Великий из бродячих псов: День, когда я подобрал Дазая (Новелла) Том 1 Глава 2 Сторона Б

Сторона Б.

На крыльце неподвижно лежало окровавленное тело юноши.

Увидев его, я тут же бросил взгляд по сторонам.

Стояло умиротворенное утро. Дом напротив отбрасывал длинную черную тень на мощеный тротуар. Кусты кампсиса в живой изгороди тихо шелестели на ветру, будто переговариваясь на языке, недоступном людям. Издали доносился гул проезжающего грузовика дальнего следования.

И это мертвое тело — прямо на ступенях передо мной.

В любой ситуации трупы, как правило, слишком привлекают внимание. Но это тело вело себя иначе — оно гармонично вписывалось в пейзаж, сливаясь с обыденностью тихого утра.

Понял я это не сразу. Грудь тела едва заметно приподнималась и опускалась. Юноша оказался жив.

Я окинул его взглядом. Одет он был во всё черное. Под черным плащом с высоким воротником виднелись такой же черный пиджак из костюма-тройки и черный галстук. Черными не были лишь рубашка на пуговицах и повязка на лице. Они представляли собой смесь белого и красного, и этот пестрый узор напомнил мне иероглифы зловещего китайского пророчества.

Тело юноши покоилось посреди лестницы, ведущей на крыльцо. По растрескавшимся бетонным ступеням тянулся кровавый след.

Вопрос. Что же делать с этим телом, лежащим передо мной?

Ответ прост. Если я прикоснусь к нему кончиками пальцев ног и приложу немного усилий, оно скатится вниз по лестнице, на землю. Таким образом, оно окажется на общественном шоссе, а не на моем участке. То есть — на территории государства. Как известно, все нищие и несчастные на территории государства должны быть спасены милостью государства. А мне, простому и заурядному почтальону, следует вернуться домой завтракать.

Я поступил бы так не потому, что черств и лишен сострадания. Это вопрос выживания. Юноша, по-видимому, получил огнестрельные ранения. На его теле зияют раны. Возможно, он изрешечён пулями даже сильнее, чем мне видно отсюда.

Что это значит? Да ничего. Ничего, кроме того, что само его существование приносит множество проблем, в которые не стоит соваться.

Иными словами, он явно из тех, с кем простым людям лучше не связываться. Нормальному человеку следовало бы вообще сбежать в другой город, едва завидев его. Как библейский пророк Иона во второй раз сбежал от кита во время бури.

Я посмотрел на юношу. Затем на дорогу, на небо — и снова на него.

Затем приступил к действиям. Сначала я подошёл к нему, обхватил и приподнял.

Потом втащил его за ноги в дом и уложил на откидную кровать у стены. Он оказался намного легче, чем можно было представить, и донести его в одиночку не составило особого труда. Я осмотрел раны. Они были глубокими и многочисленными, но кровопотеря пока незначительная, и если сразу принять меры, он может выжить.

Я достал из глубины шкафа аптечку и оказал ему базовую первую помощь. Под верхнюю часть туловища я подложил полотенце, затем ножницами разрезал одежду, чтобы осмотреть раны и убедиться, что в них не осталось пуль. Чтобы остановить кровотечение, я пережал все важные места — подмышки, локти, лодыжки, колени — и замотал их чистым бинтом. Затем при помощи дезинфицированного жгута остановил кровь. Юноше повезло, что я мог оказать первую помощь буквально с закрытыми глазами.

Завершив процедуры, я скрестил руки на груди и посмотрел на юношу. Он дышал уже ровнее. Пули не задели дыхательную систему, кости тоже были целы. Но он не приходил в себя. Мой внутренний голос требовал вышвырнуть его наружу — нет ничего глупее, чем ухаживать за этим подозрительным типом. Интересно, стоит ли мне прислушаться к нему? Наверное, так поступил бы разумный человек.

Прежде, чем последовать этому ангельскому предупреждению, я снова оглядел юношу.

Лицо незнакомое. Не думаю, что мог знать его. К тому же из-за повязки, закрывающей большую часть лица, и не понять толком, кто это. Во всяком случае, он оказался гораздо моложе, чем я думал. Возможно, совсем ещё мальчик.

Меня охватило странное волнение. Что-то с этим юношей не так. Не то чтобы окровавленный человек, лежащий на пороге моего дома — это не странно само по себе... но я имею в виду беспокойство совершенно иного рода.

Я вгляделся в его лицо. Оно было бледным, усталым, глаза закрыты, дыхание настолько поверхностное, что приходилось прислушиваться, чтобы его уловить. Но всё же я ощутил в нём странную силу и уверенность, можно даже сказать, что...

Он словно намеренно оказался здесь, у моего дома.

Юноша смотрел на меня.

Я вскочил. Даже не заметил, когда он открыл глаза... Он двигался так, что я не замечал его движений, и смотрел так, что я не ощущал его взгляда. И в целом казалось, что этот юноша из тех, кого невозможно увидеть в обычной жизни.

Его глаза...

Моя наблюдательность оставляет желать лучшего. Но даже одного взгляда на эти глаза было достаточно, чтобы я понял несколько вещей. Во-первых, этот человек явно повидал смерть, и не раз. Число его жертв исчислялось не десятками, а сотнями. Столько жизней, отнятых им, могли привести к той обратной стороне просветления, недоступной другим — к темной бездне за пределами света и гравитации. Такой отпечаток сначала проявляется в глазах, становящихся черными, как дыры, а затем в очертаниях рта, который искажается греховной природой, а не чувствами.

И кое-что еще я понял.

Он меня знает.

— Кто ты? — вырвалось у меня само собой.

Мой голос прозвучал так хрипло и сухо, что я с трудом узнал в нем себя. Если бы я не собрался с духом, то, вероятно, отшатнулся бы.

— Кто ты? — повторил я. Ответа не последовало. Я даже не был уверен, слышит ли он меня. В его взгляде не мелькнуло ни малейшего признака того, что он услышал или хочет ответить. Даже самый хладнокровный человек обычно выдает какую-то реакцию в глазах. Но с этим юношей все было иначе. Он просто смотрел своим темным взглядом в определенном направлении — в мою сторону.

На данный момент я мог сказать о нем только одно: этот юноша достиг невероятно далекого состояния — у него совершенно не было души. Пустой сосуд.

Едва я подумал об этом, юноша открыл рот.

Он собирается что-то сказать?

Я напряг зрение, приглядываясь к его губам, и прислушался, чтобы не упустить ни слова.

Но юноша не заговорил. Он лишь изменил форму рта. Ничего не произнеся, не выдав никаких эмоций, он просто шевельнул губами. И все.

— Ты меня знаешь? — спросил я. — Почему ты лежал у моего дома? Откуда эти раны?

Юноша посмотрел на меня, открыл рот и даже вдохнул, снова словно собираясь что-то произнести — но в итоге промолчал. Он просто закрыл рот, будто и не собирался говорить с самого начала.

Что, если он не может говорить? Афазия или врожденное речевое расстройство... Люди теряют способность говорить по разным причинам. Психические расстройства, повреждение мозга, ожоги горла или даже удаление гортани могут привести к потере голоса. Но я чувствовал, что все это не относится к юноше. Он словно подавлял свой голос на подступах к горлу. Мог говорить, но не желал.

