Сестра, на сей раз престол будет за мной Том 1 Глава 404 Похвала, которой не рады

— Ваше Святейшество, ваше сокрушение иноземных неверных — это поистине грандиозное свершение!

Лео III без остановки расхваливал недавний крестовый поход, а также лично папу Людовико.

— Ваше имя будет навечно вписано в летопись Центрального континента!

Понтифик не смог скрыть довольной усмешки. Каким бы искушенным политиком ты ни был и насколько бы ясно ни осознавал, что тебе беспардонно льстят, справиться с выражением лица удается далеко не всегда.

— Поход, открывший новые земли! Триумф истинной веры на других континентах! — с пылом воскликнул Лео III. На склоне лет он давно не ощущал подобного подъема.

«Экспансия на другие континенты» — фраза, от которой сладко билось сердце любого правителя. Стоило лишь намекнуть, как у всех начинала кружиться голова.

Лео III и сам так опьянел от собственных слов, что рассудок его слегка помутился:

— Вам предстоит и следующий поход! Святому городу всё ещё угрожает опасность с тыла. Необходимо искоренить неверных из самых отдаленных уголков земель, чтобы на всём полуострове не осталось ни единого язычника!

Альфонсо резко поднял голову и устремил взгляд на отца. Серо-голубые глаза блеснули сквозь копну золотистых волос, и взгляд, которым он окинул короля, не предвещал ничего хорошего.

Снова хочет всё на меня свалить?

Лео III имел привычку взваливать на сына все трудности, а самые сливки оставлять себе. Он действовал прямо противоположно тем правителям, которые принимают всю грязь на себя, а сыновьям оставляют самое лучшее.

Даже индульгенцию, которую Альфонсо привёз из Треверо, Лео III просто присвоил. Естественно, за победу в крестовом походе папа особым указом простил Альфонсо все прошлые прегрешения, так что в индульгенциях принц не нуждался, — но приятного всё равно было мало.

На лице принца читалось явное отвращение. То ли он надеялся, что густые волосы скроют его взгляд, то ли ему уже было всё равно, видит кто-то или нет. Впрочем, папу нисколько не волновало, о чём там думает командир его авангарда. Думать об этом должен был родной отец, а не временный спутник по политическим расчётам.

Тем временем Людовико едва не подпрыгивал от возбуждения:

— Тыл! Именно!

Он долго рассуждал о расстановке сил за Йесаком — на полуострове Хиджаз.

— Только очистив тылы, мы сможем обрести спокойствие! Если бы принц Альфонсо остался там ещё года на три, мы бы вымели оттуда всех неверных до единого!

Ариадна едва не выкрикнула вслух: «Старик совсем свихнулся?» — но вовремя прикусила язык. Чезаре же, напротив, смотрел на папу горящими глазами.

Пожалуйста, пожалуйста, заберите его снова. А ещё лучше — пусть погибнет в бою. Я даже завидовать не стану, если его причислят к лику святых.

Папа начал перечислять сорок восемь причин, почему он обожает принца Альфонсо. Большая часть этих слов шла от чистого сердца, но отчасти папа старался угодить и Лео III.

— Успехом минувшего похода мы во многом обязаны именно вашему сыну! Принц Альфонсо проявил такую доблесть, что неверные в Йесаке, говорят, до сих пор дрожат от одного вида чёрного шлема! Ха-ха-ха-ха!

— Альфонсо Каско Неро. Даже я об этом слышал, — поддержал его кардинал де Маре.

Это было не просто дежурное светское поддакивание — в сдержанной фразе кардинала таился восторг. Недаром ведь говорят, что зять — любимчик тестя.

Впрочем, осознав, что в походе участвовало много других людей, а он нахваливает одного лишь Альфонсо, папа поспешил упомянуть ещё одно важное имя:

— Но и великий герцог Ольденбург из Штернхайма на посту главнокомандующего тоже оказал немалую помощь, невзирая на все трудности.

Лео III тут же с готовностью поддакнул — сегодня он вообще выглядел человеком, рождённым лишь для того, чтобы со всем соглашаться:

— И это правда. На войне без звонкой монеты и надёжного снабжения никуда.

Король не упустил случая исподволь уколоть Галлико. Этим намёком он как бы невзначай напомнил: если бы те мерзавцы не мудрили с деньгами и припасами, папа добился бы гораздо большего.

Неприязнь к Галлико и Филиппу IV объединяла всех присутствующих, так что за столом царило полное единодушие. Людовико, довольный одобрительными возгласами и возможностью сообща приструнить общего врага, с готовностью принялся делиться планами на будущее:

— Но для передовой он вовсе не годится. Из-за того, что он командовал из глубокого тыла, силы крестоносцев тратились впустую. К тому же, говорят, в последнее время его здоровье сильно пошатнулось.

