вид, что уступает. Её мысли лихорадочно просчитывали стоимость.

Сколько же она стоит?! Если рубин подлинный, то цена не меньше пятисот дукатов, а то и выше!

Увы, это был всего лишь топаз, но даже с учётом золота и работы мастера, тиара стоила около сотни дукатов. Однако, будь то сапфир или топаз, получить такие деньги за один вечер улыбок было неслыханной щедростью.

Алые складки платья Изабеллы, казалось, поглотила темнота кареты. Тиара с прозрачно-красным камнем в последний раз сверкнула в свете факелов, освещавших вход.

— Нет-нет, на сегодня достаточно.

— Ну, не будь такой, Изабелла…

— Ай, не хочу! — капризно ответила она. — Вы же благородный человек!

Из кареты то и дело доносились приглушённые голоса мужчины и женщины, ведущих спор. На козлах, с выражением, которое трудно описать, сидел Агосто. Он был готов ворваться внутрь, услышав крик, но его госпожа оказалась настолько искусной в своём деле, что помощь не понадобилась.

В итоге с маркиза был получен топаз размером с перепелиное яйцо, и его выставили вон без особых успехов, а Изабелле осталось лишь подновить макияж губ.

Подправив помаду, она, в своём алом платье, снова легко и радостно вернулась в бальный зал.

Старый кучер из другого знатного дома обратился к Агосто:

— Эх, парень, питаешься пустыми мечтами.

— Что?

— Да глаза у тебя от страсти так и пылают.

От внушительной фигуры Агосто и его глубокого, низкого голоса старик на мгновение оробел, но всё же продолжил — уж слишком тоскливо было просто стоять здесь, ожидая своих господ.

— Видал я таких молодцов. Все они идут ко дну. Не заглядывайся на дерево, куда не сможешь забраться. Будешь целее и проживёшь дольше.

Агосто помолчал немного, а затем ответил:

— Я вижу будущее во снах.

— Чего?

Старик уставился на него, как на безумца, но Агосто лишь сдержанно приподнял подбородок:

— Завтра. Будет очень сильный дождь. Река выйдет из берегов.

Не поняв смысла этих слов, старый возница с вызовом переспросил:

— Чего-о? Сейчас же осень! С чего бы вдруг ливню пойти в такое время?

Агосто лишь тихо пробормотал что-то себе под нос, не желая спорить со стариком.

Это никакие не пустые мечты.

На следующий день на Сан-Карло обрушился невиданный ливень — явление неслыханное для сухой осени. Дождь лил не переставая, пока Тибр не вышел из своих берегов. В низовьях реки погибли люди и множество скота.

Я вижу будущее. И зная его, я способен на всё.

○ ○ ○

Время текло быстро. В Сан-Карло один за другим прибывали долгожданные гости и важные вести. Одной из таких новостей стало донесение от помощника кардинала де Маре из Монпелье.

— Ваше Высокопреосвященство, осмелюсь доложить: в архиве собора Монпелье за период с тысяча сто двадцать первого по тысяча сто двадцать третий год не обнаружено ни одной записи о рождении, где родителями значились бы Филипп или Августа.

— Вы уверены?

— Абсолютно уверен, Ваше Высокопреосвященство. Я перепроверил дважды и трижды. Имя Жан, мальчик, королевская кровь — как бы я ни искал, нет ни одной записи, которая хоть отдалённо совпадала бы по году рождения, полу, имени ребёнка и именам родителей.

Это означало одно: Жан, бастард Филиппа IV, не был зарегистрирован церковью. А замысел Ариадны заставил открыть рот даже кардинала, искушённого в хитростях и интригах.

— Проведите через собор положение о публичной достоверности документов, — предложила она тогда.

Доктрина публичной достоверности документов являлась одним из направлений правовой мысли Центрального континента. Её сторонники предлагали укрепить презумпцию истинности официальных бумаг.

Прежде, если покупатель приобретал землю по поддельной купчей, даже будучи уверенным в её подлинности, участок у него отбирали. Однако с принятием новой доктрины земля всё равно считалась бы принадлежащей тому, кто указан в надлежаще оформленном документе.

— Разумеется, такую силу нельзя придавать всем записям без разбора, — добавила Ариадна. — Лишь тем, что хранятся в архивах Святого Престола.

Рафаэль тоже с восхищением хлопнул себя по колену:

— Это же значительно укрепит авторитет и влияние Святого Престола!

— Именно. Такой законопроект без лишних споров примут на соборе, — закончила Ариадна и тонко улыбнулась. — Но ведь дьявол кроется в деталях.

Суть её предложения заключалась в следующем.

Во-первых, собор принимает решение об усилении доктрины публичной достоверности документов, наделяющей их абсолютной юридической силой.

Во-вторых, такая сила признаётся исключительно за записями, которые хранятся в архивах Святого Престола.

В-третьих, эта привилегия даруется не всем архивам, а лишь одному в каждом королевстве: при соборе Монпелье — для Галлико, и при соборе Сан-Эрколе — для Этрурии.