— Если не хочешь говорить — твое право. Но если ты останешься без лечения, ты умрешь. Ты понимаешь, что я говорю?

Юноша не ответил. Его глаза были полны тихой пустоты, и я решил, что он меня услышал. Ведь если бы он был глух, то посмотрел бы на меня с замешательством — или, наоборот, с возмущением, показывая, что не слышит.

— Лечить тебя или выставить за дверь — решать мне. Если сейчас ничего не скажешь, то у тебя нет права голоса. Ты понял? Если понял, дай знать.

Юноша уставился на меня. Прошли секунды, десятки секунд. Затем он отвел взгляд и закрыл глаза. Молча и без всяких эмоций.

Он слышал и мог говорить. Но, похоже, ничего не скажет, потому что между нами словно стояла закрытая дверь. Огромная, толстая, стальная дверь, которая не откроется, сколько бы сил я ни потратил.

— Так вот. Тогда я буду делать все, что захочу, — сказал я.

Мои слова эхом разнеслись в тишине и затерялись где-то в углу комнаты.

Так началась наша совместная жизнь.

Хотя, если быть точным, это не назовешь совместной жизнью.

Я даже не могу назвать это уходом за больным.

Это было скорее похоже на техническое обслуживание — координацию и мониторинг. Если говорить метафорически, я будто завел аквариумную рыбку.

Во всяком случае, юноша проводил дни на постели. Он почти не двигался, кроме как для удовлетворения основных потребностей в еде и туалете, и никак не реагировал на мои слова и действия. Это, конечно, экономило мне силы, но не приносило никакого облегчения. Я не ждал слов благодарности, да и иметь дело с молчанием проще, чем со злостью или жалобами, но все же это меня крайне беспокоило. Никогда в своей жизни я не испытывал ничего подобного.

И только когда я попытался сменить повязку на его лице, я столкнулся с яростным сопротивлением. Реакция была настолько мгновенной, что я не мог себе такого представить. Он молниеносно схватил меня за запястье, когда я попытался прикоснуться к бинтам. Остальные части его тела оставались неподвижны. Словно его рука стала отдельным существом, атакующим меня.

На самом деле, смена повязки была необходима. Бинты, закрывающие большую часть его лица, кое-где уже потемнели, а пятна крови приобрели мрачно-бурый оттенок. С точки зрения гигиены, раненому нельзя было носить такое. Однако мои попытки заменить бинты не увенчались успехом, и я в конце концов отступил, не в силах преодолеть его сопротивление. Я лишь аккуратно обработал их дезинфицирующим средством, чтобы он не умер от заражения.

Возможно, я думал, он боялся, что я увижу его лицо, когда буду менять повязку. В его холодном, жёстком взгляде отражалось странное упрямство. И раз уж он так упорно отказывался, у меня не было выбора, кроме как смириться. Однако, сколько бы я ни старался, я не мог вспомнить, где видел этого юношу. Я даже не был уверен, видел ли я его вживую или на фотографии. Так что его страхи были совершенно необоснованны. Я даже говорил ему об этом, но никакой реакции не последовало.

Значит, я буду делать всё, что захочу.

Я готовил ему еду, переодевал его и менял повязки на теле. Мы не разговаривали. Он всё равно только молчал, да и я не был лучшим собеседником. Его молчание было удобным. Но почему-то я не мог избавиться от ощущения, что оказался в лодке, плывущей в неизвестном направлении.

Примерно в это время на пороге дома объявилась полиция.

— Прошу прощения. Я офицер полиции из района S-гава. К нам поступило сообщение, что где-то неподалёку видели окровавленное тело молодого человека. Я хотел бы задать вам пару вопросов.

Через декоративное окошко в двери я разглядел говорившего.

Патрульные полицейские. Их было двое.

Я поежился. На кухне как раз постепенно закипал чайник.

— Вас беспокоит полиция! Есть кто-нибудь?

Дверь затряслась от бесцеремонных ударов кулаком. Но она была заперта на ключ.

Я посмотрел на юношу, имени которого не знал. Он никак не реагировал на происходящее снаружи.

Что будет, если его найдут? Я быстро сообразил.

Ему около восемнадцати, и он определённо замешан в какой-то преступной деятельности.

Он явно совершает преступления легко и непринуждённо, как будто дышит... Он — изнанка этого мира, тёмная сторона, принадлежащая людям ночи. Иначе бы он обратился в больницу со своими ранами. Другими словами, полиция отнесётся к нему скорее как к случайно найденному кладу, чем как к раненому человеку. Он станет венцом их послужного списка арестов.

С другой стороны, лично я до сих пор не совершил никакого преступления. Я просто заботился о раненом, которого нашёл. Конечно, долг гражданина — сообщить о человеке, получившем огнестрельное ранение, но если я скажу, что не разбираюсь и посчитал это колотой раной или чем-то подобным — полиции ничего не останется, кроме как отступить. Хотя определить огнестрельное ранение несложно, преступления, заключающегося в невозможности его идентификации, в уголовном кодексе пока нет.

Словом, даже если я выдам юношу полиции, меня будет не в чем винить.

Я подошел к входной двери, чтобы ответить полицейским.

По пути я обдумывал, что бы такого сказать, чтобы избавиться от них. Если бы я действительно хотел сдать юношу, то не стал бы так заботиться о его здоровье.

Но моя глупая самоотверженность не достигла цели. Случилось нечто совершенно неожиданное.

Юноша бросился к входной двери.

Невообразимо быстро, словно выпущенная пружина, он распахнул дверь и набросился на полицейских.

Этого никто не ожидал. С неожиданной, немыслимой для раненого скоростью он запрыгнул на плечи полицейского, чьи глаза округлились от ужаса, и впился пальцами в его лицо.

Вскрикнув, полицейский яростно ударил юношу о дверной проём. Но это не помогло — тот намертво вцепился в плечи полицейского и вонзил пальцы ему в уши, вкладывая, кажется, все силы в то, чтобы оторвать их. Из его горла вырвался звериный рык.

Когда он вытащил пальцы, их кончики были в крови. Он тут же снова вонзил их. В попытке свободной рукой схватить юношу, полицейский рухнул на пол.

Деревянные половицы затрещали, словно пол проламывался.

Полицейский помоложе, на которого никто не нападал, наконец вышел из ступора и выхватил оружие — револьвер двойного действия. Без предупреждения он навёл его на юношу... и я увидел огонь.

Пришлось мне вмешаться. Я бросился на полицейского и схватил револьвер, просунув большой палец между стволом и спусковым крючком. Таким образом боёк не ударит по капсюлю, а значит, пуля не вылетит. Я взглянул на полицейского и встретил его злобный взгляд.

За моей спиной послышался стук чего-то упавшего.

Чего-то металлического. Я хотел оглянуться, но было неудобно — правой рукой я держал револьвер, а левой упирался в стену. Плохо.

Белая дымка растеклась на самом краю поля зрения.

Я не заметил, когда и как был совершён бросок. Но, вероятно, это сделал полицейский. Потому что я не храню в доме такие опасные вещи, как газовые гранаты.

