Восхождение Величайшего Мага (Новелла) Том 4 Глава 97

— Больше я ему не помощник! — о стол с глухим стуком ударилась кружка. Это негодующее создание, в душе которого разгорался огонь бунта, звалось простым именем — Тома. Ульберт Тома, внук того самого мага Ульберта О’Лена, чья слава давно угасла.

— Разумеется. — Вторым персонажем, что тихо и скромно соглашался с Томой, был Катор. Примерный ученик Академии Ранноа, староста, которому сложно отказать ни учителям, ни девушкам. Его главные слабости: девушки и начальство — с недавних пор крепко вбили клин в его мораль, цинично используя парня как бесплатную рабочую силу. Сейчас он лежал на том же столе, где только что сидел Тома, и переживал личностный кризис второстепенного персонажа, уставившись в одну точку.

— Ты меня понимаешь, Катор! Катор!

— Ага, — парню было лень открывать глаза, а отвечать что-то более развернутое, чем односложные конструкции, и подавно.

Томе снова подлили напитка, и он снова поднял кружку к потолку с громким тостом: «За свободу!» Снова опрокинув всё содержимое себе в рот. Одним залпом! Впрочем, выпить стакан сока за пять минут, а затем пуститься в печальную тираду — не такое уж великое достижение. Катор же пил свою порцию в три раза дольше.

Жизнь свела этих двух людей совсем недавно. Их первые встречи проходили в формате случайных прохожих. Но всё изменилось, когда Катор пришёл на одну из тренировок. Тома, Ринния, Пурсена и Касами с недавних пор тренировались против одной Мари. Её личный прогресс значительно превосходил достижения всех четверых вместе взятых, да ещё и с небольшим запасом.

Этим запасом и стал Катор. Как старосту, его попросили передать Мари новое расписание уроков. Он передал, но в итоге был полностью унижен. Сначала Мари, затем её свита из зверолюдей, а после — даже Касами.

Можно, конечно, оправдываться тем, что на спарринге с Касами Катор уже был морально раздавлен (его физическое состояние постоянно залечивали), но сделанного не изменить. Самооценка здоровяка пошла ко дну, и только Тома заметил это падение.

«Я тебе помогу! Я отыщу твою мечту вместе с тобой!» Ульберт воспринял подавленное состояние юноши по-своему, но это не помешало им найти общий язык.

С того дня они сплотились. У них появились общие темы для разговоров, а их интересы оказались на удивление схожи. Столовая, в которой они сидели, не отличалась роскошью; это было небогатое заведение, куда заглядывало значительно меньше студентов, чем даже в столовую академии.

Пройдясь взглядом, можно было насчитать от силы десяток посетителей, и то, большинство из них — завсегдатаи, пожилые люди или те, кто любил тишину. Без лишних ушей, для двух опечаленных сердец это место подходило идеально.

— Я принял решение. Я перестаю говорить о невезении, — новость дня поражала своей резкостью. — Катор, мне кажется, говоря так, я лишь больше проблем на себя навлекаю; настраиваю себя на негатив.

— Да чушь всё это, — второе потрясение дня, Катор заговорил. — Невозможно притянуть к себе невезение, просто повторяя одно и то же слово.

— А вот и нет! Вчера мой одногруппник вернулся; больше года болел, говорил, что целители и священники как один ставили на нем крест. «С таким долго не живут», — печально твердили лучшие лекари, и что в итоге? — Тома, опираясь локтями о стол, с дымкой мистицизма продолжил вещать, как заведённая шкатулка, совершенно не заметив бурчания Катора, который не верил ни одной байке сразу. «Ну да, конечно, так уж «печально» и говорили», — здоровяк говорил не громче, чем думал вслух, а Тома был рад не услышать. — Я к чему это всё, так его родители позвали к нему странного мага. Из Демонического Континента. Известный ещё такой, как его… М-мм…

— Панацея? — Катор так быстро пустил стрелу в эту сторону, что Тома щёлкнул пальцами с радостным лицом, будто здоровяк угадал, но всего мгновением позже, с раздражением процедил.

— Не он.

— Но ведь подходит, разве нет?

— Давай не будем о нём, из каждого утюга только о нём и говорят, — Ульберт состроил такую физиономию, что Катор решил отстать с шуткой, признав, что был излишне напорист.

— Так кто? Как его зовут?