Однако изложить свои планы Людовико так и не удалось: в разговор вмешался принц Альфонсо. Сидевший до этого вразвалку, он выпрямился и спросил:

— Великий герцог тяжело занемог?

Альфонсо часто переписывался с Ольденбургом, но в последнем письме тот ни словом не обмолвился о болезни.

— Да, видимо, резко скрутило. С воспалением всегда так.

Людовико не проявлял особого сочувствия — человек, выживший после попытки отравления, смотрел на чужие недуги свысока. Надо же, свалиться от какого-то воспаления после нелепой травмы! Ну и слабак.

— Его сын ещё слишком юн, поэтому существует множество слухов. Таким образом, в следующем походе на Штернхайм рассчитывать не стоит, как бы всё ни сложилось.

Вместо сочувствия понтифик начал рассуждать о балансе сил. Четвертый крестовый поход должны были возглавить совершенно другие люди, ведь менялись и духовный лидер в лице папы, и фактический — в лице главнокомандующего. Преемника на своё место Людовико уже подобрал, а претендент на роль верховного главнокомандующего сидел прямо перед ним.

— Нам нужен полководец, одинаково хорошо разбирающийся и в передовой, и в тылу! Принц Альфонсо, именно вы идеально подходите для этой миссии.

Под столом Ариадна сжала кулаки так, что её руки задрожали. Похвала в адрес её мужа не вызвала у неё ни капли радости.

Кому ты хочешь уготовить судьбу вдовы-одиночки?!

Бывало, конечно, что жены сопровождали мужей в походах — обычно, если на войну отправлялся юноша, которому позарез нужно было оставить наследника, — но Альфонсо сначала должен был надеть корону. О любых заграничных поездках следовало думать лишь после этого. Кардинал де Маре полностью разделял её мнение.

«Как бы не так», — процедил он про себя, твёрдо решив привязать зятя к столице.

Сам принц тоже отнёсся к идее прохладно:

— Благодарю за столь высокую оценку…

Война только закончилась, он едва вернулся домой — и его снова отправляют воевать? А прекрасную жену, доставшуюся после стольких трудностей, оставить в Сан-Карло? В этом логове хищников, где, к сожалению, самые опасные из них — его собственная родня. Радоваться тут было нечему, сколько бы его ни нахваливали.

Хоть папа Людовико и рассыпался в комплиментах, желая осчастливить всех, его речи никого не обрадовали. Даже Лео III, ради которого всё и затевалось, улыбался в ответ кисло и через силу.

Понтифик, совершенно не замечавший настроения своих людей и подчинённых — кардинала де Маре, его дочери и принца Альфонсо, — едва уловимую перемену в лице монарха уловил мгновенно.

Вот как.

Лишь теперь папа мельком взглянул на Альфонсо. Тот, едва произнеся положенный ответ, снова принялся молча поглощать закуску.

Уйти от разговора и сосредоточиться на еде — самый мягкий способ дать понять собеседнику, насколько он тебе неприятен. Людовико и в голову не пришло, что это касалось и его самого, но одно он понял точно: сын держит обиду на отца.

Отец и сын вели тихую борьбу за власть. Король не то что не спешил передавать трон — он всячески сдерживал Альфонсо. А сын, добившийся немалых успехов, не просто разочаровался из-за такого пренебрежения, а вовсе похоронил любые ожидания от отца.

Смекнув, что к чему, понтифик цокнул языком при виде старческой жадности Лео III.

Вечно он всё равно не проживёт.

Иметь родного сына и даже не думать делиться властью… Да ещё вести себя так, когда сын — сам Альфонсо Каско Неро! Совсем уж обнаглел, не иначе.

Папе, которому из-за отсутствия наследника пришлось усыновить престарелого де Маре, такое не могло не действовать на нервы. Впрочем, Людовико, буквально знавший день своей скорой кончины, и Лео III, чьей главной заботой на старости лет оставалось здоровье, вряд ли могли понять друг друга.

Трапеза шла своим чередом, а Лео III назойливо и дотошно расспрашивал папу о его планах на будущее. Он так увлёкся, что даже не замечал, как собеседник едва притрагивался к еде. Король изо всех сил пытался сообразить, как бы Этрусскому королевству урвать побольше, а вложить поменьше. Однако Людовико был не в том положении, чтобы строить долгосрочные планы, и отвечал весьма уклончиво.