Чёрное цилиндрическое оружие для личного ношения, извергающее несмертельный одурманивающий газ. Время действия — двенадцать секунд, объём выброса — 2,8 килолитра в газовом эквиваленте. Раньше такой газ использовался как альтернатива анестезии перед операцией: люди, вдыхавшие его, быстро теряли сознание — от нескольких секунд до десятка, в зависимости от концентрации. При вдыхании слишком большого количества газ опасен для жизни.

Я зажал нос. Затем огляделся в поисках юноши. У полицейских на вооружении нет газовых гранат.

Значит, эти ребята... не из полиции.

Краем глаза я уловил движение. Молодой полицейский, отбросив пистолет, накинулся на меня.

Мы столкнулись и покатились по полу. Мощный удар в грудь выбил весь воздух из легких.

Белая дымка застилала глаза, когда я двигался по полу, будто оказавшись на дне белого озера. Но это продлилось недолго.

Закашлявшись, я вдохнул слишком много газа и мгновенно потерял сознание.

* * *

Звук.

Холодный, влажный звук.

Чрезмерно знакомый и привычный — настолько, что поначалу незаметный. Подобно шелесту опавших листьев, отдаленному гулу проезжающего поезда или движению руки, этот звук скользит по грани сознания. Но он совершенно не похож ни на шелест, ни на шум.

Потому что это звук избиения Одасаку.

Приглушенный, тихий, он звучит совершенно безопасно. Словно где-то далеко упал мешок с песком. Но на самом деле этот звук таит угрозу.

Дазай это знает.

Потому что он слышал эти звуки столько раз, что совершенно перестал их замечать.

— Прежде чем начать, хочу тебе кое-что сказать, — произнес чей-то голос. Знакомый голос. — Я не из тех, кто любит насилие.

Это сказал мужчина с кожаной дубинкой в руке. Дазай это видит. Дазай наблюдает за мужчиной — наблюдает очень пристально. Глаза на лице, скрытом повязками, наполнены тьмой.

— Мне не нравится ни причинять кому-то боль, ни когда боль причиняют мне. Так что считай дальнейшее просто рабочим процессом.

Дубинка пришла в движение и резко опустилась вниз — на спину связанного Одасаку. Дазай пристально наблюдает за этим.

Дазай стоит в самой темной части коридора бункера. От Одасаку его отделяет не более десяти метров. Из-за темноты и расстояния Одасаку и его мучитель не замечают Дазая. Они не заметили бы его, даже если бы он подошёл ближе. Он слился с темнотой настолько, что стал с ней единым целым.

Дазай наблюдает. Просто смотрит на то, как избивают Одасаку.

Дубинка снова приходит в движение. Одасаку стонет.

Взгляд Дазая, созерцающего насилие, неподвижен. Его глаза мертвенно спокойны, и в них нет ни малейшего намека на какие-либо эмоции.

Но каждый раз, когда дубинка опускается, длинные бледные пальцы Дазая вздрагивают. Сжимаются, словно хватаясь за что-то невидимое. Как будто избивают его самого.

Дазай слился с тьмой — вот почему никто не смог бы его найти.

Однако мучитель ощущает убийственную ауру, исходящую от Дазая.

— Кто здесь?

Он оборачивается и вглядывается во тьму — но там никого не видно. Мрак всё такой же чёрный и грязный, как обычно.

Мужчина останавливает пытку и подходит ближе, чтобы проверить, есть ли там кто-нибудь. Наработанная годами опыта интуиция кричит о близкой угрозе.

Мужчина доходит до того места, где стоял Дазай.

Но там уже никого нет. Только тьма.

Словно никого и не было с самого начала. Словно тьма ненадолго приняла облик Дазая, а затем вернулась в прежнее состояние, и он исчез.

Мужчина сбит с толку — перед ним нет ничего, кроме всё той же бесконечной, неизменной тьмы.

Молодой полицейский ещё не знает, что с ним произошло.

Его похитили во время патрулирования бункера. Но он понял это не сразу — только когда очнулся и обнаружил, что находится в темноте и не может пошевелиться.

Он сидит в позе заключённого на бетоне, у груды щебня. Только что пришёл в сознание и пока не знает, во что ввязался. Но ещё до того, как очнулся, он ясно ощутил одно — боль.

Тело болело. Острые вспышки боли, покалывая кожу, разбегались по всему телу как сигналы тревоги. Но откуда исходит боль — он не понимал. Мозг всё ещё более чем наполовину был погружён в странное, вязкое, как грязь, беспамятство.

Он в заброшенном участке в глубинах подземного бункера.

Около десяти лет назад в этом отсеке произошел взрыв аварийно-спасательного кислородного баллона, и с тех пор он находился в полуразрушенном состоянии. Трещины расползлись, как живые существа, по потолку и стенам, везде валялись груды разнокалиберного щебня размером от кулака до автомобиля. Стальные стебли арматуры торчали из щелей, словно диковинные растения.

Он сидел в узкой части тёмного туннеля, заваленного обломками примерно высотой со стул. Точнее, его усадили так специально. Он не мог пошевелиться.

Его руки и ноги были обездвижены.

Обе руки, от локтей до кончиков пальцев, зажаты огромными обломками, похожими на сомкнувшуюся пасть. Вес обломков не так велик, чтобы раздавить руки, но и недостаточно мал, чтобы высвободиться самостоятельно.

— Что... — его голос сорвался от ужаса.

Он увидел свои ноги.

Два толстых стальных прута пронзали его ступни, уходя глубоко в пол.

Старыми, ржавыми арматурными стержнями толщиной примерно с большой палец были пробиты ботинки, кожа, ступни, подошвы обуви и пол, на который уже натекли лужи свежей крови. Как будто кто-то прибил его ноги. Но зачем?

— Тебе больно? — послышался из темноты хриплый голос.

Молодой полицейский испуганно обернулся в его сторону.

— Боль — это хорошо. Боль — доказательство того, что ты жив. Но есть в ней кое-что ещё лучше. Когда боль становится сильнее, она может контролировать, менять мышление, а иногда может даже разрушить личность. Ты знаешь, почему боль так хороша в этом, Тода Акихико?

Голос, полный подавленной угрозы, звучал устрашающе. Эта высокая интонация могла бы принадлежать подростку, но в ней совершенно отсутствовало то мальчишеское начало, которое обычно присуще юношам.

Человек-тень. Дазай.

— Боль демонстрирует нам, что наша личность, наша душа — это лишь гипотетические конструкции, основанные на базовых инстинктах. Таких, как боль и страх.

Дазай едва заметно улыбнулся. Большая часть его лица была скрыта бинтами, поэтому улыбка читалась лишь по лёгкому прищуру глаз и изгибу губ, белых, как лезвие меча.

— Ты… тот, кто был ранен в доме… — хрипло пробормотал молодой полицейский Тода, словно пребывая в тумане. — Откуда ты знаешь моё имя?