— Думаю, думаю… А, на языке вертится, никак не вспомню, — для профилактики, юноша помассировал виски, однако, когда и это не помогло, он обречённо махнул рукой. — Ладно, проехали. На чём мы остановились? Ах, да, кхм… тот маг, в отличие от традиционных для нас заклинаний, пользовался различными артефактами и обрядами. С бубном из костей и кожи в руках, странный маг провёл обряд очищения — станцевал вокруг постели, где лежал больной, после чего, не взяв ни копейки, ушёл. Можно было бы подумать, что это какой-то придурковатый чудак, но через неделю всё как рукой сняло. Болезнь отступила.

— Ого, ну удивил так удивил, — Катор впервые слышал о подобных магах. — Только вот, как это относится к твоему невезению?

— Ты сначала дослушай. Перед уходом тот маг выдал дельную мысль, — Тома постучал пальцем по своему виску. — Если не притягивать негативные эмоции и энергию, а думать о счастье и здоровье, то они непременно придут, — Ульберт резко ударил по тормозам, взялся за подбородок и начал бормотать: «Как же он там излагал…» — Точно, этот маг говорил о «позитивном мышлении».

— И ты думаешь…

— Я знаю! Если не буду думать о плохом, то и плохое меня обойдет стороной…

— Тома!

Нилрем Грейрат отчетливо обозначил, кого он ищет и кому собирается поручить новое задание. Был ли рад названный? Конечно, нет. Имел ли он выбор? Тут уж как посмотреть. Сбежать-то он сбежит, не впервые. Вопрос в том, какое предложение сделает Грейрат.

Вытянув шею, Тома своими сияющими глазами быстро обнаружил нужного человека; произошел зрительный контакт, и Ульберт махнул рукой, приглашая Нилрема к разговору.

— Неудача, да? — Катор позволил себе язвительную ухмылку, на что Тома резко цыкнул.

— Цыц! Говорю же, никакого невезения нет, он еще даже ничего не сказал, — однако, Грейрат столь редко появлялся без причины, что парень сильно сомневался в альтруистических мотивах своего названного друга и наставника.

Тем временем Нилрем подошел, оглядел некий беспорядок и сразу предложил выйти на улицу. Здесь, в помещении, Тома решил проявить характер и отказался выходить, заявив, что поговорить можно и здесь, в спокойной и умиротворенной обстановке. Людей в столовой было видимо-невидимо.

«Хорошо», — сдержанно ответил Панацея, опираясь руками на стол.

— Ты отправляешься на Небесный континент.

— Я? — Тома активно заиграл мимикой, как лицом, так и телом, явно демонстрируя полное недоумение. Юноше хотелось бы ошибиться, хотелось услышать простой обман слуха, но…

— Меня плохо слышно? — небесные глаза определенно не лгали и не пытались шутить ради обстановки.

— Нет, хорошо, я просто переспросил, поскольку звучит это… как… впрочем… Да, это похоже на твой стиль, — всего за три секунды Тома пришел к окончательной стадии принятия.

— Вот и отлично. Отправляемся…

— Эй-эй! Я тебя слышал, но не говорил, что согласен, — ударив по столу, Ульберт изрядно удивил молчавшего Катора. А уж каким взглядом на него посмотрел Нилрем… Тома определенно этого не забудет.

— Ты поедешь, это не обсуждается, — на лице великого мага появилось не удивление. Это было словно высеченное из камня высокомерие и бахвальство. Грейрат жестко ткнул пальцем в грудь Томы.

— А ты мне не мать, и я не обязан тебя слушаться, — отразив нападение в виде ладони заслуженного «мучителя» года. — Если будешь давить на меня — я убегу.

Искривив лицо в гримасе полного разочарования, Нилрем был вынужден отступить.

Нет ничего проще, чем сковать Тому руками и ногами любыми формами магии. Земля, вода, воздух, барьеры и так далее. Бесчисленные способы, тем не менее, не давали столь же бесчисленных результатов. Девяносто процентов всех ловушек, что придумал Грейрат, вызвали бы полный отказ от сотрудничества со стороны Томы. Еще пять могли бы сломить его волю, а последние пять были слишком примитивными и простыми. Ульберт, возможно, и научился неплохо находить выход из безвыходных ситуаций, но он далеко не всемогущ.