— К тому же… есть просьбы рассмотреть особую амнистию в честь победы в Третьем крестовом походе, — протянул папа.

— Вы об амнистии по Алеманнскому закону? — оживлённо вклинился Чезаре, который уже давно сиял от радости. — Ведь столько талантливых юношей стонут под бременем навязанных ограничений!

Людовико лишь с улыбкой посмотрел на молодого герцога, не проронив ни слова. Во взгляде папы сквозило такое благодушие, будто он глядел на сына старого друга. Ариадна про себя подивилась мягкости понтифика — простить такую беспардонную выходку! Будь она на его месте, то сразу бы атаковала словами: «Ты и впрямь мнишь себя талантливым?»

Но красивым молодым людям всегда удавалось расположить к себе стариков. В полной мере пользуясь произведённым впечатлением, Чезаре продолжал распинаться с позволения папы:

— Это возможность для незаконнорождённых детей послужить стране и народу, вместо того чтобы вести разгульную жизнь!

Альфонсо осушил бокал белого вина, чтобы скрыть усмешку. Сваливать на систему собственный разгул — просто абсурд. Принц ни секунды не сомневался: родись Чезаре законным старшим сыном, он бы не стал усердно трудиться.

— Когда человеку так не повезло с рождением, у него попросту нет стимула развиваться.

Рождение Альфонсо было совершенно иным — благополучным, — но и его выволокли на поле боя и заставили развивать способности.

Он лишь усмехнулся. Будь на его месте Рафаэль, тот отчеканил бы ответ по слогам: «А, значит, тебя, как бастарда, не призвали, ты дома бездельничал и потому не развился? Ну тогда понятно». Альфонсо был мягче друга, но и он не смог скрыть издёвки.

К счастью, Чезаре во все глаза смотрел на папу, лица принца не видел и с жаром продолжал:

— У незаконнорождённых просто нет шанса себя показать!

Пропуская эту чушь мимо ушей, Альфонсо искоса взглянул на изящную девушку в синем платье и приподнял бокал в её честь.

За тебя, преодолевшую все преграды.

Рядом с ним сидела та, кому как внебрачной дочери и женщине общество не оставило ни единого шанса пробиться. Ещё девчонкой она возглавила приют Рамбуйе и удостоилась графского титула. А герцог Пизано прямо перед ней бесстыдно выдавал собственную никчёмность за общую беду всех бастардов.

Обычный человек ещё мог бы опустить руки, решив, что путь к чинам для него закрыт. Но тому, кто претендует на престол, подобное непростительно: истинный государь обязан пробиваться сквозь любые препоны. По мнению Альфонсо, Чезаре лишь выставлял себя на посмешище, и принцу было попросту стыдно быть с ним частью одной семьи.

В обычное время Чезаре и сам быстро сообразил бы, какую глупость несёт, и прикусил бы язык. Но сейчас он был опьянён тем, что папа Людовико и амнистия по Алеманнскому закону маячат прямо перед носом. А уж когда Лео III принял его сторону, старший бастард короля окончательно потерял голову.

— В словах герцога Пизано есть доля истины, — с напускным добродушием улыбнулся Лео III, держа бокал с вином. Он пил его как воду, но оставался бодр и свеж — единственное, чем он ещё мог похвастаться. — Я считаю, способным людям нужно давать важные посты, невзирая на происхождение.

Король указал подбородком в сторону Ариадны, сидевшей наискосок от него:

— Взять хотя бы нашу графиню де Маре — я ведь спас её! И посмотрите, как она преуспела: ещё совсем девчонкой спасала бедняков.

У всех присутствующих, кроме папы Людовико, вытянулись лица. И Ариадна с Чезаре, и кардинал де Маре, наблюдавший весь этот позор воочию, и Альфонсо, узнавший обо всём позже, — все прекрасно знали: Лео III пожаловал ей графский титул лишь потому, что жаждал сделать её своей женой.

Узнай король их мысли, он бы взвился до потолка. Он-то ведь собирался сделать её королевской супругой исключительно ради зерна и золота, без всяких там низких помыслов! Так что он и впрямь оценил её способности. Ага, конечно.

Король между тем продолжал:

— Амнистия по Алеманнскому закону видится мне весьма разумной мерой. Она не колеблет святости брака и основ общества, защищающих семью и Богоматерь, но временно открывает дорогу толковым людям.

Во взглядах Лео III, прежде твердившего, что «бастард есть бастард», наметился поразительный сдвиг.

Чезаре просиял. А король задал тот самый вопрос, который его первенец жаждал услышать больше всего:

— Как по-вашему, одобрят ли амнистию?