— Я знаю почти всё, — произнёс Дазай мягким, почти нежным тоном. — Ты — член криминальной организации «48». Изначально ты служил в местной полиции, но присоединился к ним, когда тебя позвал бывший начальник. Ты проживаешь под электростанцией, у нижнего течения реки Цуруми. Твои родители и младшая сестра владеют заводом по производству саке в Синсю. Ты не доверяешь банкам свои криминальные доходы, а хранишь их в сейфе на свалке. Это весьма разумно.

— Что?..

Дазай, глядя сверху вниз на побледневшего полицейского, добавил с ледяным спокойствием:

— Не беспокойся. Я не причиню тебе вреда. Просто расскажи мне всё, что тебе известно о картине.

— Что? Даже о картине?! Кто ты такой, откуда ты меня знаешь?

— Неправильный ответ, — прервал его Дазай и несильно пнул полицейского по ноге. Удар был лёгким, будто он просто отбросил носком ботинка камешек, но полицейский всё равно вскрикнул:

— А-а-а-а-а!

Ощущение боли от стержней, пронзивших его ноги, прокатилось по всему телу, отдаваясь в костях и нервах.

— Честно говоря, я и не собирался с тобой разговаривать. Так что давай обойдёмся без пустых прелюдий. Речь пойдёт о картине. Откуда ты знаешь, что она принадлежит Одасаку? И как вы вообще узнали, что эта картина имеет какую-то ценность?

— Н-нет… — лицо полицейского исказилось от накатывающих волн сильной боли. — Не знаю…

— Не знаешь? — Дазай приподнял брови, но выражение его лица осталось неизменно спокойным и хладнокровным.

— Правда! Я здесь новенький, только недавно вступил, почти ничего не знаю! Кроме того, что этот Ода прячет картину, стоимость которой исчисляется сотнями миллионов!

— Тода-кун, — Дазай приблизился к полицейскому и положил руку на один из обломков. — Мы находимся в убежище твоей организации. При желании найти тебе замену не составит труда. Если ты полагаешь, что сможешь спастись, заставив меня поверить в своё незнание — ты ошибаешься. Мне совершенно безразлично, будешь ты жить или нет.

Полицейский почувствовал, как ледяной пот пропитал его тело. Юноша говорил правду, это было видно по его глазам. Для Дазая полицейский был не более чем назойливой мухой, случайно залетевшей на кухню.

— Я только что наблюдал за вашими методами допроса, и это показалось мне весьма забавным, — улыбка Дазая была тонкой, как лезвие бумаги. — Полицейские хороши в расследованиях, но не в этом. Ваши пытки — это детские игры, которыми вы не добьётесь даже того, чтобы вам назвали время с настенных часов. Хочешь узнать, что такое настоящая пытка? — Дазай взял в руки обломок, лежавший под ним. Он весил несколько килограммов, поэтому поднять его двумя руками было несложно. — Как думаешь, что я могу с этим сделать?

Дазай поднял обломок. Полицейский напрягся. Если такой камень резко опустить на голову, череп гарантированно расколется. Он не мог ни убежать, ни увернуться, так как руки и ноги были зафиксированы.

Дазай пристально разглядывал противника в течение нескольких мгновеций. Наконец, уголки его губ искривились в насмешливой усмешке.

— Нет, — он покачал головой. — Я не собираюсь бить тебя этим. Камень слишком тяжёлый, и руки начнут болеть. Эксперты не тратят силы попусту. Вот как это делается на самом деле, — Дазай аккуратно положил обломок на огромный плоский кусок щебня, который уже покоился на руке полицейского.

Полицейский поморщился, ощутив возросший вес.

— Вот и всё. Ты разочарован? Пытка всегда начинается с малого. Так у тебя будет больше времени для размышлений. Ведь самый сильный страх человека — это страх перед собственным воображением.

Затем Дазай взял другой кусок щебня и добавил его к первому.

— Пока их один или два, ты не придаёшь этому большого значения — верно? А если их станет десять? Или двадцать? Твои руки зажаты, а вес на них будет только увеличиваться. Сейчас ты чувствуешь лишь боль от давления, но всему есть предел. Очень медленно, со временем, твои кости сломаются, а кисти будут раздавлены. Я буду добавлять камни постепенно, чтобы у тебя было предостаточно времени, чтобы всё это представить.

Кровь отхлынула от лица полицейского. В его глазах не осталось ничего осмысленного — лишь первобытные, простые эмоции.

— Вот оно, — Дазай мягко ткнул полицейского в лоб. — Это и есть страх. Страх перед собственным воображением. Никто не способен отнять у человека воображение. А теперь продолжим.

Ещё один кусок щебня лёг сверху. Нагрузка распространилась от костей до самых кончиков пальцев.

По лицу полицейского струйками потёк холодный пот.

Дальнейшее очевидно. Сломаются руки. Под натиском обломков кости — лучевая и локтевая кости предплечий, полулунная, ладьевидная и трехгранная кости запястий — не выдержат и начнут крошиться, начиная с точки максимального давления.

Боль от перелома кости гораздо более острая, неприятная и невыносимая, чем от ранения мягких тканей. Говорят, что не всякий человек способен её вытерпеть.

При обычном переломе кость ломается в месте приложения максимальной силы, и на этом всё заканчивается. Но в этом пыточном процессе, когда сломается одна кость, нагрузка перераспределится на следующую, и она тоже сломается. Переломы будут следовать один за другим, превращая кости в пыль, словно после дробилки, а руки превратятся в плоские лепешки из плоти и крови.

И на всё это уйдёт... много времени.

— Пожалуйста, прекрати!

Полицейский кричал, пытаясь высвободиться. Тщетно — его бёдра лишь слегка сместились. Обе его руки были зажаты, а ноги пронзены стержнями. Он не мог не то что сбежать — даже просто изменить позу.

— Ответь на мой вопрос, — Дазай оперся на доску, нагруженную щебнем.

— Ай-й-й-й-й-й!

Под весом Дазая кости обеих рук были на грани хруста от натяжения.

— Поговорим о картине. Я пришёл ради неё. Вашу организацию уничтожить несложно, но прежде нужно разобраться с картиной. Это первая часть моего замысла.

— Первая часть? — недоуменно переспросил полицейский. Он совершенно не понимал, о чём говорит Дазай.

Возможно, в этом мире не было ни единого человека, способного постичь мысли Дазая.

— Я знаю всё. О тебе, о твоей организации, обо всём, что произойдёт, — голос Дазая дрожал, словно его терзало что-то изнутри. — Мне нужно знать лишь одно — картину. Иначе Одасаку погибнет. Я должен знать, где она, чтобы изменить грядущее.

— Я не знаю, не знаю, не понимаю, о чём ты! Я всего лишь пешка, я ничего не знаю!

— Неужели?

Ещё один кусок щебня. Полицейский застонал. Он попытался выдернуть руки из-под обломков. Иного способа спастись не существовало. Его руки напряглись, показались побелевшие суставы... Полицейский затаил дыхание и приложил поистине нечеловеческие усилия. Но смог лишь немного вытянуть руку.

И ничего более.

— Не получится, — произнёс Дазай голосом, полным нежности. — Если бы ты приложил все силы, то смог бы высвободить руки. Но ты этого не сделаешь. Бетон имеет грубую, шершавую поверхность. Если начнешь вырывать руки изо всех сил — сорвёшь кожу. Чем сильнее будешь тянуть, тем больше будет сопротивление. То есть, чтобы высвободить руки, тебе придётся содрать кожу и почувствовать бетоном обнажённую плоть. Ты готов на это? Добровольно освежевать себя?