С другой стороны, Грейрату нужен человек, который принудительно-добровольно отправится с ним на Небесный континент и который будет относительно полезен. Брать бродягу с улицы нельзя. Нельзя из соображений совести!

Ситуация, когда Нилрему нужен Тома, а Тому особо не нужен Нилрем. Парня следовало бы чем-то зацепить, на чем-то подловить.

— Я твой учитель, — только по тону голоса Ульберт определил текущего человека перед собой как крайне заряженную негативом сущность. После следующего слова Панацея громко выдохнул, словно сбрасывая темп. — Поэтому, как ученик, последуй моим советам, я не желаю тебе зла.

— А если я не хочу? — это было рискованно. Сердце замирало как у Томы, так и у Катора, который был простым наблюдателем. Крепыш словно смотрел на одно из тех диких цирковых выступлений, где человек заживо прыгает в костер и выходит невредимым. Сможет ли Ульберт повторить подобное?

— Хорошо, чего ты хочешь?

«Ого», — Катор тут же заинтересованно поднял голову. Его удивление сильно не понравилось Нилрему, и тот в ту же секунду вдавил его лицо обратно в стол.

— А, э-э… — Тома не ожидал столь быстрого согласия. Складывалось впечатление, что пронырливый старый знакомый продавец сегодня продавал свой товар без той привычной для глаза страсти и жадности. Без торгов и криков. Странное ощущение, смело заметил Ульберт. — Хочу, чтобы академия меня официально отпустила. Было бы неплохо… наверное.

— Тебя уже отпустили, — Грейрат, даже не моргнув, тут же солгал. Однако Тома решил все же надавить на этот конкретный пункт.

— Давай не как в прошлый раз, а реально пойдем и договоримся.

Сложив руки замком, Нилрем с более привычной для себя манерой недовольно цокнул, но пообещал, что Тому официально отпустят. Грейрат не сомневался в одобрении властей академии, просто потому что они дорожат своей репутацией, а турнир — это повод для гордости.

Тома, затерявшись среди окружающих, высматривал возможность проскользнуть к своей комнате. Ему было крайне необходимо без лишней суеты привести себя в порядок: одеться и причесаться. У Ульберта поджимало не только время – юноша видел, что Нилрем мог еще полтора часа беседовать с преподавателями и Ректором, позвякивая золотыми украшениями и обещая несметные богатства. Кроме того, поблизости патрулировала хмурая Касами. Парень совершенно не понимал эту короткостриженую шатенку, но знал, что сейчас лучше бы избежать встречи с ней один на один.

Так, передвигаясь на полусогнутых ногах, Тома благополучно миновал опасные зоны и со всех ног помчался к себе. Поскольку времени было в обрез, в простой мешок полетело самое необходимое – пара трусов с носками. В спешке Тома умудрился разбить свою любимую чашку, порвать ладонь до крови, когда натягивал штаны, поскользнуться и едва не разбил зеркало, оставив на нем удивительно ровную трещину. Покидая комнату, Тома совершенно не заботился о ее состоянии. Между тем, после его ухода, Касами, прибывшая туда с… личными мотивами, обнаружит комнату в таком беспорядке, что первой ее мыслью будет: «Здесь кого-то насильно убивали?!» Брызги крови, осколки фарфора на полу и разбитое зеркало – кто бы мог подумать иначе?

Возвращаясь из будущего, Томе еще предстояло выдержать будущий разговор, а сейчас его остановили две знакомые зверолюдки.

— Э-э?! Вы зачем меня тащите? — Ринния и Пурсена схватили парня за руки и потащили, словно обессиленного заключенного, к месту сбора.

— Босс приказал тебя привести, ня, — кошка, непривычно для себя, говорила тише обычного; она была не в настроении.

— Она думает, что ты собирался сбежать, — Пурсена тоже не проявляла особой приветливости, возможно, ей просто не хватало закуски рядом?

— Да я бы ни за что! Я просто собирался, вон, видите, полная сумка, — слова Томы были как горох о стену, просто разлетались в стороны. Ульберт же, не только ухом, но и носом чуял, что-то их подавляло.

С этим «что-то» он и столкнулся спустя несколько минут.

— Ох… — единственное, что вырвалось у Томы, когда он увидел Мари.

Потерянная… нет, сломленная и забытая девушка. Жуткие красные круги под глазами ясно указывали на причину ее состояния.

