Сестра, на сей раз престол будет за мной Том 1 Глава 406 Мечтания Ипполито

Ипполито с превеликим трудом удалось выторговать сносные условия, устроившие обоих. Как и подобало главарю шайки, Марко упрямо гнул своё и сыпал вздорными требованиями, но главного Ипполито всё же добился: разойтись по-хорошему и сохранить все пальцы в целости.

Решающим доводом стало объяснение, что он не перебегает к конкурентам, а вовсе уходит из дела. Впрочем, втолковать это оказалось непросто.

— Чего? Служить? Ты? Во дворце? — Марко уставился на него с глубоким сомнением.

Королевский чиновник получал около пятнадцати дукатов в год.

Столько уличный заправила в их банде заколачивал за одну неделю. А под началом Ипполито, державшего в кулаке всю контрабанду Сан-Карло, ходило почти три десятка таких людей. Если бы он забирал всю выручку себе, не делясь с подручными, то получал бы до двух тысяч дукатов в месяц.

— Я чего-то не пойму. Ты у нас богач, что ли?

Служба при дворе была скорее почётной обязанностью. Если жить бережливо, пятнадцати дукатов в Сан-Карло вполне хватало на повседневные расходы, но для тех, кто привык сорить деньгами, как Марко и Ипполито, это были сущие слёзы.

Марко прекрасно помнил, как подобрал Ипполито на улице — со сломанным носом и без гроша за душой. В его словах звучал неприкрытый укор с ноткой подозрения: откуда взяться золоту у голодранца?

— А, э-э… понимаешь, тут такое дело… — залепетал Ипполито.

Стараясь не сболтнуть лишнего, он принялся путано объяснять: отец поднялся высоко, забот на него свалилось много, а сам Ипполито просто хочет помочь ему, как преданный сын.

Заикаться о том, что при дворе можно урвать куда больше выгоды, не следовало ни в коем случае. Чего доброго, такой прожжённый уличный бандит, как Марко, решит сделать карьеру кардинала рычагом для шантажа. Однако все в округе знали, кем был отец Ипполито — кардиналом архиепархии Сан-Карло, представителем Святого Престола и первой фигурой папской курии. Втолковать Марко, будто к такому человеку идут на подмогу из чистой сыновней любви, да ещё и за гроши, было почти невозможно.

В известности отца и крылась беда. Не будь он так известен, можно было бы просто соврать, что папа умер и теперь надо кормить маму. Но Марко понимал лишь язык силы, крови и звонкой монеты. Поверить, что Ипполито бросает золотую жилу ради одного лишь «сыновнего долга»? Да с какой стати?

Впрочем, Марко зацепился совсем за другое.

— Чего? Стыдно, значит, перед Небесным Отцом за такие делишки?

Ипполито вздрогнул и сжался. Взбеленись сейчас Марко от обиды — мол, «ты моё дело постыдным зовёшь?!» — и кинься он с горящей головнёй в руках, Ипполито оставалось бы только терпеть, пока его не изобьют как собаку.

Но Марко отреагировал совсем иначе.

— Ну да, тут ты прав, — протянул он. — Отец-то у тебя в церкви служит, а ты в такую грязь полез — перед Небесным Отцом и впрямь совестно. Да и семь ангелов, что следят за тем светом и перерождением, такое могут и не одобрить.

Ключом к сердцу Марко была вера. А кроме неё — разве что мама.

— Я хоть и сам в деле, а слова покойной мамы помню: живи так, чтобы перед ангелами спину не гнуть и глаза не прятать.

Марко ещё долго разглагольствовал о том, какой прекрасной женщиной была его мать и чему учила его с малых лет, а затем твёрдо пообещал отпустить Ипполито.

— Будь мама жива, я бы сам так же сделал. Вали. Сдай дела кому-нибудь из своих, а перед уходом зайди попрощаться.

Расстались они до смешного мирно, но Марко не зря держал в кулаке весь порт. Отпустив Ипполито целым и невредимым, он взамен обобрал его до исподнего.

Ипполито пришлось сдать всю свою клиентуру, раскрыть секрет табачной смеси и отдать землю под склад, купленную на прошлую выручку. Марко упёрся: раз брал под табачные запасы, земля остаётся банде, и плевать, что платил из своего кармана. В итоге у Ипполито не осталось ничего, кроме сотни дукатов на мелкие расходы.

Как ни странно, Ипполито совсем не расстроился. На душе было даже легко.

По бандитским законам это значило одно: Марко действительно решил дать ему уйти. Отпусти он Ипполито без всяких условий, непременно заявился бы среди ночи к особняку де Маре и потребовал: «Пусть отец выйдет!» Таков уж был этот мир.