Страх отразился на лице полицейского. Его рывки ослабли.

Он сжался, тяжело дыша.

— Видишь, — Дазай улыбнулся. — Твоя воля, твоя душа кричат о желании высвободить руки. Но воображение порождает страх — и этот страх мешает тебе действовать. Как я и говорил, наша личность, душа — это лишь гипотетическая конструкция, основанная на примитивных инстинктах, таких как боль и страх. Сейчас боль — твой царь и бог. Поэтому ты заговоришь. Я уверен.

Полицейский дрожал всем телом в ужасе. Это был страх боли, страх воображения... Но самым пугающим был юноша, стоявший перед ним — король Страны Боли, её владыка и повелитель.

— Ты? Кто ты?.. Как ты можешь?..

— Я специалист по боли, — сказал Дазай, наклонившись к нему, словно открывая тайну. — Да. Тебе нужно хоть какое-то оправдание, поэтому я скажу, кто я. Я — из руководства Портовой мафии.

Полицейский содрогнулся, словно в спазме. В его глазах отразилось сожаление. Он напрягся всем телом, на мгновение забыв об обломках на руках и стержнях в ногах.

— Понял, я всё расскажу. Я расскажу всё. Я и не подозревал, что эта работа вызовет гнев Портовой мафии! — Он затряс головой, крича: — Я заплачу, я отдам всё! Помоги мне, прошу, помоги!

Так просто полицейский сдался. Дазай улыбнулся.

— Откуда ты узнал о картине? — спросил он.

— От одного... от одного арт-дилера. — Глаза полицейского налились кровью, он лихорадочно рылся в памяти. Он наконец осознал, что каждое слово может стоить ему жизни или чести. — У него небольшая галерея на Портовой улице, но он также замешан в создании подделок. Незаконный бизнесмен. В прошлом месяце его арестовали за продажу клиентам заведомо фальшивых картин.

— Кажется, твой язык наконец развязался. — Дазай улыбнулся и сел на обломок. — И что дальше?

— Затем... Городская полиция покрывала его. Серьезных обвинений не выдвинули, кроме одного крупного дела. Своего рода шантаж.

— Понятно, — Дазай кивнул. — Продолжай.

Срывающимся от боли голосом полицейский продолжил свой рассказ.

Это была самая крупная сделка в карьере арт-дилера. Он тайно продал товар, украденный из Европы, — огромную картину, которую едва могли поднять двое взрослых мужчин. Средневековое полотно с изображением пары крестьян на фоне сельских пейзажей было написано европейским художником-аристократом в XIV веке и считалось одним из величайших шедевров того времени.

Ценный артефакт был изъят из французского музея высококвалифицированными похитителями, обладающими особыми способностями. Они скрылись в Японии, где вступили в контакт с перекупщиком с целью продажи украденного.

Сделки с краденым были обычным делом для перекупщика. Однако в этот раз он столкнулся с неожиданной трудностью. Предмет искусства имел огромное историческое значение, и новость о его краже разлетелась по всему миру, что сильно затруднило поиск покупателя.

Тем не менее, перекупщику в конце концов удалось найти покупателя. Приобрел картину самый состоятельный человек в стране. Свое состояние он сколотил на импорте самолетов, и питал страсть к дорогому искусству — или, вернее, к собственному образу владельца дорогого искусства. Этот богач поместил картину в свой подвал, не имея намерения демонстрировать её публике. Ему было достаточно любоваться ею в одиночестве.

Поэтому, когда перекупщика арестовали, именно эта сделка первой пришла ему на ум. К этому времени картина уже была объявлена в международный розыск. Появление малейшей улики привлекло бы внимание Интерпола — Европейского полицейского агентства. В таком случае, серьезность расследования и тяжесть предъявленных обвинений значительно превзошли бы те, что находятся в юрисдикции полиции Йокогамы.

В связи с этим, перекупщик обратился к преступной организации «48» с просьбой уничтожить улики, связанные с покупкой.

Одной из главных специализаций «48» была кража вещественных доказательств из хранилищ полицейских управлений с помощью инсайдеров, а также фальсификация уголовных дел. Стоимость услуг зависела от сложности дела, которое требовалось «замять», но опыт и навыки «48» в области расследований были весьма востребованы, что обеспечивало им постоянный поток заказов.

«48» действовали стремительно. Они стерли информацию о передвижении преступников, подделали записи с камер наблюдения возле склада, где проходила сделка, используя знания и навыки, приобретенные за годы службы в полиции — в первую очередь, свою безграничную самообладание. Даже перейдя на темную сторону и став преступниками вместо блюстителей порядка, они не утратили своей выдержки.

Но тут возникли две серьезные проблемы.

Человек, купивший картину, был найден мертвым.

И картина тоже исчезла.

Богач был убит в своем особняке вместе со всей семьей. Никаких улик, указывающих на личность убийцы или способ проникновения в дом, обнаружено не было. Единственное, что удалось установить — жертвы погибли мгновенно от выстрела в голову с близкого расстояния. Следы на пуле не соответствовали ни одному известному типу оружия. Убийца действовал как профессионал.

А картина испарилась. Вывод был очевиден.

Убийца, осведомленный о ценности картины, похитил ее.

— Невероятно, — с изумлением произнес Дазай. — Ты хочешь сказать, что убийцей был Одасаку, и он украл картину?

— Других вариантов просто нет! — застонал полицейский, превозмогая боль. — Когда осматривали место преступления, картины, согласно материалам дела, уже не было. Конечно, возможно, что богач успел ее продать до убийства, но эту картину не так-то просто реализовать, и для этого ему пришлось бы обратиться к тому же дилеру, у которого он ее приобрел.

Дазай застыл на месте, его взгляд был устремлен в пустоту.

Не произнеся ни слова, он оперся на кучу щебня. Просто погрузившись в размышления. Его широко распахнутые глаза, казалось, ничего не видели, и он, похоже, даже забыл дышать.

— Понятно... — произнес Дазай после продолжительного молчания, и его голос был абсолютно лишен эмоций. Ни насмешки, ни жестокости, ни хищной ухмылки, ничего — лишь абсолютная пустота.

Затем он извлек пистолет.

Дуло пистолета уперлось в голову полицейского.

— П-подожди! Зачем? Я рассказал тебе всё, я выдал все секреты организации! Больше я ничего не знаю!

— Ты не способен слушать, — из голоса Дазая исчезла даже прежняя безжалостность. В нем не осталось больше ничего. Ни малейшего намека на то, что он держит в руках оружие, никаких признаков того, что он разговаривает с человеком. — Я же сказал — мне совершенно все равно, останешься ты жив или нет. И к тому же... Есть еще кое-что, о чем я тебе не сказал.

Дазай согнул палец.

— Я ненавижу вашу организацию.

Раздался звук выстрела.

***

Я открыл глаза, чувствуя себя ужасно.

Я находился в камере предварительного заключения.

