Забытый луг Том 1 Глава 243 У той могилы нет имени (79)

В тот момент, когда он понял прочитанное, грудную клетку сдавило тяжестью, словно он проглотил кусок железа.

С ощущением, будто земля уходит из-под ног, он опустился на пол, прислонив спину к изголовью кровати. Несмотря на туман в голове, его взгляд не отрывался от её дневника.

[Мне кажется, за эти месяцы ты сильно исхудал. Наверняка снова погряз в делах, почти не отдыхая.

Как ты можешь так не беречь себя, хотя сам только и делал, что заботился о моём здоровье?

Зная, что у меня нет на это права, я всё равно хотела подбежать к тебе и выплеснуть всё своё негодование.

Интересно, как бы ты на это отреагировал.]

В выведенных с нажимом буквах читалось еле уловимое раздражение и гнев. Однако следующие строки были написаны уже гораздо спокойнее и упорядоченнее.

[Иногда я представляю, как подхожу к тебе и заговариваю, будто ничего не случилось.

Как ты поживал всё это время?

Ты нигде не ранен?

Работа не слишком тяжёлая?

Почему такие простые вещи даются мне так сложно?

Со мной определённо что-то не так.]

После этой фразы, пропитанной самоиронией, шли пустые страницы — видимо, какое-то время она перестала вести записи.

Записи возобновились с того момента, как он снова отправился в поход.

[Наконец-то наступила осень.

В это время года в Кальморе всегда очень ветрено.

А ты знал? Когда ветер проносится над лугами, я чувствую тот мягкий аромат, что исходил от твоих волос.

Из-за этого, как бы горько и печально мне ни было, я не могу возненавидеть эту землю.]

Он смотрел на эти строки отсутствующим взглядом, перечитывая их снова и снова.

Далее следовали монотонные записи о повседневной жизни.

Большую часть по-прежнему занимали рассказы о Кане, но встречались и краткие заметки о впечатлениях от прочитанных в библиотеке книг или разговорах со служанками.

В них не было ничего особенного, но он упорно вчитывался в каждое слово. Ведь всё это были слова, предназначенные ему.

[Сегодня мы с Каном бегали по лугу. По бескрайней зелёной равнине, всё дальше и дальше.

Сердце колотилось так, будто готово было разорваться, но, странно, мне не было больно. Впервые в жизни я почувствовала радость от того, что живу.

Возможно, Бог послал мне подарок. Решил, что и в моей жизни должен быть хоть один ослепительный миг.

Я рада, что Кан пришёл ко мне.

В день, когда моё дыхание прервётся, я наверняка вспомню этот момент. И то, что в моей жизни всё же существовала радость, подобная небесной.]

Некоторое время он не мог оторваться от страницы. Буквы, выстроенные на бумаге, словно превратились в длинные иглы, вонзающиеся прямо в сетчатку глаз.

Оцепеневав надолго, он наконец дрожащей рукой перелистнул страницу. Дальше шла пустота.

Когда в его голове промелькнула мысль, что, возможно, из-за того волка необходимость вести дневник отпала, перед ним предстала наполовину вырванная страница.

Он молча смотрел на клочок бумаги, который выглядел так, будто его выдрали рукой, и осторожно расправил смятую часть.

На оставшейся половине листа царил хаос из чёрных линий, будто начертанных в исступлении, и беспорядочных пятен чернил. Перевернув её, он увидел буквы, настолько искажённые, что их было почти невозможно разобрать.

Прости, Баркас. Мне так жаль. Пожалуйста, прости меня. Нет, никогда не прощай. Только, молю, не умирай. Лучше бы умерла я. Хочу умереть вот так. Пожалуйста, пусть кто-нибудь убьёт меня. На самом деле я и не хотела рождаться. Прости, что родилась. Прости, что посмела желать тебя.

Несмотря на отсутствие даты, он мгновенно понял, когда это было написано.

С ощущением, будто внутренности выворачивает наизнанку, он задрожал в судороге, ощупывая смятый лист, и перевернул следующую страницу. Дальше ещё долго тянулись такие же размытые и хаотичные записи, но они были настолько залиты чернилами, что прочитать их было невозможно.

Долго вглядываясь в чёрные пятна, похожие на следы крови, он перелистывал страницы одну за другой, пока не показался чистый лист.

Наконец, проступили новые, чётко выведенные строки.

