Сестра, на сей раз престол будет за мной Том 1 Глава 411 Тепло в сердце

Дворецкий Николо выдвинул это предположение не просто так; он пришел к выводу, что кардинал наведывается сюда из-за своей дочери, синьорины Ариадны. Без такого чутья к тонкостям дела, влиятельного господина долго на службе не удержат.

Однако прелат помолчал, а затем ответил:

— Это не принесет пользы.

Симон де Маре еще долго бродил по территории фермы. Его занимали вовсе не обязанности посланника Святого Престола: кардинал не встречался с управляющими, не осматривал зернохранилища и не прислушивался к жалобам крестьян.

Он просто бесконечно ходил вокруг дома, где, как он полагал, обитала его дочь. Достаточно близко, чтобы почувствовать тепло в сердце, но в то же время достаточно далеко, чтобы девочка ни в коем случае его не заметила.

Вот только здание, вокруг которого обходил территорию кардинал де Маре, оказалось вовсе не флигелем для прислуги, где воспитывалась Ариадна, а главным домом, где проживала старуха Джан Галеаццо вместе со своей семьей.

— Николо, послушай, — внезапно обратился к нему кардинал.

— Да, Ваше Высокопреосвященство.

— Если ты будешь умирать от голода, а тебе предложат еду прямо перед носом, но так и не дадут, ты разозлишься?

— Разумеется, разозлюсь.

— И ведь куда сильнее, чем если бы тебе вообще ничего не показывали?

— Полагаю, что так?..

— Да… — произнес кардинал, продолжая обходить главный дом. — Возвращаемся.

Он принял решение не встречаться с дочерью. В любом случае, забрать ее в особняк в Сан-Карло он не мог.

Увидев мое лицо, она лишь разозлится. Не стоит ее дразнить, в самом деле.

Будучи мальчишкой, жившим в приюте при монастыре, Симон лелеял лишь одну мечту: однажды появится прекрасная, изысканно одетая знатная чета, крепко обнимет его и заберет к себе домой. В этих детских фантазиях не было места благородному господину, который явился бы со словами: «О, так ты мой сын! Я проведал тебя и убедился, что ты в порядке. Но с собой не возьму — я ведь тебя бросил».

Подобного Симон просто не смог бы вынести. Эти сиротские годы он сумел пережить лишь благодаря тому, что отчаянно цеплялся за мечту. Если бы эта мечта разбилась вдребезги — у него не осталось бы сил жить дальше.

И все же, по крайней мере, одного правила он придерживался: поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Как ни посмотри, это ни капли не походило на родительскую любовь, но для него это был единственный известный ему способ проявить уважение к человеку.

Усевшись в серебристую карету Святого Престола, кардинал отправился в путь. А из угловой комнаты главного дома за ним украдкой наблюдала старуха Джан Галеаццо, недобро прищурив глаза.

— Эй, ты! — окликнула она проходившую мимо девочку-служанку. — Вынеси вещи госпожи Ариадны со второго этажа и перетащи их на третий. А ее комнату отдай моему младшему сыну.

Прошел почти год, а кардинал так ни разу и не заглянул к дочери.

Старуха не знала, зачем он вообще сюда наведывался, но одно понимала точно: у крысенка не было ни единой возможности пожаловаться отцу.

— Не готовь ей еду отдельно, пусть ест то же, что и мы. Это ведь тоже стоит денег! — скомандовала она.

Так началось падение Ариадны: сначала ее выселили на чердак третьего этажа, затем — в каморку для прислуги на первом, а после и вовсе во флигель для работников.

Кардинал ничего этого не знал. На следующий год, весной, он вновь приехал на ферму в Бергамо и по привычке бродил вокруг главного дома, где дочери давно уже не было.

Если ему случайно попадалась на глаза Джан Галеаццо, та с преувеличенным восторгом начинала расписывать, как сытно ест и как прекрасно живет юная госпожа Ариадна.

Кардиналу не хватало духу переступить порог и увидеть ребенка, но и стать настолько бессердечным, чтобы забыть о ней вовсе, он тоже не мог.

Симон де Маре снова и снова ходил перед главным домом, и множившиеся морщины на его лице отражали бремя человека, который не способен ни забыть о том, что его мучает, ни отмахнуться от этого, ни справиться с этим — и не находит сил поступить правильно, а лишь бесконечно откладывает решение.Прим. перев.: сформулированное кардиналом правило — аллюзия на цитату из Евангелия от Матфея (7:12): «Итак, во всём, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними» (Синодальный перевод). Этот принцип известен в христианстве и в этике как Золотое Правило.

○ ○ ○

— Ари! Ари! Ты в порядке? Ты в порядке?!

Едва тьма рассеялась перед глазами, Ариадна увидела отца: словно обезумевший, он непрестанно гладил ее по лицу.

— Ваше Высокопреосвященство! Ваше Высокопреосвященство! Врач уже в пути! — встревоженно прокричал снизу Николо. Этот голос звучал лет на десять старше того, что она слышала мгновение назад.