Какое облегчение! Начну простым чиновником, окажусь в самом центре кадровых дел и…

В мыслях Ипполито уже рисовалась прекрасная картина: он пристраивает нужных людей на ключевые посты Святого Престола, берёт тысячу дукатов задатка, а потом с каждым повышением протеже отщипывает себе по двадцать процентов от дохода епархии. Пусть сиюминутная прибыль меньше, чем от табака, но после десятка таких сделок деньги польются сами собой — ничего делать и не придётся!

Нынешнее дело ему осточертело: бегай на своих двоих, угождай чужим капризам, пей через силу ради сделки. То, что он замышлял теперь, было куда более изощрённой и циничной торговлей должностями, но Ипполито даже в голову не приходило, будто в этом есть что-то дурное. В его мире так наживаться считалось в порядке вещей.

Всё равно ведь не женат, можно со временем и в священники податься…

Ипполито предавался грезам. Женитьба, конечно, виделась ему желанной, но лишь как средство заполучить более влиятельную партию и восполнить недостающий титул. Ни о какой истинной любви или желании провести остаток дней с одной-единственной женщиной не шло и речи.

Если бы невеста была писаной красавицей — прекрасно, но ведь любая со временем приедается. Намного лучше менять их как можно чаще. Мысль о том, чтобы всю жизнь делить ложе с одной-единственной, вызывала у него лишь скуку.

Если сан поможет ему обрести заслуженное высокое положение — почему бы и нет? Правда, ужасно раздражало, что вокруг будут шептаться: мол, сестра перехватила графский титул, вот он и подался в церковь от безысходности.

Однако Ипполито был человеком прагматичным. Пусть на его пути и стояли формальные преграды, подобные Мораторию, он не сомневался, что отец всё уладит.

Ну…

Этот Бальтазар ведь тоже стал священником, не совершая никаких паломничеств и не проповедуя в глуши?

Чем Рафаэль де Бальтазар лучше меня?

Ипполито самодовольно ухмыльнулся. Десертом его никто не собирался угощать, а он уже вовсю хлебал огуречный рассол. Сладко, солоно — и на удивление вкусно.Прим. перев.: о Моратории применительно к Рафаэлю упоминалось в главах 273 и 346.

○ ○ ○

Ариадна наконец встретила долгожданную гостью.

— Синьор Дженнарозо… сказал мне идти сюда…

Виконт Дженнарозо являлся правой рукой герцогини Бьянки и вёл все практические дела в доме Таранто.

— Скорее, проходите! — отозвалась Санча.

Она с первого взгляда поняла, кто прибыл, и, стараясь не привлекать излишнего внимания, быстро проводила гостью наверх, в кабинет хозяйки.

Ариадна предложила гостье стул:

— Присаживайтесь.

Эта женщина должна была стать свидетельницей неверности Лукреции и раскрыть тайну рождения Ипполито. Однако гостья оказалась не совсем такой, какой её представляла Ариадна.

Прежде всего, не сходились сами данные. В качестве свидетельницы ей виделась пожилая дама, годившаяся Лукреции в няньки. Чтобы досконально знать детали тех лет, нужен был человек из самого близкого круга. А чтобы понимать всю подоплёку, этот человек должен был занимать достаточно высокое положение.

Если только Лукреция не была полной дурой, она не стала бы по неосторожности или ради пустой забавы делиться подобным со сверстницей — скорее, обратилась бы за советом к кому-то надёжному и опытному.

Но перед Ариадной стояла женщина лет сорока — ровесница самой Лукреции.

Неужели я… переоценила Лукрецию?

Вполне вероятно. Чтобы развеять сомнения, Ариадна начала расспрашивать гостью:

— Вы из Таранто?

— Нет.

— Знали Лукрецию лично?

— Нет.

Реальность всё сильнее расходилась с ожиданиями. И родной край, и происхождение, и весь жизненный путь — всё было совершенно иным.

Внимательно наблюдая за выражением лица Ариадны, женщина неловко заговорила:

— Матушку мою звали Джан Галеаццо…

При этом имени маска Ариадны на мгновение дрогнула, но тут же вернулась на место. Управляющая фермой в Бергамо, издевавшаяся над ней в детстве… Имя, которое Ариадна давно вычеркнула из памяти.

Пока она возвращала себе привычное самообладание, гостья продолжила:

— А я Мария Галеаццо… Сначала трудилась на подённой работе при доме де Маре, а потом меня отобрали присматривать за северными складами — так я и оказалась в папской деревне.

Речь шла о землях, напрямую управлявшихся Святым Престолом. Папская деревня располагалась немного севернее фермы в Бергамо и относилась к этрусской епархии.

Мария Галеаццо с возмущением произнесла:

— Лукреция была весьма близка с моей матерью. Оттого и устроила её на место управляющей фермой.

