Хоть я и бездарная злодейка: Сказка о том, как бабочка и крыса поменялись местами в девичьем дворе Том 3 Глава 0.5 Пролог

Небо в тот день, как и в течение всей предыдущей недели, было плотно затянуто свинцовыми облаками, из которых лил мелкий, изнуряющий дождь.

— И… что же нам теперь делать…

У подножия крутого склона, среди скудных, истощённых клочков земли, виднелась покосившаяся хижина. Внутри доносились глухие, обессиленные голоса мужчин.

Впалые щёки, гнилые зубы, болезненно иссохшие тела. Свалявшиеся колтунами волосы и грязные лохмотья безошибочно выдавали в них нищих. Собравшись в тесный круг на прогнившей циновке, мужчины то и дело надсадно вздыхали.

— Что делать, что делать… Если эти вымогатели ещё хоть немного повысят налоги, мы просто умрём от голода.

— Зима и так выдалась суровой. Из-за этих проклятых туч солнца не видно, рис гниёт на корню. Если так будет продолжаться, нас добьёт болезнь.

— Значит, Горю, ты на полном серьёзе предлагаешь ввязаться в это дело? В это… самоубийственное предприятие?

Услышав унылые речи своих односельчан, здоровяк Горю, сидевший во главе круга, в сердцах ударил кулаком по полу.

— И это старейшины деревни?! – рявкнул он хриплым басом. – Какая трусость! Мой старший брат погиб. Кто, если не мы, защитит деревню? Поймите же наконец, выход только один. Схватить и наказать Шу Кейгецу – ту самую злодейку, что навлекла на нас беду! Только тогда этот кошмар закончится!

Горю, младший брат покойного старосты Тайрю, теперь временно управлял деревней вместе со своим племянником. Его громоподобный рык сотряс утлую хижину.

Старейшины с лицами, потемневшими от страха, покосились на крошечное окошко. Убедившись, что дождь не утихает, они судорожно сложили ладони в молитве: «О Небеса, молим вас, смилуйтесь».

Жители этой деревни – как и всей Южной провинции, подвластной дому Шу, – отличались вспыльчивым нравом. Вероятной причиной тому была переполнявшая эти земли энергия стихии огня. Легко поддаваясь эмоциям и первобытному страху, они до ужаса боялись проклятий и небесной кары.

Горю тоже хмуро взглянул в окно и, словно пытаясь подавить собственное беспокойство, понизил голос до мрачного шёпота:

— По словам главы округа, эти аномальные холода – гнев Небес. Потому что во Внутренний двор проникла женщина, в которой нет ни капли добродетели истинной Девы. Она осквернила императорский двор! Сами подумайте: с прошлого года, как только Шу Кейгецу стала Девой, Южную провинцию захлестнули бедствия.

— Ты прав. В прошлом году – засуха, в этом – ледяной ад.

— А Благородную супругу Шу – гордость нашей провинции, известную своей красотой и милосердием – внезапно опозорили и изгнали! Налоги нам сейчас завышают, вероятно, потому, что дом Шу навлёк на себя гнев самого Императора. Дальше терпеть нельзя.

— При таком голоде столица обязана присылать пайки с кашей, а до нас не доходит ни зернышка. Неужели продовольствие урезали тоже из-за этой паршивки Кейгецу?

Поддакивая возмущённым односельчанам, Горю веско кивнул:

— Глава округа сказал то же самое.

— И поэтому именно мы должны стать орудием Небес и наказать эту наглую девку! Тогда тучи рассеются, и на наши поля вновь прольётся солнце. А в награду за грязную работу нам наполовину снизят налоги – так было сказано в послании.

— Наполовину…

Взгляды стариков мгновенно изменились. В них вспыхнул голодный блеск. Жизнь здесь всегда балансировала на грани, но засуха и холода окончательно загнали их в угол.

— Половина налогов – это настоящее спасение.

— Но поднять руку на знатную Деву… за такое и впрямь может обрушиться небесная кара.

— И кто из нас согласится на такое гиблое дело?

Ради спасения от голодной смерти они готовы были ухватиться за предложение чиновника. Но брать на себя грех и марать руки они боялись – первобытный ужас перед божественным возмездием парализовал их волю.

Видя, что старейшины продолжают трусливо жаться друг к другу, Горю раздражённо щёлкнул зубами и перевёл тяжёлый взгляд в тёмный угол хижины.

— Эй, Унран. Скажи-ка своё слово. В конце концов, мой старший брат считал тебя преемником.

В дальнем углу, прямо на сырой, утоптанной земле, лежал молодой парень. На вид ему едва исполнилось двадцать.

Как и все здесь, он носил жалкие лохмотья. Волосы были небрежно подстрижены, но верхнюю часть выгоревших на солнце рыжевато-каштановых прядей он собирал в тугой хвост на затылке. Эта причёска открывала смуглое, хищно-красивое лицо – то самое лицо, из-за которого местные женщины невольно сворачивали шеи ему вслед.

— А мне какое дело? Пусть дядя руководит.

Закинув руки за голову и откровенно скучая, он лениво жевал тонкую травинку, всем своим видом напоминая типичного деревенского разгильдяя. Бросив эту фразу, Унран нехотя перевернулся на бок и окинул стариков насмешливым взглядом.