— Что ты там копаешься, живо сюда! — заорал кардинал во всю глотку.

Ариадна отвела руки отца в сторону. Врач ей был не нужен.

Заметив, что дочь пошевелилась, кардинал вздрогнул от неожиданности и с тревогой вгляделся в ее лицо:

— Детка, ты пришла в себя?!

Ариадна сквозь пелену слез пристально посмотрела на него снизу вверх. Перед глазами всё расплывалось.

— Отец…

Изначально она рассчитывала предать огласке тайну рождения Ипполито, чтобы разорвать связь между ним и кардиналом де Маре, стоящим на пороге величайшего возвышения. Как раз в начале лета Ипполито влип в грязную историю с Бьянкой и со скандалом сбежал из дома. Ариадна планировала представить дело так, будто кардинал ещё тогда отрёкся от непутёвого отпрыска, и с тех самых пор Ипполито перестал принадлежать к роду де Маре.

Она даже прикидывала, не приукрасить ли историю в зависимости от реакции общества: объявить, будто кардинал с самого начала знал тайну его происхождения, но из жалости и любви растил как родного, а затем разочаровался в его поведении и в конце концов выставил за дверь.

Но какой толк теперь от всех этих расчётов? Не Ипполито ли был тем, кого кардинал любил по-настоящему?

Если вы сами выбрали гибель, то должны пойти ко дну, обняв её, — другой человек не в силах вытащить вас против воли.

Должна ли я спасать вас, отец? Нет… Захотите ли вы вообще, чтобы я вас спасала?

Но прежде чем окончательно отпустить отца, Ариадна хотела задать ему один вопрос — тот самый, который всегда боялась произнести вслух. Лишь теперь, когда всё катилось к катастрофе, когда всё вокруг готово было обратиться в прах, эти слова всплыли в памяти, и она наконец смогла их выговорить.

— Отец… — дрожащим голосом спросила она. — Вы любите меня?

Ответ Симона де Маре последовал мгновенно:

— Конечно, люблю!

Он выпалил свой ответ несравнимо быстрее, чем в тот день, когда Чезаре просил руки Изабеллы. Ариадна не успела даже испугаться. Она уже зажмурилась, готовясь к худшему, но ещё до того, как разум осознал, что бояться нечего, в груди разлилось странное облегчение.

Кардинал де Маре крепко прижал дочь к себе:

— Ты что, головой стукнулась, раз задаёшь такие нелепые вопросы?!

Это был забавный укор. Ариадна не выдержала и вновь разрыдалась. Она и без того плакала, но в глазах откуда-то взялись новые, ещё не выплаканные слёзы.

— Ну чего ты… чего ты опять плачешь?.. — снова растерялся кардинал.

Морщинистой рукой он продолжал поглаживать спину Ариадны, сидевшей рядом с ним на полу. Дочь так горько плакала, что не могла вымолвить ни слова, и всё, что ему оставалось, — это успокаивать взрослую девушку, словно несмышлёное дитя.

Он никогда не проявлял к ней подобной заботы даже в младенчестве, отчего каждое его движение казалось неловким и робким. В обычное время строгий прелат ни за что не позволил бы себе столь непривычного проявления чувств к взрослой дочери.

Стоило однажды упустить нужное мгновение — и наверстать упущенное спустя долгие годы оказалось так тяжело. То душевное тепло, которое он мог бы подарить дочери когда-то, вовремя защитив и согрев её сердце, теперь казалось утраченным навсегда. И всё же запоздалое сочувствие коснулось её души. Пусть слишком поздно, но эта робкая забота окутала и отогрела давно остывшее сердце.

Так они провели немало времени: дочь безутешно выплакивала многолетнюю боль в объятиях отца, а он продолжал гладить её по спине.

Столичный врач всё ещё задерживался в пути, однако другие подоспели куда быстрее. Первыми из посторонних на шум явились рыцари, которых в своё время приставил для охраны особняка принц Альфонсо. Патрулируя прилегающую территорию, они решительно вломились внутрь, невзирая на явное недовольство Джузеппе.

Осознав, что причиной переполоха стал старший сын этого дома, а не вторжение чужаков, рыцари не стали сразу его задерживать. Однако они не спеша рассредоточились и заняли позиции перед входом в кабинет.

Следующей на пороге появилась женщина средних лет, крепко прижимавшая к груди увесистый дневник, — Мария Галеаццо.

Ипполито не знал её в лицо, да и сама Мария не стала с порога объяснять, зачем явилась. Однако незнакомая женщина, застывшая в дверях с решительным видом и крепко сжимавшая свёрток бумаг, определённо бросалась в глаза.

Пусть Ипполито и был болваном, но звериное чутьё — точь-в-точь как у матери — его не подвело. Он нутром понял: если не унести ноги сию же секунду, дело кончится скверно.

Пока кардинал не замечал ничего вокруг, уделяя всё внимание Ариадне, Ипполито прижался спиной к стене коридора и начал осторожно пятиться. Оказавшись у парадной двери первого этажа, он резко развернулся и бросился наутёк.