И, в-четвёртых, амнистия по Алеманнскому закону коснётся только тех документов, которые уже находились в архивах этих соборов на момент провозглашения указа.

При таком раскладе бастард Жан ни при каких обстоятельствах не смог бы стать законным сыном, даже если бы амнистия распространилась на год его рождения.

— Ведь в архиве собора Монпелье попросту нет записи о рождении бастарда Жана! — воскликнул кардинал.

— Верно, — подтвердила Ариадна. — Законную силу обретут только те документы, что уже находились на хранении.

Филипп и Августа не были в том положении, чтобы официально зарегистрировать своего ребёнка.

— Вероятно, они рассчитывали подменить мать или сделать что-то подобное задним числом, когда амнистия уже будет объявлена.

— Так вот почему ты свела всё к документам, которые уже хранятся в архивах! — осенило кардинала.

— Всё верно. Даже если амнистия по Алеманнскому закону пройдёт, о троне Жану можно забыть.

Хоть она и моя кровь, но в умении напакостить ближнему у неё поистине дьявольский талант.

Он мог сто раз согласиться с тем, что связать воедино амнистию и доктрину публичной достоверности — это изумительный ход. Но вот немедленно продавить такое решение ему не хватало духу. К тому же сама по себе амнистия была привилегией, противоречащей всем принципам, и кардинал никак не мог легко с ней смириться. Такова уж была натура Симона де Маре, и изменить её было невозможно.

Однако ради дочери он всё же решил переступить через себя. Для человека за пятьдесят — того возраста, когда умереть уже считалось благом, — это был немалый вызов. Но он всегда испытывал некоторую вину перед Ариадной. У знатных мужей Центрального континента, где бастардами никого нельзя было удивить, такое чувство встречалось редко.

Причиной тому было его собственное прошлое: он ведь и сам не знал, кем были его родители. Память полувековой давности была ещё жива; мальчишкой он считал пятна на потолке приюта и ждал родителей, которые так и не пришли. И эти смутные воспоминания невольно накладывались на образ чумазой девчонки, когда-то приехавшей из деревни.

Он был не в силах признаться в таком дочери, зато ради неё он был готов вволю потрепать нервы человеку, стоявшему куда выше него. Кардинал как раз ждал следующего гостя, прибывавшего в Сан-Карло — и этим гостем был не кто иной, как папа Людовико.

— Ха-ха-ха! Так вот каков твой дом? Да здесь убранство точь-в-точь как у выскочек, которые только-только разбогатели!

Особняк де Маре хоть и содержался как частное владение, всё же оставался собственностью церкви. Смутившись, кардинал поспешил возразить:

— Вообще-то это резиденция при соборе Сан-Эрколе!

— Да знаю я: кардиналом стал, развалюху купил и сразу же её перестроил. Только стены и остались. Так что всё это сделано исключительно на твой вкус, разве нет? О-о, позолота! Блестит-то как!

Кардинал де Маре только и мог, что багроветь и мелко трястись от возмущения. Единственное, что ему оставалось ради спасения собственного достоинства, — промолчать и не пускаться в долгие оправдания о том, что это лишь серебрение, кажущееся позолотой в лучах осеннего солнца.

— Хватит болтать, поднимайтесь скорее.

— Болтать? Сказать, что у будущего папы вкус как у выскочки — это, по-твоему, пустая болтовня?

— В столице полно народу, жаждущего аудиенции у Вашего Святейшества.

— Аудиенции у дряхлой развалины? Ну и идиоты.

— Оставьте сантименты и заходите уже. Нам ещё много чего нужно обсудить.

— Симон. Ты самый бессердечный человек на всём белом свете.

Успешно затолкав Людовико в свой кабинет, кардинал де Маре проверил, плотно ли прикрыта дверь, и сразу перешёл к делу:

— Мы согласимся на амнистию по Алеманнскому закону.

Глаза Людовико блеснули:

— Хо-о?

Папа был уверен, что кардинал наотрез отвергнет предложение Филиппа IV.

— Разве это не бьёт по выгоде принца Альфонсо, которую ты уже почти положил себе в карман?

Всему виной был Лео III, учинивший весь этот бардак с первенцем от любовницы и законным младшим сыном.

— Если амнистия пройдёт, разве у королевского бастарда не появится основание претендовать на престол?

— В том-то и дело…

Когда кардинал закончил объяснять, по кабинету раскатился громкий хохот папы:

— О, де Маре!

Вот ведь прожжённый мошенник.

И тут в голове у Людовико мелькнула мысль: сам де Маре в жизни бы до такого плана не додумался.

— И чья же это идея?----------------Прим. перев.: о скандале с маркизом Сальбати и его женой рассказывалось в главе 127. Объясняя папе, почему амнистия безопасна для Альфонсо, кардинал раскрывает события глав 184–185 — историю о подделке свидетельства о рождении Чезаре.Перевод: A Warding Shard · Актуальная версия: Ranobelib · VK