Рыцарь, живущий одним днём Том 1 Глава 991 Восстановление, повторение, чистота

«Не думал, что он выскочит наружу с таким восторгом…»

Бальмунг смотрел на графа и диву давался: старик вёл себя словно мальчишка, весь год дожидавшийся праздничного подарка.

«Даже когда Её Величество жаловала ему меч и щит, он так не сиял…»

Впрочем, у каждого свои ценности и свой взгляд на мир. Да и понять маркграфа было нетрудно:

«При виде этого парня кровь и впрямь закипает в жилах. Хотя нестись в драку с первого взгляда — замашка скорее какого-то извращенца…»

Энкрид обладал редким свойством: стоило посмотреть на него в деле, как руки сами начинали чесаться от желания сойтись на клинках. А уж для маркграфа, застрявшего в глуши на краю державы, эта встреча была вдвойне желанной: если сам Бальмунг был вольным бродячим псом, то Гейнер Эпок — сторожевым, прикованным у ворот.

Впрочем, сравнивать благородных рыцарей с псами на людях никто бы не стал.

— Его величают графом Коти именно за такие повадки? — поинтересовался на ходу Кранг.

Позади монарха мелькала широкая спина великана, увлечённо рубящегося с Ремом: щит встречал сталь, лезвие било в ответ. Король не был искушён в тонкостях фехтования, а потому наблюдал за их простыми движениями без лишних мыслей.

Сериана тоже бросила взгляд на ристалище:

— В землях Империи говорят так: ты станешь признанным рыцарем лишь тогда, когда тебя признает маркграф.

Причуда была вздорной, но граф отдавался ей с такой искренней страстью, что с ней смирились все без исключения. Даже Её Величество лишь понимающе кивнула в ответ:

«Пусть забавляется, раз ему в радость. Тем более что делает он это превосходно».

Заслужить одобрение императрицы было делом непростым. Уже одно это говорило о том, сколько сил граф Коти вкладывал в своё увлечение: он даже вывел собственное мерило рыцарской доблести.

— Любопытно послушать, — оживился Кранг.

Сериана вновь с удивлением посмотрела на короля: этот венценосец отбросил в сторону политические условности и выгоду, выказывая чистый, незамутнённый интерес. Словно обычный путник, услышавший добрую сказку! А ведь этот человек только что переступил рубеж Империи: очутился во владениях потенциального врага, где на него с порога набросился один из генералов-хранителей границы!

«И ведь ни тени тревоги…»

Он удивился габаритам великана, но страха не выказал вовсе. Сериана намеренно умолчала о породе маркграфа, надеясь увидеть смятение на лице государя, но расчёт провалился. Разве король не догадался о её мелкой женской мести? Разумеется, догадался.

«И всё же не стал упрекать…»

Просто пропустил мимо ушей: истинный государь не разменивается на мелочи. Пожалуй, именно это и называли размахом души.

— Тех, кто едва ступил на рыцарскую стезю, граф Коти зовёт незрелыми… сырыми, ещё не окрепшими юнцами, — пояснила Сериана.

— Весьма образно.

— Молодые рыцари обижаются, но граф остужает их пыл силой, а уязвлённые бойцы изо всех сил стремятся доказать свою состоятельность. Это отлично подстёгивает их рвение.

Сериана мягко улыбнулась. Красоты этой женщине было не занимать, но Кранг перевёл взор на Бальмунга:

— Полагаю, и вам довелось пройти через руки этого графа Коти?

— Пришлось разок-другой размять старика, — отозвался громила. — После незрелого идёт зрелый боец, а за ним — матёрый. Меня он назвал матёрым.

Незрелый, зрелый, матёрый…

Рыцарский путь делился на три ступени. Крангу эти слова живо напомнили наставления Энкрида о начальном, среднем и высшем рангах.

— В узком кругу граф обмолвился, что и среди матёрых есть свои различия, но на этой ступени каждый уже идёт собственной дорогой, достигнув вершин по-своему, — добавила Сериана.

— Вы весьма осведомлены, госпожа Вершительница.

Неужто сановница интересовалась тонкостями фехтования? Физической немощью она не страдала, но и следов суровой воинской муштры на ней заметно не было — именно поэтому гвардейцы подпускали её к Крангу без опаски.

Чего нельзя было сказать о юной убийце с двумя косичками: между ней и государем неотступной тенью неизменно маячил Заксен.

— Ради беспристрастности граф составил целый трактат со своими суждениями и разослал списки по всем орденам, — пояснила Сериана.

«Так он взялся за это дело со всей серьёзностью…»

Кранг невольно проникся уважением к маркграфу: люди, всецело посвятившие жизнь одной-единственной мечте, всегда заслуживали почтения.