Запоздало поняв, что происходит, Джузеппе закричал:

— Держите молодого господина Ипполито!

Но увы — по своему положению в доме беглец всё ещё оставался молодым господином. А хозяевам, что могли разобраться с этой сумятицей, сейчас было не до приказов. Сам же Джузеппе не смел распорядиться: «Бейте, убейте, делайте что угодно, но притащите этого мерзавца назад!»

К тому же самые умелые люди здесь — рыцари ордена Чёрного Шлема — вовсе не подчинялись Джузеппе. Их долг ограничивался лишь охраной особняка и защитой важных особ.

Пока рыцари колебались, решая, стоит ли вмешиваться, Ипполито благополучно добрался до своего пегого коня, вскочил в седло и на полном скаку прорвался через главные ворота.

В тот день удача, как никогда, была благосклонна к нему.

○ ○ ○

Хотя Ипполито и сумел сбежать, это никак не означало, что правда перестанет быть явной.

Выслушав до конца исповедь Марии Галеаццо, кардинал закрыл лицо руками:

— Дочь, которую я не воспитывал… и чужой сын, которого я считал родным.

В памяти всплыло детство Ипполито. Симон де Маре большую часть родительских обязанностей переложил на Лукрецию, часто отсутствуя дома. Тем не менее, как отец, живущий под одной крышей, он всё же разделил с мальчиком несколько поистине счастливых мгновений.

И он до сих пор отчетливо помнил день, когда Ипполито впервые произнес: «Па-па». Мальчик долго не начинал говорить, а молодая Лукреция, утирая слезы, утешала себя мыслями о том, что мальчики всегда развиваются медленнее, да и родился он недоношенным, всего на седьмом месяце — бедное дитя.

Однако слово «папа» далось ему на удивление рано. В тот момент сердце молодого де Маре наполнилось ликованием и счастьем, словно взорвался фейерверк.

Вот она — его семья. Вот оно — его будущее. Вот оно — начало рода, призванного защищать его и его близких.

Прижимая к себе своего первенца, молодой отец строил для сына самые светлые мечты.

Но всё это оказалось лишь несбыточной мечтой. Напрасной тратой сил. Бессмысленной, тщетной затеей.

— Изабелла и Арабелла… они мои дочери? — пробормотал он, всё ещё скрывая лицо в ладонях.

Ариадна, знавшая ответ, протянула ему дневник Лукреции:

— Не желаете взглянуть?.. — произнесла она, тут же поспешно добавляя: — Только будьте готовы: чтение этих записей будет непростым испытанием.

Рождение Изабеллы было подробно описано в дневнике. Лукреция опасалась, что малышка унаследует черты Симона и родится некрасивой, но с удивлением отмечала её изящный, точёный носик с самого рождения. Она с гордостью вспоминала, как несла дочь на первое крещение в величественный собор, и как все восхищались красотой девочки. И множество других подобных мелочей.

К моменту рождения Арабеллы достаток семьи значительно вырос, и привычка вести записи постепенно угасла. Однако и сохранившихся строк оказалось более чем достаточно, чтобы понять: младшая дочь также была от кардинала.

Симон де Маре не спешил открывать этот ящик Пандоры. Он лишь молча взирал на Ариадну. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз всё же читалась скорбь.

Сострадание к отцу пересилило. С дрожью в голосе Ариадна изложила всё прямо:

— С того момента, как вы начали жить вместе, Лукреция вам не изменяла.

Хотя попытки с её стороны всё же случались — просто они оказались безуспешными. Ариадна решила, что нет смысла упоминать об этом сейчас.

— Изабелла и Арабелла — ваши дочери. Можете не беспокоиться.

Ариадна понимала: для неё было бы куда выгоднее, если бы кардинал усомнился в этом. Вторым по степени выгоды вариантом было бы позволить ему самому ознакомиться с дневником. Только если гнев на Лукрецию достигнет предела, он без малейших колебаний отверг бы Ипполито и навсегда лишил бы поддержки Изабеллу.

Но проявить хладнокровие и расчётливость мешала жалость к отцу. Читать собственными глазами, как женщина, которую ты любил всю жизнь, называет тебя никчёмным, отталкивающим и ужасным — через такое испытание никто не должен проходить.

Кардинал выслушал дочь и отодвинул дневник. Однако это вовсе не означало, что он никогда не откроет его.

— Позже… Я прочту его позже.

Отец и дочь были поразительно схожи: даже перед лицом самой страшной правды они не отводили взгляда.

— Сейчас существуют дела куда более важные, — выдавил он, с трудом сглотнув.

Какими бы ни были невзгоды, они всегда умели справляться с неотложными вопросами в первую очередь. И это было ещё одной чертой, роднившей Ариадну и Симона де Маре.

— Уже завтра состоится собор. Мне необходимо поговорить с Людовико, иначе голосование по амнистии и усилению документной доктрины может пойти вразрез с нашими планами. Мы не можем терять драгоценное время.

Встав, кардинал произнёс:

— Нужно встретиться с Людовико. Если, конечно, он согласится меня принять.