До этого момента Ариадна критически оценивала гостью. Быть может, это просто мошенница, решившая навешать лапши на уши и сорвать куш? Да и сам изложенный ею сюжет восторга не вызывал. Джан Галеаццо, надо же.

В десятку самых ненавистных для Ариадны людей покойная входила без труда, хоть и не дотягивала до первой пятёрки. Ожидать от её дочери особой порядочности или доброты не приходилось. К тому же Лукреция всегда была одержима сословиями и положением. С какой стати ей изливать душу простой крестьянке, сосланной управлять далёкой фермой? Она ведь даже не была её личной горничной.

В общем, если эта тётка вздумает заявить: «Матушка слышала от госпожи Лукреции…» — Ариадна немедленно выставит её за дверь.

— Дружба дружбой, но Лукреция не выкладывала ей всё до мелочей…

О, плюс в её пользу.

А ещё гостья назвала Лукрецию просто по имени, без всякого «госпожа».

— И если бы они и впрямь дружили, она не стала бы убивать матушку.

Лукреция подослала убийц к Джан Галеаццо из страха, что кардинал де Маре узнает о присвоении денег, выделенных на содержание Ариадны. Сама будучи отчасти причастной к тому давнему делу, Ариадна лишь крепко сжала губы.

— Но по крайней мере они были достаточно близки, чтобы доверить вот это.

Женщина протянула некую тетрадь, и Ариадна взяла её в руки.

Это был дневник.

— Лукреция знала, что матушка была неграмотна, вот и отдала ей тетрадь со спокойной душой. Сказала, мол, память о детстве, а в особняке места мало, хранить негде — так и попросила подержать на ферме.

Дневник лежал вместе со старым платьем, из которого хозяйка давно выросла, и потрёпанными безделушками.

Недалёкая Лукреция даже не поняла, что придумала худшую отговорку на свете. Особняк де Маре не зря прозвали «великим»: не могло там не хватать места в кладовых. Всякому было ясно, что эти памятные вещи она просто прятала от мужа.

Джан Галеаццо почуяла здесь запах денег и собиралась при случае шантажировать Лукрецию. Вот только Лукреция расправилась с ней раньше, чем та успела что-то предпринять. И впрямь: ранг злодея определяет способность действовать.

— Когда Его Высокопреосвященство стал иногда наведываться в Бергамо, Лукреция, видать, забеспокоилась и велела перепрятать вещи на папскую ферму.

В тот же миг Ариадна вспомнила, какие цветы покойная любила больше всего. На папской ферме как раз выращивали луковицы тюльпанов.

Так вот почему она велела передать Ипполито, чтобы тот искал любимые цветы матери!

Тюльпаны завезли из Мавританской империи, и разводить их на землях Святого Престола сочли неподобающим. Из-за волны критики затею с фермой пришлось прикрыть, а ведь когда-то это было одним из приоритетных начинаний кардинала — торговля тюльпанами обещала немалый куш.

Постойте… Отец часто бывал на ферме в Бергамо?

Впрочем, увлёкшись тетрадью в руках, Ариадна выбросила эту мысль из головы.

— Могу я взглянуть? — спросила она.

— А как же! И ещё там вот это было.

Мария Галеаццо протянула довольно объёмный деревянный ларец. Внутри лежало старомодное шёлковое платье, побитое молью, нечто вроде совсем истлевшего букета и литая серебряная пуговица — всё, что Лукреция когда-то оставила на хранение Джан Галеаццо.

Поставив ларец перед собой, Ариадна принялась перелистывать страницы.

Ариадна мысленно ахнула.

Ого, значит, его звали Лоренцо?..

Подумать только: она уже тогда понимала, что этот мужчина не вернётся. Чутьё у Лукреции всегда было дьявольски острым.

Ариадна заглянула в деревянный ларец, переданный Марией Галеаццо, и достала серебряную пуговицу. На металле был выбит герб: извивающаяся змея, изрыгающая пламя.

Огнедышащая змея… Огнедышащая змея, значит?..

Ой-ой… Больно.

Ариадна даже задумалась: а можно ли вообще показывать отцу этот дневник целиком? Не лучше ли как-нибудь предъявить только выдержки, где прямо упомянут настоящий отец Ипполито?..

Вот оно!

Глаза Ариадны азартно блеснули.

Записи были предельно откровенными, без прикрас. Ариадна ни на миг не сомневалась: ни один мужчина в мире не простит подсунутого кукушонка, прочитав подобные строки. Даже если это следующий папа, которому положено быть воплощением великого сострадания.

С омерзительным Ипполито будет покончено.----------------Прим. перев.: «великое сострадание» (대자대비) — буддийский термин; синкретическая религия Центрального континента включает в себя как католические, так и буддийские концепции.Перевод: A Warding Shard · Актуальная версия: Ranobelib · VK