Изначально это было обычное жилое помещение в бункере, предназначенное для укрытия от авианалетов. Комната размером с гостиничный номер, к полу был прикреплен ржавый каркас кровати. Вход представляла собой стальная дверь со следами сварки, к дверной ручке была приварена массивная корабельная цепь, на которой висел огромный замок.

Черные провода, свисающие с крючков на стене, вели к электрическому аккумулятору в глубине — единственному источнику света. Воздух был спертый, без вентиляции.

Я сидел недалеко от центра помещения. В окружающей темноте не было слышно ни звука, кроме гула лампы. Время текло во мраке мимо столь же мрачного меня.

Вскоре я осознал причину своего дискомфорта. Слишком тихо. Уже почти два часа не доносилось ни звука голосов, ни шагов. И я не ощущал присутствия кого-либо снаружи — ни враждебного, ни дружелюбного — с момента пробуждения.

Я встал и приложил ухо к входной двери. За ней никого не было.

Внезапно я заметил нечто, поставившее меня в тупик. Как это можно объяснить?

Дверь оказалась не заперта.

Я дёрнул цепочку, и она с дребезжанием упала. Висевший на ней замок — тоже. Повернув ручку, я открыл массивную железную дверь, которая медленно отворилась с недовольным скрипом.

На мгновение я остановился. Открытая дверь не означала, что я должен немедленно покинуть помещение. Можно было подождать. Но чего именно? Второго шанса быть избитым? Или возможности произнести вдохновенную речь тем, кто похитил и удерживал меня?

В итоге я всё же решил выйти. Руки оставались закованными в наручники, но это не мешало мне передвигаться.

Подземный бункер простирался передо мной, извилистый и сложный, подобно внутренностям неведомого подземного существа.

Я продвигался вперёд, нащупывая путь вдоль влажной стены, в тусклом свете. Иногда мимо моей руки проносились тёмные жуки. Я слышал звук падающих капель.

Слабый ветерок дул в коридоре, холодный и сырой, будто чьё-то печальное дыхание.

Я опасался заблудиться, но этого не произошло. Почти сразу я заметил ориентир.

У развилки была нарисована большая стрелка. Подойдя ближе, я коснулся её. Кровь. Кто-то нарисовал стрелку кровью, да так заметно, что проигнорировать её было невозможно. Кровь ещё не засохла, значит, это произошло совсем недавно.

Проследив взглядом направление стрелки, я понял её назначение. На полу кто-то лежал.

Я подбежал и сразу подумал, что, возможно, этого человека уже не спасти.

Он лежал на боку. Издали я разглядел, насколько сильно были истерзаны его руки. От локтей до кончиков пальцев кожа была содрана, обнажая плоть, но выше — совершенно не тронута. Интересно, что могло привести к такому?

В обеих ногах зияли большие дыры, пробитые прямо сквозь обувь. Они сочились кровью, и я ощутил облегчение.

У трупа кровь почти не течёт. Значит, этот человек ещё жив.

Я приподнял его. Знакомое лицо. Один из полицейских, напавших на мой дом, тот, что помоложе — это он лежал на земле.

— Очнись. Кто сделал это с тобой?

Я похлопал его по щекам, и молодой полицейский едва приоткрыл глаза.

Его лицо было бледным и бескровным, но рассеянный взгляд в итоге сфокусировался и пристально уставился на меня. Потребовалось ещё несколько секунд, чтобы его разум осознал, кто перед ним.

— Убирайся!

Полицейский внезапно оттолкнул меня и с отчаянным рывком отполз подальше. Он едва дышал, но изо всех сил пытался убежать.

— Стой, подожди!

— Держись от меня подальше! Умоляю тебя!

— Стой, успокойся, я не собираюсь тебе вредить, — я догнал его и крепко схватил за плечо. Не обращая внимания на его яростное сопротивление, я заглянул ему в глаза. — Кто сделал это с тобой? Это же ваше убежище. И где остальные?

К полицейскому, казалось, частично вернулся рассудок. Его взгляд немного прояснился, и он начал нервно озираться вокруг, оценивая обстановку:

— Где он? Где он?! Разве он не твой друг?

— Кто?

Вслед за полицейским я тоже огляделся, но никого не обнаружил.

Мы находились в большой кладовой. Изначально это было обширное помещение для хранения запасов продовольствия и воды на случай эвакуации, но сейчас оно было пустым. Через равные промежутки стояли колонны, подобные огромным, бесчеловечным солдатам, такие, что их едва ли смог бы обхватить один человек.

— Он, он говорил мне, что бежать некуда, — монотонно бормотал полицейский, словно находясь в лихорадочном бреду. — Он говорил: «Если не хочешь, чтобы вас всех убили, скажи, где картина».

— Вас всех? — Я огляделся. Здесь никого не было. — А где остальные?

Полицейский, в ужасе мотая головой, указал в дальний конец комнаты.

Я пошёл туда, ведомый каким-то предчувствием.

Дойдя до дальнего конца коридора, я зажёг спичку — и темнота отступила. Но ещё до того, как я взглянул на пол, я уже знал, что там увижу.

Человек лежал в луже крови. Его руки были безвольно раскинуты, будто он плыл на облаке или медленно дрейфовал в кровавом бассейне. Чуть поодаль лежал другой, согнувшись и скрестив руки. В темноте за ним запах крови ощущался ещё сильнее.

Неужели кто-то перебил всех людей в этом подземном убежище, мелькнула у меня в голове мысль.

Я подошёл к одному и пощупал пульс. Невероятно, но он был жив, несмотря на огромную кровопотерю. Лишь еле дышал. Я обследовал его тело: оно было десятки раз изрезано острым лезвием, однако порезы были нанесены перпендикулярно кровеносным сосудам, поэтому кровь вытекала значительно медленнее, чем могла бы. Кроме того, места порезов были тщательно выбраны так, чтобы не задеть артерий. Это напоминало произведение искусства, созданное лучшим художником, — настолько тонко и продуманно были нанесены раны. Ему не повезло выжить — его нарочно оставили в живых. Первоклассная работа мастера тёмных искусств, мастера ночного мира, обладателя совсем иных навыков, чем у меня.

А ведь бывшие полицейские не раз сталкивались с насилием и нападениями. Кто это сделал, кто мучил их с таким изяществом, не допуская смерти? И зачем?

Полицейскому угрожали смертью, если он не раскроет местонахождение картины. Это означало, что тот, кто ему угрожал, жаждал той же информации о картине, которую собирались вырвать из меня. В таком случае, он был моим противником.

Внезапно я почувствовал себя подобно страннику, заблудившемуся на ледяных пиках горного хребта, облачённому лишь в нижнее бельё. Никакого спасения, никакой защиты. За завесой снежной мглы скрывался безжалостный зверь, готовый разорвать меня на части.

Я бросился обратно, чтобы расспросить полицейского о пути к отступлению, надеясь сбежать. Тогда мучитель, ожидающий меня, мог последовать за мной, игнорируя умирающих людей.

Однако, едва я успел вернуться к полицейскому, как туннель задрожал.

Громоподобный звук прокатился по коридору. Я опёрся рукой о стену, пытаясь удержать равновесие. Бетон гудел, трескался и рассыпался.