[Картина того, как ты рухнул, захлёбываясь кровью, не стирается из памяти.

Каждую ночь мне снится, как я обнимаю твоё холодеющее тело и кричу.

Если бы Кана не было рядом, я бы наверняка снова совершила какую-нибудь глупость.]

В течение некоторого времени он, как пригвождённый, созерцал это предложение, а затем перевёл взгляд на следующую фразу.

[Может, это и бесстыдно с моей стороны, но я хочу поскорее избавиться от этой боли.

Больше не хочу, чтобы было больно.

Не хочу страдать.

Я молюсь каждый день, чтобы эта любовь умерла.

Чтобы любить тебя лишь до конца сегодняшнего дня.

А завтра пусть эта любовь будет мертва.]

Он почувствовал, как сердце падает в пропасть, и замер.

Рука, державшая дневник, затряслась настолько сильно, что он не мог её контролировать. Его взгляд приковало к строчке в самом низу страницы.

[Но когда наступит утро, я неизменно вспомню твоё лицо.]

Зрение, застланное белой пеленой, начало беспорядочно колебаться.

Холодный пот, стекавший по его лицу, падал на дневник. Он быстро вытер его, но капли продолжали появляться.

Подняв руку, он коснулся щеки. Тёплая влага омывала его лицо и шею. Вытирая её рассеянно, он внезапно осознал, что потоки начинаются из его глаз, и замер.

Слёзы струились и струились, собираясь в его ладонях. Пока он безразлично смотрел на них, его затуманенное зрение начало медленно исчезать.

Наблюдая, как его собственные руки и ноги постепенно распадаются, он поднял голову и оглядел комнату, где начинали сгущаться сумерки.

Галлюцинация, начавшаяся с его собственного тела, уже охватила всё вокруг.

Контуры спальни, медленно растаявшие, теряли свою форму, погружаясь в густой мрак.

Вскоре он остался совершенно один в непроглядной тьме, где ничего не существовало.

Из пустоты мира послышался чей-то крик. Этот звук повторялся в его голове последние несколько месяцев. Этот отчаянный вопль доводил его нервы до предела.

В этот момент чудовищное давление сдавило всё его тело. Тяжело дыша, он упёрся руками в пол. Ощущение было таким, словно нечто огромное живьём пережёвывало его плоть.

Одновременно на него обрушилась неистовая боль, будто все кости и мышцы тела были раздроблены в мелкие осколки, а внутренности перемолоты.

Он скреб пол так, что ломались ногти.

Перед глазами всё стало кроваво-красным от острой боли, словно тысячи острых осколков скребли внутреннюю сторону его черепа. Казалось, вся боль, которую он подавлял до сих пор, прорвалась наружу подобно гигантской волне.

Сквозь разомкнутые губы вырвался звериный рык. Осознав, что этот звук до ужаса напоминает тот отчаянный крик, эхом отдававшийся в его голове, он вскоре рухнул, теряя всякую форму.

Всё, что было построено, словно мираж, рушилось.

Теперь всё, что ему оставалось — это бесконечная, нескончаемая боль…

Только боль.

* * *

На рассвете начался дождь.

Безжизненное тело, долгое время находившееся в оцепенении, медленно повернуло голову, привлечённое шумом капель.

По-видимому, в какой-то момент приходила целительница — возле кровати тлела успокаивающая ароматическая свеча, испуская густой дым.

Пристально глядя на белёсые струйки дыма, тающие в темноте, он вскоре снова опустил взгляд на дневник.

Блуждая по комнате, как призрак, он обыскал все её вещи и в конечном итоге смог найти ещё один дневник, оставленный ей.

Новый дневник был наполнен гневом, печалью и отчаянием, направленными на него.

[Ты убил нашего ребёнка.

Я так умоляла тебя, но ты даже не сделал вид, что слушал. Не прощу. Даже после смерти не прощу.

В этот раз я точно убью свою любовь к тебе. Обязательно убью.

Разорву в клочья, так что и следа не останется. Я непременно это сделаю.]

Далее шли слова упрёка в его адрес. Иногда между ними мелькали фразы, полные глубокого презрения к самой себе и самоиронии.

С чувством, будто он занимается самоистязанием, он перечитывал эти строки снова и снова. Её боль. Её обида. Её отчаяние.

Он поглотил всё это без остатка.