«Энки этот старик наверняка придётся по душе…»

И повадками, и ратными делами, и самим взглядом на мир.

— Незрелый рыцарь, зрелый и матёрый… Всего три ступени, выходит? А выше ничего нет?

— Выше, по словам графа, лежит предел, о котором он не смеет судить. А потому для той ступени названия нет.

Кранг не умел читать силу рыцарей по одному лишь взгляду, а потому в его груди шевельнулось живое любопытство:

«Энки… На какой же ступени стоишь сейчас ты?..»

***

Схватка за крепостными воротами набирала обороты.

Рождённый великаном, граф сумел обуздать дикую кровь и снискал прозвище Коти: он был чудаком, оттачивавшим мастерство ради выбора лучшего рыцаря года. В глухой обороне, уклонениях и блоках он уподоблялся крепостным вратам, которые оберегал, за что его звали ещё и Рыцарем Стальных Врат.

Топор Рема весело гулял по кованой плоскости круглого щита. Но рубить напролом было нельзя: стоило открыться, как граф отжимал лезвие ребром щита и выбрасывал тесак в образовавшуюся брешь. Каждое движение великана было выверено с пугающей точностью. Впрочем, Рем получал от этого искреннее удовольствие:

«А ведь это…»

В чём-то бой напоминал спарринги с командиром. Но увлекаться так же, как в схватках с Энкридом, не стоило:

«Не ровен час — прирежу ненароком…»

Рем остудил боевой раж: каким бы крепким ни был старик, переступать черту не годилось. Рубанув зажатым в правой руке топором по широкой дуге, варвар врезал по щиту и пружинисто отскочил назад.

— Великолепно, — сдержанно восхитился наблюдавший за боем Темарес.

Дело было не только в силе: самообладание Рема заслуживало высшей похвалы. Будучи драконидом, Темарес видел души насквозь — по части проницательности мало кто на свете мог потягаться с его породой. В каком-то смысле этот чешуйчатый юноша был прирождённым мастером Классического стиля.

Граф Коти замер: над кромкой щита виднелись лишь его жёлтые глаза. Воин не двигался, но вокруг его исполинской фигуры сгустилось осязаемое Давление. С каждым выдохом от щита поднимались струйки горячего пара: великан остановился лишь потому, что мгновенно разгадал замысел противника. Варвар намеренно оборвал поток боя.

— Чего застыл? Мы ведь только вошли во вкус! — с досадой протянул граф.

— Продолжили бы — я бы тебе руку ненароком оторвал, дед. Считай, пожалел тебя, — ухмыльнулся Рем.

Граф зашёлся утробным, громоподобным хохотом: смех великана напоминал гулкое эхо в глубине пещеры — от одного звука дрожал воздух. Маркграф знал, что варвар не бросает слов на ветер, хотя в поединке столь матёрых бойцов исход можно было узнать лишь в самом конце.

— Отлично сработано, Рем, — Энкрид поднял большой палец, одобряя выдержку товарища: варвар не стал доводить дело до греха и оставил самый лакомый кусок своему командиру. Словно оторвал крошечный ломоть от мясного ребра на пробу, а остальное приберёг для другого.

— Ты ведь сзади так пыхтел, словно очередь за хлебом занял! Куда мне было деваться? — фыркнул Рем.

Мечник действительно с самого начала не сводил с графа жадного взгляда. В жажде драки Энкрид превосходил любого на континенте; впрочем, для него это была не драка, а постижение таинств меча. Для Рема разница была невелика.

— Мой наречённый ни капли не изменился… — тепло улыбнулась Синар.

Великую сагу о возвращении эльфийки завершить не удалось, но путешествие всё равно выходило на славу: шагать бок о бок с Энкридом было отрадно, да и наглую лисицу, вившуюся подле жениха, удалось ловко отвадить.

Эстер не думала ни о чём постороннем: обретя душевный покой, чародейка привычно перебирала в уме плетения чар. В чём-то она была таким же упрямым однолюбом, как и мечник: дела «Астрейла» и козни демонов её не заботили:

«Умереть, живя вот так?..»

Нет, умирать ей больше не хотелось: у неё появилась мечта. Но чародейка знала: полезнее делать то, что должно сегодня, чем изводить себя страхом перед завтрашним днём. Эту истину открыл ей Энкрид. И сейчас этот человек вновь оставался верен себе.

— Передохнёшь? — с нетерпением в голосе поинтересовался Энкрид.

Граф мотнул головой:

— В самый раз!

Иным бойцам требуется как следует размять кости, чтобы разогнать кровь и в полную силу пробудить Волю: сам граф сравнивал это состояние с раскалённым в горне железом, а другие попросту говорили, что он долго запрягает, да крепко бьёт.