«Не так. Высохшие слезы – лишь следствие, причина же сейчас радостно делится наставлениями у толпы жаждущих», — Тома был поражен до глубины души этим откровением.

Мари, как только парень появился, окинула его пустым взглядом. Смотрела ли она на него вообще? Что у нее сейчас творилось в голове? О чем она думала? Эти мысли были лишними, но Ульберту никак не удавалось от них избавиться.

Приблизившаяся к нему юная девушка больше не вызывала прежнего ощущения опасности. Она больше не походила на львицу. Хотелось ее пожалеть, возможно, она сама хотела, чтобы ее пожалели, обняли и согрели.

— Не смей, — голос Мари резал слух. Пустые глаза нахмурились, выражая бессилие и боль. Девушка схватила Тому за грудки и… перешла на воротник, поправляя его. — Не смей жалеть меня, — повторила она более четко.

— Но я…

— Молчи, — одного слова было достаточно. Мари перешла от жакета к ремню и штанам, тщательно осматривая внешний вид парня. В ее прикосновениях не было ничего особенного, как могло показаться. Ульберт ощущал в этом некую материнскую черту, словно уставшая мать приводит нерадивое дитя в порядок перед тем, как выпустить его к другим. — На твоем месте должна быть я.

По удивленным темным глазам Томы можно было заключить – юноша не знал.

— Да, — барышне далось это «да» нелегко. Она мотнула головой, вымученно улыбнувшись. — Из нас двоих, он посчитал тебя достойнее.

«Нет! Ты неверно поняла!» — Внутреннее чутье самого невезучего человека взвыло лютым паром, обжигая спину.

— Ты не…!

— Тише, я же просила, — Мари прикрыла ему рот ладонью, после чего щелкнула пальцами, обращаясь к своим подопечным. — Отведите его к Нилрему. Том, будь умницей, помалкивай и не опозорь величайшее чудо нашего времени.

Как только прислужники взяли Ульберта под свою опеку, он, не церемонясь, выкрикнул:

— Ты ошибаешься! Он тебя не бросал! Послушай меня! Нил…

К сожалению, Тому не суждено было стать той соломинкой, за которую хватаются в отчаянии. И причина тому проста – в ней не нуждались.

— Я знаю… — Мари достала из кармана маленькое алое сердечко размером с два ногтя. Инкрустированное в золотую цепочку, оно красиво переливалось на солнечном свету. Эту красоту прижали близко к истинному сердцу. — Я верю…

Мари разжала кулачок, высвобождая цепочку с магической драгоценностью. Кулон в форме сердца оказался там, где ему и положено – на красивой лебединой шее. И все же… Опасность, исходящая от одиночества, казалась тем страшнее, чем дальше от ее глаз удалялась тень кареты.

Она провожала Нилрема на грядущий бой безмолвными словами, мольбой… к кому-то, возможно, даже к богу, и верой в силы, которые направят его ум, смекалку и успех к нужному итогу. Мари готова была поступиться многим, если это принесет реальный результат, если этот результат решит его судьбу в положительном ключе…

Но есть чувства, которые невозможно подавить по великому недоразумению, их не унять ни по приказу короля, ни даже бога. Ноздри Мари уловили запах того, чего она боялась больше огня. Запах ревности, он, как ни странно, пропитывал сырость подвальных помещений, затхлую пыль, землю, мокрую глину, что мешало дышать полной грудью.

Помимо этого, ощущались оттенки чего-то большего, чем просто ревность.

На улице садилось радостное солнце, а гомон провожающих всё ещё не стихал. Но для Мари этот радостный момент нёс в себе озоновый озноб. Из чистого небесного материка выделялась синева — небо уже не было глубоким и синим, оно затягивалось одеялом грозных туч, а в воздухе, как это бывает, нарастало напряжение. Как перед бурей. Уловите же этот унылый мотив: ты, маленький и слабый человек, созерцаешь дивные порывы матушки-природы и понимаешь, чувствуешь запах сырой земли, то напряжение, что создаётся не тобой и контролировать которое банально невозможно. Всё это признаки того предвосхищающего рыка, что прогремит между небом и землёй, когда они со вспышкой ярости сойдутся.

«Нет, это всего лишь глупое видение», — лишь наваждение обиженной особы, разве нет?

В конце концов, Мари всё видела, и то, что ей привиделось, ей совсем не нравилось.