— Вы же сами потом будете исходить желчью, если я всё решу за вас.

Наткнувшись на его ледяную, пропитанную ядом усмешку, мужчины разом вспыхнули.

— Да как ты смеешь так с нами разговаривать, щенок?!

— И с чего покойный Тайрю так возился с ним, словно с родным сыном?!

— Это была роковая ошибка нашего глупого старосты. Если подумать, может, вся эта чертовщина и началась в тот день, когда он притащил в деревню этого грязного полукровку…

Тьфу!

Унран резко опустился на землю и выплюнул травинку точно под ноги старейшинам. Те моментально осеклись и попятились.

Да, парень был всего лишь местным изгоем. Но все прекрасно знали: если разозлить этого отморозка, пощады не будет. В свои двадцать лет он превосходил любого мужчину в деревне не только стальными мышцами, но и пугающе изворотливым, жестоким умом.

— …

Унран прищурился, ритмично постукивая пальцем по колену подогнутой ноги. Старики невольно затаили дыхание.

— …Итак, — внезапно нарушил он звенящую тишину. — Мы потребуем письменную гарантию.

— Чего? — Горю и остальные тупо уставились на него, не поспевая за ходом его мыслей.

Унран небрежно стряхнул комья земли с лохмотьев и поднялся во весь рост.

— Расписку с печатью. Заставим главу округа черным по белому написать: «Я, такой-то, официально поручаю это дело жителям деревни. И обязуюсь снизить налоги вдвое». Иначе, если план провалится, этот хлыщ умоет руки, а нас, деревенский мусор, тут же пустят в расход как козлов отпущения.

— А… Ох…

— Читать я умею, так что подсунуть фальшивку он не сможет. Ха-ха. Не зря говорят, что грамота спасает жизни. Чудесное подспорье для качественного шантажа.

Его и без того узкие глаза превратились в щелочки. Унран жестко уставился на чернильные тучи за мутным оконцем.

— Шу Кейгецу. Выпустить кишки одной зажравшейся бабе, чтобы спасти всю деревню от голодной смерти. Охренительная сделка. Ладно, я возьмусь за это. Сделаю всю грязную работу вместо вас, безмозглых трусов.

Когда он снова обернулся к землякам, его красивое лицо искажала плотоядная, издевательская ухмылка.

— И чего вы так трясётесь? Подумаешь, пустить по кругу какую-то Деву! Сорви с бабы шелка – и она ничем не отличается от портовой шлюхи. Даже эти высокомерные, напудренные столичные фифы, стоит их как следует прижать, мигом раздвигают ноги и скулят от удовольствия. Бабы – все они одинаковые куски мяса.

— У-Унран, ты спятил?! Что ты несёшь?!

— Кишка тонка взять её силой? — оскалился парень. — Тогда, может, просто забьём её камнями? Сломаем рёбра, обкорнаем волосы, окунем головой в выгребную яму – или от этого вы тоже обоссытесь от страха?

Унран откровенно глумился, с презрением глядя на побелевшего Горю.

— Какие мы, однако, нежные. А ведь эти ублюдки проделывают с нами то же самое изо дня в день.

В лачуге повисла мёртвая тишина. И сквозь неё, словно ядовитый газ, медленно просочился вкрадчивый голос Унрана.

— Пока мы жрали грязь и вылизывали сапоги столичной мрази, Шу Кейгецу купалась в золоте и вытирала о людей ноги. Пока мы надрывали спины и харкали кровью на этих проклятых камнях, она втирала в свою нежную кожу дорогущие масла. Когда мы, голодные, измождённые, загнанные в скотские условия, закапывали трупы наших матерей и детей… как вы думаете, в каких шёлках и на чьих костях плясала эта высокородная Дева?

— …

Его слова, словно ржавые мясницкие крючья, вырвали из душ этих людей самую первобытную боль и ненависть.

Здесь собрались те, кому нечего терять. Люди, раздавленные нескончаемыми тучами, задушенные налогами, медленно сходящие с ума от голода. Многие своими руками похоронили родных, умерших от истощения.

Суеверные и забитые, они до дрожи в коленях боялись проклятий. Но перенаправить этот страх, превратив его во всепоглощающую, слепую классовую ненависть к аристократии, оказалось проще, чем поднести горящий факел к сухой соломе.

— Издыхать от голода, жрать презрение, гнить в канаве, как мусор. Мы просто отплатим ей той же монетой. Сделаем с ней то, что эти твари десятилетиями делают с нами. И с какой это радости за справедливость нас должна покарать небесная кара? Вы совсем мозги пропили?

Унран злобно сплюнул сквозь зубы и изогнул губы в магнетической ухмылке.

Родись этот парень в столице – с такой дьявольски привлекательной улыбкой он без труда разбил бы сотни сердец в театрах Внутреннего двора.

— Давайте-ка наглядно, с огоньком, объясним этой высокородной дряни, каково живётся простому народу на самом дне.

Сверкнув рыже-карими, по-волчьи дикими глазами – визитной карточкой выходцев из Южной провинции, — Унран тихо, раскатисто рассмеялся.