— Н-началось, — прозвучал чей-то голос. Это был тот молодой офицер, которого я заметил первым. Я подобрался к нему.

Полицейский дрожал. Он выглядел так, будто предчувствовал конец света. Я попытался привести его в чувство, но он, словно в лихорадочном бреду, выплёвывал слова, глядя в пустоту:

— Он идёт, он идёт. Мы все погибнем! Он использует страх. Он использует силу воображения. Никто не может одолеть собственное воображение! Он возьмёт нас в кольцо и уничтожит к чертям, сожжёт дотла!

— Погоди, стой. Кто «он»? Что происходит?

Полицейский взглянул на меня. В глубине его зрачков мерцал тусклый свет обречённости, который нашёл отражение и в моём взгляде:

— Портовая мафия.

Портовая мафия.

Я не настолько простодушен, чтобы не понимать значения этих слов.

Портовая мафия подобна ночному ветру, проникающему в каждый уголок этого города. Где бы ты ни был — они найдут тебя во мраке и порвут горло клыками. Никто из живых не способен противостоять этим вестникам смерти. И сейчас они приближаются.

Ещё один грохот. Зал сотрясался, будто внутренности гигантского существа охватили спазмы; по стене поползли трещины. Похоже, времени осталось ещё меньше, чем я предполагал.

— То есть, ты хочешь сказать, — спросил я, повернувшись к офицеру, — что люди из Портовой мафии скоро нас окружат и всех перебьют? Но если я скажу, где картина, нас всех пощадят?

— Думаю, да, — ответил бледный полицейский. — Он не стремится кого-либо убивать. Для него наши жизни не имеют большей ценности, чем сорняки под ногами. Пожалуйста, помоги! Я больше не член организации, я не хочу жить в мире, где существуют такие чудовища. Помоги мне! Я не хочу умирать!

Я посмотрел на молодого офицера. Он был совершенно напуган. Страх ослепил его разум и личность, превратив зрелого мужчину в пустую оболочку, способную лишь дрожать.

И я увидел в его глазах отражение — того, кто использовал страх. Дьявола Портовой мафии. Используя страх как нить, он управлял молодым полицейским и говорил через него со мной.

Отдай картину.

— Нет, — ответил я. — Во-первых, мне не нравятся люди, применяющие насилие для подчинения. Во-вторых, картина не моя. Она принадлежит другому человеку. Я не могу просто так использовать её для выкупа своей жизни. В-третьих, её цена теперь не более пятидесяти тысяч, не говоря уже о пятистах миллионах. Даже если я её отдам, не думаю, что они просто так нас отпустят.

— Но если ты не отдашь им картину, нас убьют!

— В-четвёртых, — продолжил я, — даже в этой ситуации меня не убьют, потому что только я знаю, где находится картина. Портовая мафия может оцепить это место и уничтожить всех людей внутри — но меня им придётся оставить в живых. Потому что лишь в моей голове содержится нужная им информация. Выдам её тебе или кому-то ещё — и ценность моей жизни немедленно упадёт. И если это произойдёт, лишь чудо спасёт меня от мафии.

— Ч-что... о чём ты говоришь! — голос полицейского едва не сорвался на крик. — Тогда я?.. что будет с нами?!

— Вы — преступники, — глухо произнес я. — Выживает сильнейший — в криминальном мире это естественный закон.

— Ты...

Полицейский, перекатившись по земле, выхватил спрятанный пистолет и направил его на меня.

Я отступил на шаг и посмотрел на его оружие. Чёрный самозарядный пистолет калибра девять миллиметров. Дуло направлено прямо на меня. Самозарядный — значит, взводить курок не требуется. Даже с искалеченными руками из него легко выстрелить.

— Ты, кажется, не слушал? — заметил я, поднимая руки. — Если я умру, вместе со мной исчезнет вся информация. Так что нет никакого смысла угрожать мне пистолетом.

— Да, конечно... И поэтому ты так важничаешь, — выдохнул полицейский. В его глазах застыло безумие одержимого. — Думаешь, ты один в безопасности? Мне это не нравится, знаешь ли. А что будет со мной? Я точно умру! Неважно, скажешь ты что-нибудь или нет. Поэтому я просто пристрелю тебя и умру чуть более счастливым. Ну что, будешь и дальше задирать нос?

Я молча смотрел на него. На его отчаяние, крики и мольбы человека, который хотел жить. Он действительно пристрелит меня. Несомненно. Это так же верно, как то, что если подождать, наступит рассвет.

— Говори!

— Хорошо, — услышал я свой голос. — Если ты готов идти до конца, то у меня нет выбора. И я не думаю, что что-то изменится, если ты всё узнаешь. Владельца этой картины семь лет назад убил я. Это был мой последний заказ.

И я начал свой неторопливый рассказ.

Я убил его просто потому, что это была моя работа. Я не знал ни причины, почему его заказали, ни каким человеком он был. Я просто нажал на спусковой крючок у его головы, и всё.

Наверное, целью тех, кто заказал мне убийство, была картина. Я узнал об этом гораздо позже. Моей единственной задачей было убить богача. Вывозом ценностей и заметанием следов занимались другие профессионалы, которых я не знал. Они сделали свою работу без меня.

А я сделал свою. И когда закончил — покинул дом, забрав с собой книгу, которая лежала на столе.

Всё всегда начинается с мелочей.

Этот роман спровоцировал множество событий, и в конце концов я перестал убивать. После того заказа я не убил ни одного человека.

Два года спустя, в один прекрасный день, мне вдруг пришла в голову идея вернуть книгу. Для этого не было никакой серьёзной причины, связанной с моралью или чувством вины. Просто я подумал, что теперь могу сам встретиться с романом. Поэтому купил свой экземпляр.

В особняке, некогда принадлежавшем миллионеру, теперь жил его семнадцатилетний сын. Не родной, как я узнал позже — богач усыновил ребёнка, который потерял родителей в борьбе с преступной организацией. Сироту.

Наверное, тогда я был не в себе, потому что захотел с ним встретиться. Я мог бы прокрасться в особняк, оставить книгу и уйти — для меня это раз плюнуть. Но вышло так, что я встретился с сыном богача и назвал себя. Сказал, что я — убийца его отца.

Не могу даже описать степень его гнева. И его можно понять. Преступные организации дважды лишили его родителей. Он избивал меня, швырял в меня вещи, осыпал всевозможными оскорблениями. И если атак можно было легко избежать, то от упрёков я увернуться не мог.

Когда он выдохся, я рассказал ему об обстоятельствах убийства. И он потребовал компенсации — за жизнь отца и за книгу, которую я взял без разрешения.

Он хотел, чтобы я вернул ему картину.

Я мог не соглашаться. Во-первых, я даже не знал, где она находится. Возможно, её купил другой такой же миллионер по ту сторону океана. Можно было бы поднять связи, чтобы узнать, но это означало долгую, хлопотную и безрезультатную работу.

Если бы не роман, то я бы за это не взялся.

И как оказалось, правильно, что не взялся бы. Это оказался долгий, кропотливый и ничем не вознаграждённый труд. Мне пришлось проникнуть в частную военную компанию, охраняемую почти полутора сотнями вооружённых солдат, и увезти картину, постаравшись выжить под градом выстрелов. Если бы меня попросили проделать это снова, я бы отказался. Большую часть неприятностей в жизни я навлекаю на себя сам.