Энкрид вскинул клинок. Словно по негласному уговору, бойцы одновременно шагнули навстречу друг другу. В ту же секунду меч «Сегодня» с гулким звоном обрушился на щит:

БАМ!

Поединок затянулся. Они рубились до самого заката. Поначалу адъютанты маркграфа бдительно дежурили вокруг площадки, но когда Рем зевнул и бросил: «Эти двое до утра ковыряться будут», офицеры с чистой совестью ушли в крепость. Лишь один воин — тот самый рыцарь, которого Энкрид скрутил ночью, — остался до конца, не сводя глаз с поединка.

— А с тобой и впрямь чертовски весело, парень! — выдохнул граф, когда на тёмном небе зажглись две луны. Схватка наконец подошла к концу.

— Это ведь не Уске… Что это за сила? — спросил Энкрид. Мечник не выглядел измотанным, хотя усталость давала о себе знать.

— Умение дробить Волю, расходовать её по крупицам и восстанавливать ровно столько, сколько нужно в бою, — охотно пояснил граф. — А когда сил не хватает — держаться на одной лишь крепости тела. Уске — не единственный ответ. На континенте твердят лишь об Уске да Индулесе, но Уске слишком туманно и опасно. Поэтому Империя проложила иной путь.

Граф говорил веско, со знанием дела:

— Рестаурацио… Что значит «Восстановление». Если не дано черпать из бездонного колодца Уске, научись собирать расплёсканную воду обратно в кувшин. Иными словами — восстанавливать Волю прямо посреди сечи.

Энкрид жадно внимал каждому слову.

— Овладеешь Рестаурацио — шагнёшь к Итеруму. Итерум позволяет вернуть силу в исходное русло, словно черпаешь Волю заново с самого начала. А доведёшь Итерум до блеска — откроется Эновацио.

— Эновацио?..

— Миг, когда твоя Воля полностью перерождается. Слыхал про такое?

«Неужто это и есть путь к Индулесу?..»

— Сейчас во всей Империи этой ступени достиг лишь один-единственный человек, — продолжал маркграф. — Остальным до него как до луны. Хотел бы с ним встретиться?

Энкрид согласно кивнул: ответ был очевиден.

— Но это отличается от Индулеса?

— Индулес требует изменения формы и свойств… Там полно своих премудростей и тонкостей.

Граф был не просто великаном — он был исследователем фехтования, ничуть не уступавшим Руагарне:

— Впрочем, сам я в эти дебри не лезу.

Маркграфу было куда милее оценивать бойцов, выстраивать их по ранжиру и стравливать в честных поединках: звериную кровь великанов следовало держать в узде, иначе запертая ярость разорвала бы его изнутри. Игра в оценку рыцарей помогала находить выход этой стихии.

— Сказывают, ступень Эновацио меняет саму чистоту Воли, — добавил граф с улыбкой. — Сам я до неё не дошёл, так что судить не берусь.

«Чистота Воли…»

Услышав эти слова, Энкрид невольно вспомнил златовласого мечника, встреченного на границе Скверны:

«Его движения были невероятно быстрыми… Он разительно отличался от всех, кого я видел».

Ярче всего эта разница проявлялась в скорости реакции: даже рыцари, слывущие живыми бедствиями, не могли угнаться за его выпадами:

«Если бы я погиб там… Я до сих пор бился бы в тисках того дня?..»

Или то, что он сумел шагнуть дальше, следует считать новой великой возможностью?

Кто знает. Ворошить минувшее без конца — дурная затея: прошлое должно оставаться в прошлом. Мечник сосредоточился на настоящем. Энкрид закрыл глаза и вновь прокрутил в памяти слова великана: путей к постижению Воли существовало великое множество, и этот старик только что приоткрыл перед ним новую дверь.

— Захватывающе…

— И не говори! — осклабился граф.

Два полоумных мечника с искренней радостью улыбнулись друг другу.

— На сегодня хватит, отдыхай. Дорога выдалась неблизкой, да и в землях Империи ты впервые.

Сказать по совести, усталости с дороги не было и в помине, да и предлагать сегодня отдохнуть после такой шумной потехи было уже поздновато, но первый день в Империи подошёл к концу. Они рубились так самозабвенно, что даже не заметили, как догорел закат. Граф отлично понимал, что в этой схватке молодой гость во многом поддавался старику.

— Пожалуй, выберу тебя, — обернувшись у ворот, произнёс граф Коти. — Завтра я погляжу на эльфийку и драконида, но… да, Рыцарем этого года станешь ты.

Бросив эти слова, великан развернулся и скрылся в темноте цитадели.