Когда я принес картину, сын богача долго молча смотрел на неё. Но спустя полчаса он рассказал, почему хотел вернуть её. Картина была ставкой в споре.

Отец хотел, чтобы сын превзошёл его в богатстве. И пообещал, что подарит ему картину, если тот к восемнадцати годам заработает десять миллионов.

Сын назвал отца глупцом. Картина была получена незаконным путём, благодаря грязным махинациям. С чего отец взял, что его сын будет усердно работать ради такой вещи?

Но он попытался. Он заработал самостоятельно почти восемь миллионов. «Я работаю не потому, что хочу картину», — говорил он.

До восемнадцатилетия оставался ещё год.

Юноша спросил, могу ли я подержать эту картину у себя.

Картина таила один секрет. Специальной краской, видной только под ультрафиолетом, примерно на четверть полотна было написано:

«Я горжусь тобой».

Любители искусства во всём мире сошли бы с ума от гнева, если бы узнали об этом. Такая надпись сводила на нет всю ценность картины. Богач даже после смерти приносил одни неприятности. Возможно, именно поэтому он так и поступил. А может быть, он хотел сказать: «Неважно, насколько дорога картина, потому что настоящее моё сокровище — это ты». И поэтому приобрёл картину нелегально. Конечно, настоящую причину уже не узнать.

Потому что я убил его.

Как и просил сын богача, картина осталась у меня. Я хранил её в ящике — в темноте, прохладе, с хорошей вентиляцией.

В подполе моего дома, под кроватью.

Она лишилась художественной ценности, которую имело смысл оберегать. Но осталась ценной для юноши. Для сына, отец которого убит. Картина — отцовский подарок на память и завещание. В некотором смысле, в ней была душа его отца.

Я был твёрдо намерен защитить картину.

Не потому, что надеялся искупить этим вину. Не такой я хороший человек. Я просто хотел это сделать, потому что... как-то так сложилось всё.

— Если я что-то решил — то сделаю это, — подытожил я, подходя к полицейскому. — Ну что, я убедил тебя, господин в повязках?

— Что?

Я выхватил пистолет из рук полицейского — быстрее, чем он мог бы отреагировать. У него не было сил встать, и из-за покалеченных рук он не мог сопротивляться.

Я склонился к пистолету и сказал:

Повязки, закрывавшие большую часть его лица, исчезли. Теперь на нем красовалась широкополая шляпа, надвинутая на глаза, и черный плащ-накидка, скрывавший фигуру и раны. К тому же Ода никогда прежде не слышал голоса Дазая.

— Пожалуй, — наконец кивнул Ода, забрав коробок, и повернулся спиной к Дазаю. — Тогда спасибо за спички. И доброй ночи.

Он успел отойти на несколько шагов, когда Дазай окликнул его вслед:

— Мне кажется, у тебя проблемы.

Ода остановился и медленно обернулся:

— Что?

— Я к тому, что ты выглядишь ужасно измотанным. Твое лицо... И на руках и одежде у тебя не только грязь, но и кровь, хотя в темноте этого не разглядеть.

Ода взглянул на свои руки. Разумеется, кровь на руках и подоле осталась еще с того момента, как он помогал полицейскому.

— Да, было такое, — сказал Ода, принюхиваясь к рукам. — Это не моя кровь. У меня и впрямь неприятности. Украли очень важную вещь, которую я долгое время берёг.

— Если бы меня ограбили, — Дазай обессиленно улыбнулся, — по крайней мере, не пришлось бы больше переживать, что меня могут обокрасть.

Ода некоторое время внимательно смотрел на него, словно пытаясь найти ответ на какой-то вопрос.

— Может, и так, — произнес он наконец. — Но я не смогу простить того, кто ее забрал.

Дазай медленно кивнул, скрывая выражение лица.

Ода понаблюдал за ним еще немного, но в конце концов отвернулся:

— Спасибо за спички. Бывай.

Дазай торопливо проговорил ему в спину:

— Насчёт твоих неприятностей...

Ода медленно обернулся:

— Что?

— Ты можешь обратиться в Вооружённое Детективное Агентство Йокогамы. Они тебе помогут. Любые проблемы решат в два счёта. Мне они тоже когда-то помогли.

— Что ж, — сказал Ода, немного подумав, — тогда я так и сделаю. Большое спасибо. Ты хороший человек.

Выражение лица Дазая изменилось.

Он открыл рот, а потом снова закрыл, словно не в силах вдохнуть.

Если они продолжат разговор сейчас, всё может вернуться на круги своя. Они пойдут в бар, выпьют вместе. Как той ночью.

— Одаса...

Но не успел Дазай произнести имя, как мимо станции пронесся скоростной поезд.

Проходящий экспресс пронзил ночную тьму прямо рядом с Дазаем и Одой. Тьма и свет попеременно полосовали дорогу, грохот металла разрывал тишину. Ода прищурился.

Поезд был длинным, и его протяжный гудок казался наполненным тоской. Дазай съёжился, чтобы никто не заметил, как его лицо исказилось печалью. Долгий рёв поезда будто предвещал ему шесть долгих лет, полных жестокости и бездушия.

Поезд проехал.

Ода обернулся, чтобы переспросить Дазая.

Но рядом никого не было.

Сбитый с толку, Ода заморгал, осматриваясь по сторонам.

Затем покачал головой, отгоняя навязчивые мысли, и покинул станцию с видом побеждённого.

Только холодный и тихий ночной ветер заполнял теперь пустое пространство, где никого не осталось.

Слова так и не были произнесены.

Картина пробыла в Портовой Мафии в течение года, а затем была возвращена владельцу — сыну миллионера.

Продержав её у себя несколько лет, тот потом анонимно передал её в дар музею.

Таким образом, Дазай достиг своих целей. Он узнал у Оды, где находится картина, не разговаривая с ним и не встречаясь лицом к лицу. Благодаря этому он смог обезопасить Оду от внимания со стороны преступных организаций. Такова была его главная цель.

Но была и другая.

Заставить Оду возненавидеть Портовую Мафию.

Теперь он не присоединится к ней и избежит смерти, которая рано или поздно настигла бы его.

Эта цель также была достигнута: Ода связался с Вооружённым Детективным Агентством.

Через два года он вступит туда.

Затем ещё через два года Ода снова столкнётся с Дазаем. Это случится у барной стойки, на фоне будет играть печальная мелодия.

Именно там Ода направит пистолет на Дазая, и Дазай попрощается с ним.

Это будет последнее прощание в его жизни.

*Шляпа охотника за оленями (англ. Deerstalker hat), также известная как «шляпа Шерлока Холмса» — вид шляпы, которую обычно носили в сельских районах Англии, как правило, во время оленьей охоты (deerstalking), откуда и произошло её название. Из-за ассоциации этой шляпы с Шерлоком Холмсом её также считают традиционным головным убором для детектива.

Переводчик с японского — alaricus

Редактура — AliciaRaven, staas_v, Archie_Wynne

Оформление — Koalka, Dazaltix